— Ты облил меня ледяной водой, пока я спала, только потому, что я забыла погладить тебе рубашку с вечера?! На часах три ночи! Мне вставать на работу через два часа, а ты устраиваешь этот ад?! Ты что, совсем больной?! — кричала Алиса, дрожа от холода и шока на мокрой кровати, пытаясь нащупать сухой участок простыни, которого уже не существовало.
Ее голос срывался на визг, но этот звук тонул в тяжелой, ватной тишине спальни, нарушаемой лишь звуком капель, падающих с края матраса на ламинат. Ледяная вода пропитала одеяло, подушку и тонкую ткань её пижамы, превратив теплую постель в ледяное болото. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болезненной пульсацией в висках, а легкие судорожно хватали воздух, словно она только что вынырнула из проруби.
Кирилл стоял у изножья кровати, возвышаясь над ней темной, неподвижной глыбой. В правой руке он держал большой металлический ковш, с дна которого срывались последние тяжелые капли. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь жалюзи, его лицо казалось маской, высеченной из камня. Никакой ярости, никакого гнева — только пугающее, абсолютное спокойствие человека, выполняющего неприятную, но необходимую работу.
— Не больной, а ответственный, — произнес он ровным, тихим голосом, от которого у Алисы по спине пробежал новый озноб, еще более сильный, чем от холодной воды. — У меня в девять утра встреча с советом директоров. Я вчера дважды повторил: мне нужна голубая рубашка. Та, что с жестким воротником. Я проснулся проверить. И что я вижу?
Он сделал паузу, словно давая ей время осознать всю тяжесть её преступления. Алиса обхватила себя руками, пытаясь унять крупную дрожь. Зубы начали выбивать дробь, и она с ненавистью посмотрела на мужа, не в силах поверить, что этот человек — тот самый, с кем она ужинала всего несколько часов назад.
— Она висит на сушилке, — продолжил Кирилл, делая шаг к ней. — Влажная. Мятая. Как тряпка, которой моют полы в подъезде. Ты не просто забыла, Алиса. Ты проигнорировала мою просьбу. А игнорирование в нашем доме наказуемо.
— Я устала! — выкрикнула она, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы, смешиваясь с холодной водой на лице. — Я пришла с работы в восемь! Я готовила, я убирала на кухне! Я просто вырубилась, Кирилл! Это просто рубашка! Возьми другую! В шкафу висит пять белых!
— Мне не нужна белая. Мне нужна голубая, — отчеканил он, словно объяснял элементарную истину неразумному ребенку. — И мне не нужны оправдания твоей лени. Если ты не можешь запомнить простые вещи головой, будешь запоминать их телом. Рефлексы вырабатываются через дискомфорт.
Кирилл развернулся и подошел к напольной сушилке, стоявшей в углу комнаты. Резким движением он сдернул с перекладины ту самую злополучную рубашку. Влажная ткань тяжело шлепнула его по ладони. Он вернулся к кровати и, не меняясь в лице, с силой швырнул мокрый ком прямо в Алису.
Рубашка ударила её по лицу, обдав запахом сырого хлопка и кондиционера, и сползла на мокрые колени.
— Вставай, — приказал он. — Гладильная доска там, где ты её бросила в прошлый раз. Утюг на полке. У тебя есть время, пока она не высохнет на тебе.
— Ты с ума сошел… — прошептала Алиса, отбрасывая рубашку в сторону. — Я не буду ничего гладить. Я замерзла. Мне нужно переодеться и высушить волосы. Ты испортил матрас! На чем мы будем спать?!
— Мы? — Кирилл искренне удивился, вскинув бровь. — Я буду спать на диване в гостиной. А ты не будешь спать, пока эта рубашка не станет идеальной. И не смей переодеваться.
— Что?.. — Алиса замерла, глядя на него снизу вверх.
— Ты слышала. Ты останешься в этой мокрой пижаме, пока не закончишь. Это будет твоим стимулом работать быстрее и качественнее. Хочешь согреться — работай утюгом. Пар горячий.
Он протянул руку и щелкнул выключателем на стене. Вспыхнул верхний свет — яркий, безжалостный, ослепляющий. Люстра на пять рожков залила спальню хирургически белым сиянием, уничтожая остатки ночного уюта. Алиса зажмурилась, закрывая лицо руками. Теперь каждое мокрое пятно на простыне, каждая морщинка на её лице, каждая капля на полу были видны с ужасающей четкостью.
— Вставай! — рявкнул Кирилл, и в его голосе впервые прорезались металлические нотки угрозы. — Или мне принести второй ковш?
Алиса поняла, что он не шутит. Этот кошмар был реальностью. Она медленно, чувствуя, как мокрая ткань противно липнет к спине и бедрам, спустила ноги на пол. Ковролин под ногами тоже был влажным. Её трясло так, что она с трудом удерживала равновесие.
— Где доска? — спросил Кирилл, усаживаясь в кресло в углу комнаты. Он закинул ногу на ногу, словно собирался смотреть скучное, но обязательное представление.
— В шкафу… за зеркалом… — выдавила она, стуча зубами.
— Доставай. И не вздумай халтурить. Я буду следить за каждым движением. Если увижу хоть одну складку на манжете — намочишь и начнешь заново.
Алиса, шатаясь, побрела к шкафу-купе. Ей казалось, что она попала в какую-то сюрреалистичную тюрьму, где надзирателем служит собственный муж. Она вытащила тяжелую гладильную доску, металлические ножки которой с противным скрежетом разъехались по паркету. Затем взяла утюг. Шнур запутался, и ей пришлось тратить драгоценные секунды, распутывая узлы дрожащими, онемевшими от холода пальцами.
Кирилл молча наблюдал за ней, не сводя глаз. В его взгляде не было ни капли сочувствия, только холодный, оценивающий интерес экспериментатора. Алиса воткнула вилку в розетку и подняла с пола влажную голубую рубашку. Ткань казалась ледяной. Ей хотелось швырнуть утюг в зеркало, закричать, убежать из квартиры, но страх перед тем, что Кирилл может сделать дальше, сковал её волю. Она поставила терморегулятор на максимум и стала ждать, пока загорится индикатор, чувствуя, как по спине стекает холодная струйка воды.
Свет люстры, казалось, выжигал воздух в комнате, делая его сухим и наэлектризованным. Алиса стояла у гладильной доски, чувствуя себя подопытным насекомым под линзой микроскопа. Мокрая пижама, прилипшая к телу, остыла окончательно и теперь напоминала ледяной панцирь, сковывающий движения. С волос продолжала капать вода, темные пятна падали на раскаленный металл утюга и с шипением испарялись, оставляя на подошве белесые разводы.
Кирилл сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал. В его позе не было расслабленности — это была поза хищника в засаде, готового к прыжку при малейшем неверном движении жертвы. Он постукивал пальцами по подлокотнику, задавая ритм её унижению.
— Воротник, Алиса. Сначала воротник, — его голос разрезал тишину, как скальпель. — Ты же знаешь правило. От краев к центру. Почему я должен напоминать тебе элементарные вещи?
— Я знаю… — прошептала она, с трудом удерживая тяжелый утюг дрожащей рукой.
Она поднесла носик утюга к жесткой ткани воротника. Пар с громким шипением вырвался наружу, ударив ей в лицо горячим, влажным облаком. Этот контраст — ледяная спина и ошпаренное лицо — вызывал головокружение.
— Ты перекашиваешь ткань, — тут же прокомментировал Кирилл, даже не вставая с места. — Посмотри на левый угол. Там залом. Ты хочешь, чтобы я пошел на встречу в таком виде? Чтобы все думали, что моя жена — безрукая идиотка?
— Я не перекашиваю… У меня руки дрожат, Кирилл! — Алиса подняла утюг, и пар снова окутал её, скрывая на секунду искаженное от обиды лицо. — Дай мне хотя бы надеть халат! Я заболею, ты понимаешь это? Здесь холодно!
— Холод бодрит, — отрезал он, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Холод заставляет мозг работать быстрее. Ты расслабилась, Алиса. Ты обросла жирком комфорта. Забыла погладить, забыла купить кофе, забыла забрать вещи из химчистки на прошлой неделе. Это система. Твоя система деградации. А я возвращаю тебя в тонус.
— Это была всего лишь одна рубашка… — всхлипнула она, снова прижимая утюг к ткани. Слеза скатилась по щеке и упала на голубой хлопок, оставив маленькое темное пятнышко.
Кирилл мгновенно оказался рядом. Он двигался бесшумно, как тень. Его пальцы, сухие и теплые, перехватили её запястье, сжав его до боли.
— Ты плачешь на рубашку? — спросил он с брезгливым любопытством, словно обнаружил плесень. — Ты сейчас пятна от своих соплей оставишь на чистой ткани. Тебе мало воды из-под крана? Решила добавить биологических жидкостей?
— Отпусти… мне больно…
— Больно — это когда ты подводишь человека, который обеспечивает твою безбедную жизнь, — он не разжал пальцы, а наоборот, надавил сильнее, заставляя её выронить утюг. Тот с грохотом встал на заднюю подставку, опасно качнувшись. — Смотри сюда. Видишь это пятно? Теперь придется замывать. И сушить утюгом заново.
Он оттолкнул её руку и указал на крошечный мокрый след от слезы.
— Ты издеваешься… — Алиса смотрела на пятнышко, и ей казалось, что мир сузился до размеров этой гладильной доски. — Это высохнет через секунду.
— Нет, Алиса. Это принцип. Вещь должна быть идеальной. Как и ты должна быть идеальной. Я не женился на неряхе. Замывай. Сейчас же.
Алиса, шатаясь, пошла в ванную. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался глухой болью в затылке. В зеркале над раковиной она увидела своё отражение: мокрые, слипшиеся волосы, синие губы, красные, воспаленные глаза. Она выглядела как утопленница, которую только что достали из воды. Ей захотелось запереться в ванной, сесть на пол и не выходить, пока он не уйдет на работу. Но она знала: он выломает дверь. Или снимет её с петель. У него были инструменты, и он любил демонстрировать свою силу.
Она намочила пальцы под краном, вернулась в комнату и аккуратно потерла ткань.
— Сильнее, — командовал Кирилл, стоя у неё за спиной. — Чтобы разводов не осталось. А теперь суши. И не дай бог ты пересушишь ткань до желтизны.
Алиса снова взялась за утюг. Пар шипел, наполняя комнату запахом горячего хлопка и кондиционера, который теперь вызывал тошноту. Она водила утюгом взад-вперед, механически, как робот. Раз-два, раз-два. Складка, пар, натяжение.
— Рукав, — скорректировал Кирилл. — Ты забыла про стрелки на манжетах. Я люблю, чтобы манжет был жестким. Пройдись еще раз.
— Он уже сухой, Кирилл… — тихо сказала она.
— Мне виднее, сухой он или нет. Я вижу влажные пятна. Ты просто хочешь схалтурить и лечь спать. Но ты не ляжешь, пока я не буду доволен. Твоя лень — это оскорбление для меня. Ты сидишь в офисе, перекладываешь бумажки, приходишь домой и ноешь, что устала. А я строю бизнес. Я содержу этот дом. И всё, что я прошу — это чистая, выглаженная рубашка. Неужели это такой непосильный труд для твоего крошечного мозга?
Он подошел к доске с другой стороны и провел пальцем по только что выглаженному рукаву.
— Плохо, — резюмировал он. — Здесь морщинка. Ты не натянула ткань. Переделывай.
— Кирилл, пожалуйста… Я не могу больше, у меня руки не слушаются… — Алиса опустила утюг, чувствуя, как подкашиваются колени.
— Встань ровно! — рявкнул он, и этот окрик заставил её выпрямиться рефлекторно, как солдата. — Не смей ныть! Ты сама виновата в этой ситуации. Если бы ты сделала это вчера, ты бы сейчас спала в теплой постели. Это — цена твоей безответственности. Плати её молча.
Он схватил пульверизатор, стоявший на краю доски, и брызнул водой прямо на рукав, который она гладила последние пять минут. Крупные капли мгновенно впитались в горячую ткань.
— Вот теперь здесь снова влажно, — сказал он с садистским удовлетворением. — Начинай сначала. И чтобы ни одной складки. Я буду стоять здесь и смотреть.
Алиса сглотнула комок в горле. Слёзы высохли, оставив после себя лишь жгучее чувство унижения и растущей, темной ненависти. Она снова подняла утюг. Пар ударил в лицо. В комнате было светло, как в морге, и в этой ослепительной белизне умирало всё, что когда-то связывало этих двух людей. Остался только хозяин и его провинившаяся вещь.
— Всё, — выдохнула Алиса, опуская утюг на подставку. Её рука дрожала так сильно, что горячая подошва едва не задела пластиковый корпус. — Она идеальная. Ни одной складки. Ты доволен?
Голубая рубашка висела на плечиках, словно музейный экспонат. Ткань, еще хранящая тепло пара, выглядела безупречно ровной, жесткой, почти неестественной. Это была не одежда, а памятник её унижению. Алиса стояла, ссутулившись, чувствуя, как мокрая пижама, наконец, начала подсыхать, превращаясь в жесткую, коробящую кожу корку.
Кирилл медленно подошел к вешалке. Он не торопился. Он осмотрел воротник, провел пальцем по пуговицам, проверил манжеты на свет. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Приемлемо, — сухо бросил он. — Видишь? Можешь же, когда захочешь. Когда тебя хорошенько прижмут к стенке, ты становишься удивительно эффективной.
— Я пойду спать, — Алиса сделала шаг в сторону двери, мечтая только об одном: снять с себя эту липкую одежду и провалиться в темноту, пусть даже на узком диване в гостиной. — Мне через полтора часа вставать.
— Спать? — Кирилл усмехнулся. Это был короткий, лающий звук, лишенный веселья. — Ты действительно думаешь, что урок окончен? Ты исправила только последствия своей халатности. Но причина-то осталась. Твоя неорганизованность никуда не делась.
Он резко развернулся и направился к огромному встроенному шкафу-купе, занимавшему всю стену спальни. Звук раздвигаемых дверей прозвучал как лязг затвора.
— Что ты делаешь? — Алиса замерла, чувствуя, как липкий страх снова ползет по позвоночнику.
Кирилл не ответил. Он запустил руки в недра шкафа, схватил охапку вешалок и с силой дернул их на себя. Брюки, джемперы, пиджаки — всё это полетело на пол, образуя бесформенную кучу у его ног.
— Кирилл, не надо… — прошептала она. — Пожалуйста, хватит. Я всё поняла.
— Нет, ты не поняла, — спокойно возразил он, выбрасывая следующую порцию одежды. На этот раз полетели его джинсы, домашние футболки и даже стопка постельного белья с верхней полки. — Ты думаешь, что это разовая акция. Что ты поплачешь, погладишь одну рубашку, и мы вернемся к твоему бардаку. Но я решил провести полную ревизию.
Он методично опустошал полки. Дорогие кашемировые свитера падали на синтетические спортивные штаны. Льняные брюки смешивались с носками. Через минуту пол спальни превратился в тряпичное море, в центре которого возвышался Кирилл, похожий на безумного сортировщика мусора.
— Гладить, — скомандовал он, указывая на гору вещей. — Всё. До последней наволочки.
— Ты с ума сошел! — закричала Алиса, и в её голосе впервые за ночь прорезалась не мольба, а отчаяние. — Здесь вещей на неделю работы! Это чистые вещи! Они лежали в стопках! Зачем их гладить?!
— Затем, что я так сказал, — Кирилл пнул ногой кучу, подталкивая ближе к гладильной доске серые брюки-чинос. — Ты у нас любишь комфорт? Любишь спать до последнего? Значит, будешь отрабатывать. Это называется трудотерапия. Закрепление материала. Пока ты не перегладишь всё это, ты из этой комнаты не выйдешь.
— Я не буду этого делать. Я ухожу, — Алиса развернулась к двери.
Кирилл оказался рядом в одно мгновение. Он не ударил её, нет. Он просто захлопнул дверь перед её носом и повернул ключ, который всё это время держал в кармане. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Ключ у меня, — он похлопал по карману. — Окна на восьмом этаже. Хочешь выйти — либо через окно, либо через эту кучу белья. Выбор за тобой. Я никуда не тороплюсь. Встреча только в девять. У меня есть время проследить за качеством.
Он вернулся в кресло, взял с тумбочки бутылку воды, отпил и выжидательно посмотрел на жену.
— Приступай. Время идет. Чем дольше ты стоишь столбом, тем меньше шансов, что ты вообще сегодня ляжешь.
Алиса сползла по стене на пол. Ноги перестали её держать. Она смотрела на гору одежды, которая казалась ей сейчас выше Эвереста. Джинсы, плотный хлопок, который нужно отпаривать часами. Футболки с принтами, которые нужно гладить только с изнанки. Пододеяльник, который невозможно расправить в одиночку.
— Встать! — рявкнул Кирилл, ударив ладонью по подлокотнику. — Я не разрешал сидеть! Ты на работе или в санатории? Взяла утюг!
Алиса поднялась. Движения её были механическими, лишенными жизни. Она подошла к куче, вытянула первые попавшиеся брюки. Это были старые джинсы, которые Кирилл надевал раз в год на дачу. Они были жесткими, грубыми.
— Стрелки, — прокомментировал Кирилл, заметив её выбор. — На джинсах тоже должны быть стрелки. Я люблю порядок во всем.
— На джинсах не делают стрелки… — безжизненно пробормотала она.
— В моем доме делают стрелки на всём, на чем я скажу, — отрезал он. — Гладишь, отпариваешь, складываешь в идеально ровную стопку на комоде. Если стопка покосится — переглаживаешь всё заново.
Алиса нажала кнопку подачи пара. Утюг зашипел, выпуская густое белое облако. В комнате стало душно, влажно и невыносимо жарко от света ламп и работающего прибора. Воздух сперло, пахло перегретой тканью и электричеством. Алиса водила утюгом по грубой джинсе, чувствуя, как немеет правая рука.
Кирилл не умолкал ни на минуту. Он превратился в радиоприемник, транслирующий бесконечный поток критики.
— Левый карман плохо проглажен. Ты не давишь на утюг. У тебя слабые руки. Может, тебе стоит записаться в спортзал? Хотя зачем, ты и так ходячее недоразумение. Посмотри на себя. Мокрая, лохматая, с красными пятнами на лице. И это — лицо моей семьи? Это то, что я должен любить?
Алиса молчала. Она уже не слышала смысла слов, только их ритм. Удар — гладим. Удар — переворачиваем. Удар — складываем. Внутри неё, где-то глубоко, под слоями страха, холода и усталости, начинало формироваться что-то новое. Какое-то странное, звенящее чувство. Оно было похоже на перегретый котел, в котором давление растет с каждой секундой, с каждым его словом, с каждой выглаженной вещью.
Она закончила с джинсами. Следующей была футболка. Потом еще одна. Стопка на комоде росла медленно, мучительно медленно. А куча на полу, казалось, не уменьшалась вовсе. Кирилл время от времени подходил, выдергивал из готовой стопки какую-нибудь вещь, находил несуществующую складку и швырял её обратно на пол.
— Брак, — говорил он. — Переделывай. Ты никудышная хозяйка. Тебе нельзя доверить даже простейшую операцию. Как ты вообще живешь? Как ты дышишь, не забывая, как это делается?
К четырем утра Алиса перестала чувствовать ноги. Она была просто придатком к утюгу, живым механизмом, который вырабатывает пар и ровную поверхность. Но её взгляд изменился. Если раньше в нем были слезы и мольба, то теперь глаза стали сухими и пустыми, как выжженная степь. Она смотрела на мужа, который сидел в кресле, наслаждаясь своей властью, и видела не человека, а мишень.
— Следующая — белая льняная рубашка, — скомандовал Кирилл, зевая. — Осторожнее с температурой, спалишь — убью.
Алиса молча потянулась за рубашкой. Лён. Самый капризный материал. Гладить его в таком состоянии было пыткой. Но она положила его на доску. Расправила рукав. И вдруг замерла. Её рука с утюгом зависла над белоснежной тканью.
— Чего застыла? — лениво спросил Кирилл. — Батарейка села?
Алиса медленно повернула голову к нему. Утюг в её руке продолжал парить, но она не опускала его на ткань. Она просто смотрела. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Кирилл на секунду перестал ухмыляться и выпрямился в кресле.
— Чего застыла? — повторил Кирилл, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Батарейка села? Я сказал, осторожнее с температурой. Лён — ткань благородная, ошибок не прощает. Как и я.
Алиса не ответила. Она медленно опустила горячую подошву утюга прямо на центр белоснежной спинки рубашки. И не сдвинула её ни на миллиметр. Она просто нажала на ручку всем своим весом, глядя мужу прямо в глаза.
Секунда. Две. Три.
Сначала появился запах. Едкий, сладковатый душок перегретого, умирающего волокна. Затем из-под тяжелого металла потянулась тонкая струйка желтоватого дыма, змеясь вверх, к сияющей люстре.
— Ты что делаешь?! — Кирилл вскочил с кресла, опрокинув бутылку с водой. Его лицо вытянулось, маска ледяного спокойствия треснула, обнажая неподдельный ужас. — Убери! Ты прожжешь! Это Brioni, дура!
Алиса не шелохнулась. Её рука, сжимающая ручку утюга, больше не дрожала. Она окаменела. Внутри неё что-то оборвалось — тот тонкий, натянутый до звона трос терпения, на котором держалась вся их жизнь последние три года. Щелк — и пропасть.
— Ты хотел, чтобы было горячо, — произнесла она чужим, глухим голосом. — Ты хотел, чтобы я закрепила урок. Я закрепляю.
— Убери утюг! — заорал он, бросаясь к ней.
Алиса резко оторвала утюг от ткани. На белоснежном льне зияло огромное, рыже-коричневое пятно в форме треугольника, края которого уже начали чернеть и обугливаться. Дым заполнил пространство между ними, щипля глаза.
Когда Кирилл протянул к ней руки, чтобы оттолкнуть от доски, она выставила утюг вперед, как щит, и нажала кнопку парового удара. Мощная струя перегретого пара с ревом вырвалась из сопел, ударив в воздух в сантиметрах от его лица.
— Не подходи, — тихо сказала она. — Или я выглажу тебе лицо. Без складок.
Кирилл отшатнулся, инстинктивно закрываясь локтем. Он впервые увидел в её глазах не страх, не обиду, а абсолютную, ледяную пустоту. Это был взгляд человека, которому больше нечего терять.
— Ты совсем с катушек слетела? — прошипел он, пятясь назад. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта вещь? Ты мне за неё год будешь выплачивать!
— Вещь… — Алиса усмехнулась, и эта улыбка была страшнее её слез. — Это всего лишь тряпка, Кирилл. Тряпка. Как и я для тебя. Но тряпки горят.
Она развернулась к горе одежды на полу. К тем самым джинсам, свитерам, футболкам, которые он заставил её перебирать. Кирилл попытался обойти доску, но Алиса, двигаясь с пугающей скоростью, пнула гладильную доску ногой. Конструкция с грохотом рухнула, перегородив ему путь баррикадой из металла и испорченной рубашки.
Алиса опустилась на колени перед кучей его вещей. Она действовала методично, как палач. Утюг все еще был в её руке, шнур натянулся, но длины хватало.
— Нет! Стой! — взвизгнул Кирилл, понимая её намерение.
Но было поздно. Алиса вонзила раскаленный нос утюга в стопку его любимых кашемировых джемперов. Шерсть вспыхнула мгновенно, наполнив комнату невыносимой вонью паленого волоса. Она не просто прикладывала утюг — она возила им, как кистью, оставляя уродливые, дымящиеся борозды на всем, до чего могла дотянуться.
— Ты любишь порядок? — шептала она, вдавливая утюг в синтетическую спортивную куртку, которая тут же начала плавиться, прилипая к металлу черной тягучей массой. — Ты любишь, чтобы всё было идеально? Вот тебе идеально! Вот тебе ровно!
Кирилл стоял по ту сторону перевернутой доски, парализованный масштабом катастрофы. Он привык ломать людей морально, но физическое уничтожение его собственности, его статуса, его «оболочки» ввело его в ступор. Он смотрел, как его гардероб, его гордость, превращается в кучу дымящегося мусора.
— Я вызову дурку! — заорал он, наконец обретая дар речи. — Тебя запрут! Ты больная!
Алиса остановилась. Она тяжело дышала, пот смешался с копотью на её лице. В комнате стоял сизый туман. Она медленно поднялась с колен, держа утюг за ручку, как оружие опущенное вниз. На подошве прибора пузырились остатки ткани.
Она подошла к вешалке, где висела та самая голубая рубашка. Та, с которой всё началось. Идеально выглаженная. Символ её покорности.
— Не смей, — прошептал Кирилл. Голос его дрогнул. — Только не её.
Алиса посмотрела на него сквозь пелену дыма. В этом взгляде не было торжества. Только бесконечная усталость.
— Ты сказал, что она должна быть сухой, — произнесла она.
Резким движением она прижала грязную, липкую от расплавленной синтетики подошву утюга к груди голубой рубашки. Раздалось шипение. Голубая ткань мгновенно потемнела, сморщилась и прогорела насквозь, обнажая пустоту за спиной.
Алиса разжала пальцы. Утюг с глухим стуком упал на пол, прожигая ковролин. Она выдернула шнур из розетки. Красный огонек индикатора погас, как глаз умирающего зверя.
В квартире повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего пластика. Запах гари был невыносимым, он въедался в стены, в шторы, в кожу. Кирилл стоял среди разгрома, глядя на дыру в своей любимой рубашке. Его лицо посерело. Он был раздавлен не потерей вещей, а тем фактом, что его власть, казавшаяся абсолютной, испарилась вместе с клубами пара.
Алиса перешагнула через кучу испорченного белья. Она не смотрела на мужа. Она прошла мимо него, задев плечом, словно он был пустым местом, мебелью, которую давно пора выбросить.
— Гладить закончила, — бросила она в пустоту.
Она вышла из спальни, оставив дверь открытой настежь. Через минуту хлопнула входная дверь. Кирилл остался один в центре своей идеально освещенной камеры пыток, задыхаясь от дыма, посреди руин своей прошлой жизни, которую уже невозможно было разгладить ни одним утюгом мира…
