— А ну отошла от двери! Живо! — Сергей с силой ударил ладонью по дверному полотну, отчего металл глухо вибрировал. Его лицо, потное и красное после рабочего дня и подъема на пятый этаж, исказилось в гримасе бешенства. Он не просил, он приказывал, наваливаясь всем весом на преграду, которую собой представляла его жена.
Алина стояла в проеме, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, колючая злость, застрявшая в горле, как рыбья кость. За спиной Сергея, на лестничной площадке, переминалась с ноги на ногу Тамара Петровна. Рядом с ней сиротливо стоял старый, перевязанный бельевой веревкой чемодан, который Алина полчаса назад выставила за порог. Свекровь не выглядела испуганной или несчастной. Она поправляла сбившийся набок берет и смотрела на невестку с тем особенным выражением брезгливого превосходства, с каким смотрят на таракана, выползшего на обеденный стол.
— Я сказала, что она сюда не войдет, — процедила Алина, глядя мужу прямо в глаза. — Чемодан там. Лифт работает. Пусть едет на вокзал.
— Ты совсем берега попутала? — Сергей рванул ручку на себя, и Алина, не удержавшись, сделала шаг назад. Этого хватило. Муж тут же вклинился в образовавшуюся щель, грубо оттесняя её плечом к вешалке. — Мама, заходи! Не слушай эту дуру.
Тамара Петровна, тяжело вздохнув, подхватила свой баул. Колесики чемодана прогрохотали по кафелю прихожей, оставляя грязные следы от уличной слякоти. Она вошла так, словно возвращалась в свой личный дворец после утомительной прогулки, и тут же, не разуваясь, прошла вглубь коридора.
— Сереженька, ты посмотри на неё, — голос свекрови был спокойным, даже будничным. — Я ведь только о здоровье пеклась. А она мне вещи в подъезд швыряет. Разве так поступают нормальные женщины? Истеричка, чистой воды истеричка. Я же говорила тебе, сынок, еще пять лет назад говорила…
Алина захлопнула дверь, отрезая путь к отступлению. Внутри неё всё клокотало. Она посмотрела на мужа, который уже стягивал куртку, бросая её прямо на пуфик, игнорируя вешалку.
— О здоровье? — тихо переспросила Алина, чувствуя, как пульс бьет в висках. — Ты хоть знаешь, что она сделала, пока я была на работе? Ты заходил в ванную?
— Да мне плевать, что она сделала! — рявкнул Сергей, развязывая шнурки. — Это моя мать! Она приехала к нам в гости!
— В гости на неделю! — Алина повысила голос, перекрикивая шум воды, который Тамара Петровна уже включила на кухне, по-хозяйски начав мыть руки. — А она здесь сидит третий месяц! Но сегодня был край, Сережа. Я прихожу домой, хочу умыться, а на полке пусто. Знаешь, где мои кремы? Знаешь, где сыворотка, на которую я отложила с премии? В мусоропроводе!
Сергей выпрямился, глядя на жену тяжелым, мутным взглядом. Он явно не видел проблемы.
— Ну выкинула и выкинула. Подумаешь, банки. Купишь новые.
— Новые? — Алина задохнулась от возмущения. — Там косметики на тридцать тысяч! А знаешь, что стоит вместо них? Хозяйственное мыло! И детский крем «Лисичка»! Потому что твоя мать решила, что в моих баночках, цитирую, «химия, которая вызывает рак мозга и бесплодие». Она выгребла всё, Сережа! Мой шампунь, мой гель для умывания, маски для волос. Всё полетело в помойку, потому что Тамара Петровна прочитала какую-то чушь в газете «Здоровый пенсионер»!
— Мама желает нам добра, — тупо повторил Сергей, проходя мимо неё на кухню. — Она старый человек, у неё свои тараканы. Могла бы и промолчать, не обеднела бы. Зато мать бы не нервничала.
Алина догнала его в коридоре, схватила за рукав рубашки и резко дернула на себя. Ткань затрещала. Сергей остановился и медленно, с угрозой повернул голову.
— Я выгнала твою мамашу, потому что она начала указывать, как мне жить! А ты возвращаешь её обратно?! По-твоему, мама здесь главная, а я должна молчать?! Если ты выбираешь её капризы вместо моего спокойствия, то живи с мамой, а я подаю на развод! — кричала жена, блокируя собой проход на кухню.
В квартире стало тихо. Только шум воды из крана нарушал эту паузу. Сергей смотрел на Алину сверху вниз. В его глазах не было ни понимания, ни сочувствия. Там было лишь раздражение мужчины, которому мешают спокойно поужинать после смены.
— Ты рот-то закрой, — произнес он негромко, но от этого тона у Алины по спине пробежал холод. — На развод она подаст. Напугала. Кому ты нужна, кроме меня? А мама — это святое. Жен может быть хоть десяток, а мать одна. Запомни это раз и навсегда.
Из кухни выглянула Тамара Петровна. Она уже успела переодеться в свой засаленный халат, который привезла с собой, и теперь вытирала руки вафельным полотенцем — тем самым, которое Алина повесила только для гостей.
— Сережа, садись кушать, — пропела она, полностью игнорируя присутствие невестки. — Я там супчик сварила, пока эта… гуляла. Наваристый, на косточке, как ты любишь. А то ходишь бледный, одни салаты жуешь. Мужику мясо нужно, сила нужна.
Сергей грубо оттолкнул Алину плечом, так что она ударилась лопаткой о дверной косяк. Боль была резкой, но отрезвляющей. Он прошел на кухню, сел за стол и с грохотом придвинул к себе тарелку.
— А ты, — он указал ложкой на Алину, стоявшую в дверях, — сейчас зайдешь сюда, встанешь перед матерью и извинишься. Скажешь спасибо за заботу. Иначе можешь собирать свои манатки и валить на все четыре стороны. Квартира, кстати, на меня записана, если ты забыла.
Алина смотрела на этих двоих. На мужа, который жадно, прихлебывая, ел жирный суп, и на свекровь, которая стояла над ним, сложив руки на животе, и торжествующе улыбалась уголками губ. Тамара Петровна победила. Она вернулась, и теперь её власть в этом доме стала абсолютной.
— Садись, сынок, садись, — приговаривала свекровь, подвигая к нему хлебницу. — А хлеб-то какой черствый она покупает… Ничего, я завтра оладушек напеку. На сале.
Алина молчала. Внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Механизм, который отвечал за терпение, за попытки сгладить углы, за желание сохранить семью, просто рассыпался в пыль. Она медленно выдохнула, расправила плечи и, не сказав ни слова, развернулась и пошла в спальню.
— И дверь закрой! — крикнул ей вслед Сергей с набитым ртом. — Чтобы я тебя не видел, пока не поумнеешь!
Алина вошла в комнату. В нос ударил запах старых вещей и лекарств — Тамара Петровна оккупировала их спальню с первого дня, выжив молодых на диван в гостиной. На кровати Алины, на её дорогом шелковом покрывале, валялись рейтузы свекрови и стопка газет. Алина подошла к шкафу. Её движения были четкими, лишенными суеты. Она достала большую спортивную сумку.
Запах корвалола смешался с тяжелым, маслянистым духом пережаренного лука и свинины. Эта смесь ароматов мгновенно заполнила кухню, вытесняя привычный запах свежесваренного кофе и цитрусового освежителя, который так любила Алина. Теперь здесь пахло старостью, болезнью и дешевой столовой.
Алина стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Она не ушла в комнату сразу, словно какая-то невидимая сила заставляла её досмотреть этот спектакль до конца. Ей нужно было убедиться, что всё происходящее — реальность, а не дурной сон.
Тамара Петровна сидела во главе стола — на месте, где обычно сидел Сергей. Перед ней стояла рюмка с мутной белесой жидкостью. Она не стонала, не хваталась за сердце картинно, как это делают плохие актрисы. Нет, она действовала с достоинством оскорбленной королевы. Методично, каплю за каплей, она отсчитывала лекарство, шевеля губами при счете.
— Тридцать… Тридцать одна… — шептала свекровь, и в тишине кухни этот шепот звучал громче крика. — Сердце, Сережа, оно ведь не железное. Оно у меня одно.
Сергей сидел напротив, низко склонившись над тарелкой. Он ел быстро, жадно, отламывая большие куски черного хлеба и макая их прямо в жирную, оранжевую жижу, которую мать называла «настоящим борщом». По подбородку мужа текла струйка бульона, но он не замечал её, полностью поглощенный едой.
— Вкусно, мам, — прочавкал он, не поднимая головы. — Сто лет такого не ел. Алина вечно какую-то траву готовит, пароварки эти, брокколи… Тьфу. Нормальной еды в доме не найдешь.
— Вот и я говорю, сынок, — Тамара Петровна выпила лекарство залпом, даже не поморщившись, и тут же принялась за нравоучения. Её голос окреп, налился менторской сталью. — Я сегодня полезла в шкафчик с крупами. Думала, гречки тебе сварю. А там! Боже мой, Сергей, там же срач! Пакеты открытые, всё вперемешку, рис рассыпан. Я, конечно, всё выбросила. Нельзя так жить. Это антисанитария. Я там всё с хлоркой промыла.
Алина смотрела на шкаф над плитой. Дверцы были распахнуты. Полки действительно сияли девственной, химической чистотой. Там не было её запасов киноа, не было банок с дорогим чаем, которые она привозила из поездок, не было набора специй. Всё это, очевидно, отправилось вслед за косметикой. В мусорное ведро.
— Ты слышишь, что мать говорит? — Сергей наконец оторвался от тарелки и повернулся к жене. Его лицо лоснилось от пота и жира. Взгляд был мутным, сытым и злым. — У тебя в шкафах бардак. Мать целый день убиралась, спину гнула, пока ты в офисе бумажки перекладывала.
— В моих шкафах был порядок, — ледяным тоном произнесла Алина. — Это был мой порядок. И мои продукты.
— Твои? — Тамара Петровна усмехнулась, аккуратно вытирая губы салфеткой. — Деточка, в семье нет «твоего» и «моего». Есть общее. А раз ты хозяйка никудышная, то не грех и поучиться у старших. Я вот смотрю на тебя и думаю: и за что мой сын тебя терпит? Ни приготовить, ни убрать, ни мужа встретить с улыбкой. Только гонор один.
Сергей громко рыгнул, не стесняясь, и отодвинул пустую тарелку. Он чувствовал прилив сил. Еда, материнская поддержка и ощущение собственной правоты пьянили его лучше алкоголя. Он вальяжно откинулся на спинку стула, заложив руки за голову, и посмотрел на Алину как барин на провинившуюся служанку.
— Знаешь, Алин, я тут подумал, — начал он, ковыряя в зубах ногтем. — Мама права. Ты совсем распустилась. Забыла, кто в доме мужик, кто деньги зарабатывает, а кто должен уют создавать. Я прихожу домой и хочу видеть заботу, а не твою кислую рожу и скандалы из-за паршивого крема.
— Я тоже работаю, Сергей. И зарабатываю не меньше твоего, — напомнила она, хотя понимала, что аргументы здесь бессильны. Перед ней сидели два человека, живущих в совершенно другом измерении.
— Не перебивай! — он хлопнул ладонью по столу, отчего ложка в пустой тарелке подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Я не договорил. Ты сегодня перешла черту. Ты выставила мою мать за порог. Ты оскорбила её. Ты заставила пожилого человека стоять на лестнице как бомжа.
Тамара Петровна скорбно поджала губы и кивнула, подтверждая каждое слово.
— Мама — это святое, Алина, — продолжал Сергей, и в его голосе появились фанатичные нотки. — Жен может быть много. Хоть каждый год меняй. А мать у меня одна. Она меня родила, она меня вырастила. И если ты думаешь, что я позволю какой-то там жене открывать рот на мою мать, ты глубоко ошибаешься.
Он встал. Стул с противным скрежетом проехал по плитке. Сергей подошел к Алине вплотную. От него пахло чесноком и потом. Он нависает над ней, пытаясь задавить морально, превратить в ничто.
— Значит так, — он ткнул пальцем в сторону Тамары Петровны, которая сидела с видом судьи, выносящего смертный приговор. — Сейчас ты подойдешь к маме. Встанешь на колени. Да-да, на колени, не смотри на меня так. Поцелуешь ей руку и попросишь прощения за всё. За чемодан, за свои истерики, за то, что ты плохая хозяйка.
Алина смотрела на него не мигая. В её голове было пусто и звонко. Она видела каждую пору на его носу, видела застрявший кусочек укропа между зубами, видела торжество в глазах свекрови. Это был не её муж. Это было какое-то чужое, враждебное существо, сбросившее маску.
— А если не извинюсь? — спросил она тихо, почти шепотом.
— А если нет, — Сергей наклонился к самому её уху, — то уматывай отсюда. Прямо сейчас. Мне такая жена не нужна. Мне нужна женщина, которая уважает мою семью. Выбор за тобой. Или ты сейчас же ползаешь перед матерью и замаливаешь грехи, или вон из моего дома.
Тамара Петровна демонстративно положила руку на край стола — рыхлую, унизанную дешевыми кольцами кисть. Она ждала. Она была готова принять покаяние, чтобы потом всю оставшуюся жизнь напоминать невестке об этом моменте унижения.
— Ну? — поторопил Сергей. — Я жду. Мама ждет.
Алина перевела взгляд с руки свекрови на лицо мужа. В её глазах не было страха. Там застыло что-то другое — холодное, мертвое, окончательное. Она поняла, что этот момент — точка невозврата. Пропасть, через которую невозможно построить мост.
— Я тебя услышала, — сказала она ровным голосом, в котором не было ни одной живой эмоции.
Она развернулась на каблуках, четко, по-военному, и вышла из кухни. Спина её была прямой, как струна. Вслед ей полетел разочарованный вздох свекрови и насмешливое хмыканье мужа. Они думали, что она пошла плакать. Они думали, что сломали её. Они ошибались.
В спальне было тихо и душно. Окно, которое Алина всегда оставляла на микропроветривании, теперь было наглухо закрыто — Тамара Петровна панически боялась сквозняков, считая их причиной всех бед, от насморка до артрита. Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным запахом «Корвалола» и нафталина, исходившим от старых кофт свекрови, развешанных на спинках стульев.
Алина стояла посреди комнаты и смотрела на свою кровать. Точнее, на то, во что она превратилась. Её любимое покрывало из египетского хлопка было сбито в ком, а поверх него валялись несвежие рейтузы Тамары Петровны, стопка газет «Вестник ЗОЖ» и надкусанное яблоко, уже начавшее темнеть на срезе. Этот натюрморт вызывал не боль, а брезгливость. Словно в её личное, интимное пространство вторглись грязными сапогами.
Из кухни доносились приглушенные голоса. Они были веселыми.
— Сереженька, а давай комод переставим к окну? — долетал довольный голос свекрови. — Там свет лучше падает. А то эта… поставила его в углу, ни к селу ни к городу. И шторы эти темные надо снять, повесим тюль, у меня есть, еще советский, крепкий.
— Да переставим, мам, не вопрос, — лениво отвечал Сергей. — Сейчас она проревится, придет прощения просить, и займемся. Пусть знает свое место.
Алина криво усмехнулась. Внутри неё включился холодный, расчетливый калькулятор. Эмоции, которые еще десять минут назад грозили разорвать грудную клетку, исчезли, уступив место ледяной ясности. Она подошла к шкафу-купе и рывком распахнула дверцы.
Она не стала бросать вещи в сумку как попало. Нет, она действовала методично, как хирург или сапер. С верхней полки был извлечен большой дорожный чемодан на колесиках. Алина раскрыла его на полу и начала укладывать одежду. Блузки, джинсы, платья — всё летело в бездонное нутро чемодана ровными стопками. Она не плакала над любимым свитером, который подарил Сергей. Она просто оценивала его стоимость и функциональность.
Заполнив основной отсек, она перешла к более важным вещам. Шкатулка с украшениями. Там не было бриллиантов, но было золото, подаренное родителями, и качественная бижутерия, купленная на её собственные бонусы. Щелчок замка — и шкатулка отправилась в ручную кладь.
Затем взгляд Алины упал на тумбочку. Дорогой увлажнитель воздуха, который она купила месяц назад, чтобы спасаться от сухости батарей. Тамара Петровна называла его «адской машиной, разводящей плесень». Алина выдернула шнур из розетки, вылила воду в цветок, стоящий на подоконнике, и упаковала прибор в коробку, которую, к счастью, не успела выбросить.
Теперь кровать. Алина подошла к ней и брезгливым движением, двумя пальцами, подцепила рейтузы свекрови. Она не швырнула их в лицо воображаемому врагу, а просто уронила на пол, словно это был мусор. Газеты полетели следом. Огрызок яблока отправился в корзину для бумаг.
— Постельное, — прошептала она.
Комплект шелкового белья цвета графит стоил половину зарплаты Сергея. Она копила на него, мечтая о комфорте. И теперь на её наволочках спала женщина, которая презирала её. Алина стянула наволочки с подушек резкими, сильными движениями. Затем пододеяльник. Одеяло осталось голым, сиротливым. Простыню она сдернула последней, обнажив матрас.
Она складывала белье в большой пакет, утрамбовывая его коленом. В комнате становилось всё пустее. Исчезли уютные мелочи, исчез запах её духов, исчезла жизнь. Остались только голые стены и мебель, купленная когда-то Сергеем в кредит, который они выплачивали вместе, но оформленная, разумеется, на него.
— Алина! — голос мужа раздался совсем близко, из коридора. — Ты там уснула, что ли? Мама чай поставила. Иди давай, пока не остыл. Хватит дуться.
Дверь распахнулась. Сергей вошел в спальню, вальяжно опираясь о косяк, с видом победителя, готового принять капитуляцию. Улыбка застыла на его лице, превратившись в нелепую гримасу.
Он ожидал увидеть заплаканную жену, сидящую на краю кровати и комкающую платочек. Вместо этого он увидел Алину, которая хладнокровно застегивала молнию на огромном чемодане. Вокруг неё громоздились пакеты и коробки. Кровать стояла ободранная до матраса, а вещи его матери валялись кучей на полу в углу.
— Ты… Ты что творишь? — Сергей выпрямился, и его вальяжность слетела, как шелуха. Он растерянно моргнул, переводя взгляд с пустого трюмо, где раньше стоял её ноутбук и косметика, на голые подушки.
— Собираюсь, — коротко ответила Алина, не глядя на него. Она проверяла карманы куртки, висящей на стуле. Паспорт, карты, ключи от машины. Всё на месте.
— Куда собираешься? — он сделал шаг вперед, всё еще не веря своим глазам. — Напугать меня решила? Цирк устраиваешь? Далеко не уйдешь, ночь на дворе.
— Уйду ровно настолько далеко, чтобы не видеть ни тебя, ни твою мать, — Алина наконец подняла на него глаза. В них не было ни капли той покорности, которую он привык видеть. — Я забираю только своё. То, что куплено на мои деньги. Чек на увлажнитель в коробке, если тебе интересно. Постельное белье — подарок моих родителей на годовщину. Ноутбук — рабочий.
— Ты постельное сняла? — Сергей уставился на матрас, словно это было самым страшным преступлением. — Ты совсем больная? Мать на чем спать будет? На голом матрасе?
— Это твои проблемы, Сережа. Пусть мама спит на своих газетах. Или на твоей рубашке. Мне всё равно, — она поставила чемодан на колеса и выдвинула ручку. Механизм щелкнул, и этот звук в тишине комнаты прозвучал как выстрел.
— А ну стоять! — он преградил ей путь, хватаясь за ручку чемодана. — Ты никуда не пойдешь с моими вещами! Я сейчас проверю, что ты там нахапала! Может, ты деньги мои украла!
Алина резко отдернула руку, но чемодан не отпустила.
— Твои деньги? — она рассмеялась, и этот смех был сухим и страшным. — Твои деньги, Сергей, закончились еще десятого числа, когда ты купил матери новый телевизор. Мы последние две недели ели на мою зарплату. В холодильнике продукты, купленные мной вчера. Но я их тебе оставляю. Подавись.
— Ты не смеешь так со мной разговаривать! — заорал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он привык, что Алина — это надежный тыл, что она поворчит, но простит. А сейчас перед ним стоял чужой человек, готовый вычеркнуть его из жизни как досадную ошибку. — Мама! Иди сюда! Посмотри, что эта творит! Она дом грабит!
В дверях тут же нарисовалась Тамара Петровна. Увидев разгром и вещи на полу, она театрально всплеснула руками.
— Господи Иисусе! Сережа, она же сумасшедшая! Посмотри на неё, глаза стеклянные! Она наркоманка, наверное! Я всегда знала! Вызывай полицию, пусть обыскивают! Она фамильное серебро унесла!
— У нас нет фамильного серебра, Тамара Петровна, — устало, с ледяным спокойствием ответила Алина. — Единственное серебро в этом доме — это мои серьги, которые вы пытались выбросить неделю назад, потому что они «бесовские».
Алина толкнула чемодан вперед, прямо на мужа. Сергей рефлекторно отступил. Она использовала этот момент, чтобы пройти мимо него в коридор. Ей оставалось забрать только обувь и верхнюю одежду.
— Если ты сейчас уйдешь, — закричал Сергей ей в спину, и голос его сорвался на визг, — назад дороги не будет! Слышишь? Я замки сменю! Ты приползешь, а я не пущу! Будешь под дверью выть!
Алина остановилась у порога. Она уже обулась, накинула пальто и взяла сумку. Оглянулась на квартиру, в которой прожила три года. На обои, которые клеила сама. На полку для обуви, которую выбирала. Всё это теперь казалось декорациями к дешевому спектаклю, в котором она играла роль без слов. Теперь спектакль окончен.
— Не приползу, Сережа, — тихо сказала она. — Я ведь не твоя мама. Мне хозяин не нужен.
Она открыла дверь. В подъезде было темно и пахло сыростью, но этот воздух показался ей слаще самого дорогого парфюма. Это был воздух свободы. За спиной она слышала, как Тамара Петровна начала что-то причитать, а Сергей грязно выругался и пнул дверь комнаты.
Но Алина уже не слушала. Она нажала кнопку вызова лифта. Впереди была последняя сцена, и она знала, что она будет самой громкой. Потому что просто уйти — это слишком легко для них.
— Ты никуда не пойдешь! — Сергей широко расставил руки, перекрывая собой выход из квартиры, словно вратарь, пытающийся поймать решающий мяч. Его лицо пошло красными пятнами, а на лбу вздулась вена. Это была не поза защитника семьи, а поза собственника, у которого из-под носа уводят удобную, функциональную вещь.
Алина остановилась в полуметре от него. Чемодан тяжело, но уверенно стоял рядом, как верный пес. Она смотрела на мужа не с ненавистью, а с той брезгливой усталостью, с какой смотрят на прилипшую к подошве жвачку.
— Отойди, Сергей, — тихо произнесла она. Голос был ровным, сухим, лишенным даже намека на истерику. — Спектакль окончен. Антракта не будет.
— Ты не вынесешь отсюда ничего! — взвизгнул он, пытаясь выхватить ручку чемодана. — Я проверю каждую тряпку! Может, ты мои деньги сперла? Может, ты золото матери прихватила? Я полицию вызову, поняла? Тебя на выходе повяжут!
Тамара Петровна, стоявшая за спиной сына, одобрительно закивала, сложив руки на груди. Ей нравилось это шоу. Она чувствовала себя режиссером, который наконец-то добился от актеров нужной эмоции.
— Пусть показывает, Сережа! — поддакнула она. — У меня ложка серебряная пропала, еще в прошлом году. Точно она взяла. В глаза смотрит и не моргает, бестыжая.
Алина медленно, демонстративно достала из кармана смартфон. Экран вспыхнул холодным светом, осветив её бледное, решительное лицо. Она нажала пару кнопок и развернула экран к мужу.
— Смотри, — сказала она. — Это банковское приложение. Видишь переводы? За коммуналку — с моей карты. Интернет — с моей. Продукты в «Ашане» каждую субботу — с моей. Твой кредит за машину, который ты «сам платишь», — половина суммы с моей. Ты жил за мой счет последние полгода, пока строил из себя добытчика. А теперь отойди, пока я не вспомнила, что этот пуховик на тебе тоже куплен на мою премию.
Сергей опешил. Цифры на экране были аргументом, против которого сложно переть буром. Он опустил глаза, но злость никуда не делась, она лишь сменила вектор, став более жалкой и ядовитой.
— Попрекаешь? — процедил он. — Куском хлеба попрекаешь? Да я тебя в эту квартиру привел! Прописал!
— Временно зарегистрировал, — поправила Алина с ледяной точностью. — И срок регистрации истекает через неделю. Так что я просто опережаю события.
Она сделала шаг вперед, и Сергей инстинктивно отшатнулся, освобождая проход. Но Алина не спешила выходить. Она подошла к тумбочке в прихожей, где лежал роутер, мигающий веселыми зелеными огоньками. Одним резким движением она выдернула шнур питания из розетки, а затем и интернет-кабель. Огоньки погасли. Квартира словно погрузилась в информационную тьму.
— Эй! Ты чего творишь? — Сергей дернулся, но не успел перехватить её руку.
— Договор на мне, — бросила Алина, сматывая провода и запихивая роутер в боковой карман сумки. — Оборудование в аренде. Я его сдаю завтра. Посидите в тишине. Пообщаетесь. Мама тебе сказку расскажет.
— Да и вали! — заорал Сергей, поняв, что теряет контроль над ситуацией окончательно. — Вали! Кому ты нужна, разведенка с прицепом из своих амбиций! Через неделю приползешь, в ногах валяться будешь! Я тебя на порог не пущу! Будешь под дверью скулить!
Алина уже открыла входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, принося запах свободы и сырой штукатурки. Она выкатила чемодан на лестничную площадку. Затем остановилась, обернулась и посмотрела на них в последний раз. На эту убогую картину: потный, растрепанный мужчина в растянутых трениках и его мать, торжествующая старуха в засаленном халате, вцепившаяся в локоть сына, как клещ.
Она сунула руку в карман и достала связку ключей. Сергей дернулся, ожидая, что она швырнет их ему в лицо или отдаст в руки. Но Алина поступила иначе. Она разжала пальцы, и ключи со звоном упали прямо в грязный, мокрый коврик у порога, впитавший в себя слякоть с ботинок Тамары Петровны.
— Забирай, — сказала Алина. — Это твое королевство. Царствуй.
— Сережа, закрой дверь! — визгнула свекровь, чувствуя, что финал получается не таким триумфальным, как ей хотелось. — Дует же! Сквозняк!
— Живи с мамой, Сережа, — отчетливо произнесла Алина, глядя мужу прямо в глаза. — Ты ведь именно этого хотел. Ты выбрал женщину, с которой будешь спать. Только учти, борщ она варит, может, и жирный, но в постели греть не будет. Хотя, судя по тому, как ты за неё держишься, тебе и так нормально.
— Стерва! — выплюнул Сергей, делая шаг вперед, но наткнулся на пустоту.
Алина не стала хлопать дверью. Она просто аккуратно, до щелчка, закрыла её перед его носом. Металлический лязг замка прозвучал как выстрел контрольного в голову их браку.
В квартире повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, душная тишина склепа. Сергей стоял, глядя на закрытую дверь, и тяжело дышал. Его кулаки сжимались и разжимались.
— Ну и слава богу, — нарушила молчание Тамара Петровна, деловито наклоняясь, чтобы поднять ключи с грязного коврика. Она брезгливо вытерла их о подол халата. — Ушла и ушла. Воздух чище будет. Сереженька, ты не расстраивайся. Найдем мы тебе хорошую девочку. Смирную, хозяйственную. А эту… Забудь.
Она подошла к сыну и попыталась погладить его по плечу, но он дернулся, словно от удара током.
— Мам, отстань, — буркнул он, глядя на погасший экран телевизора, который работал через интернет-приставку. Теперь там была черная пустота. — У нас интернет не работает. И кабельное тоже.
— Ну и что? — фыркнула Тамара Петровна, направляясь на кухню. — Книжку почитаешь. Или со мной поговоришь. Я вот оладьи затеяла. Пошли чай пить.
Сергей посмотрел на мать. Впервые за этот вечер он увидел её не как спасительницу и не как «святое», а как старую, эгоистичную женщину, которая только что своими руками разрушила его налаженный быт. Он вспомнил пустые полки в ванной, запах корвалола, который теперь въестся в стены навсегда, и голый матрас в спальне.
— Оладьи, — тупо повторил он.
— Да, с салом, — радостно отозвалась она из кухни, гремя сковородкой. — И сметанки я купила жирной, деревенской. Иди, сынок! Теперь заживем! Теперь никто нам указывать не будет!
Сергей сполз по стене на пуфик, где еще недавно лежала куртка Алины. Он закрыл лицо руками. Он понимал, что завтра ему придется самому искать рубашку, самому думать, что поесть, и самому платить за этот чертов интернет. Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что он остался один на один с мамой. Навсегда. И в глубине души, там, где еще оставались остатки разума, он понимал: это и есть его ад.
Из кухни донесся запах горелого масла и веселый, дребезжащий напев Тамары Петровны. Скандал закончился. Жизнь закончилась. Началось выживание…
