— Вы выдернули шнур роутера из розетки во время моей видеоконференции с генеральным директором, потому что вам показалось, что он «облучает» комнату?! Я из-за вас потеряла контракт на миллион! Вы хоть понимаете, что вы натворили, пещерный вы человек?! — орала невестка, глядя на погасший монитор и невозмутимую свекровь.
Инна стояла в дверном проеме своего кабинета, вцепившись побелевшими пальцами в косяк. Её дорогая шелковая блузка, купленная специально для этого звонка, прилипла к вспотевшей от холодного ужаса спине. В ушах все еще звенел голос переводчика, который за секунду до катастрофы начал озвучивать финальные условия сделки, к которой Инна шла полгода бессонными ночами и литрами кофе. А потом — чернота. Абсолютная, мертвая тишина. И маленькая красная лампочка на сетевом фильтре, которая погасла, унося с собой будущее её карьеры, годовую премию и репутацию надежного партнера.
Антонина Петровна стояла в коридоре, держа в одной руке пучок проводов, а в другой — мокрую тряпку из микрофибры. Она даже не вздрогнула от крика. На её лице, испещренном глубокими морщинами, застыло то самое выражение, с которым кондукторы в трамваях смотрят на школьников, забывших проездной. Брезгливое, уставшее превосходство человека, познавшего жизнь, над тем, кто занимается ерундой.
— Не визжи, — спокойно произнесла свекровь, бросая провода на пол, словно это были ядовитые змеи, которых она только что обезглавила. — У меня от твоего крика давление скачет, а мне волноваться нельзя, врач запретил. И не миллион ты потеряла, а совесть. Сидишь в этой комнате сутками, воздух жжешь, кислород переводишь. Я зашла пыль протереть, а эта коробка рогатая мигает, как новогодняя елка, и гудит. Прямо в висках застучало от этого гула.
Инна сделала шаг вперед. Ей хотелось схватить эту грузную женщину в выцветшем халате за плечи и трясти до тех пор, пока с её лица не слетит эта маска святой простоты. Но она сдержалась. Только ногти впились в ладони до боли, оставляя красные полумесяцы.
— Он не гудит, — процедила Инна, понижая голос до хриплого, опасного шепота. — Роутеры не гудят, Антонина Петровна. Они работают бесшумно. Это светодиоды. Это передача данных. Это интернет. Это моя работа. Вы понимаете слово «работа»? Я не пасьянс «Косынка» раскладывала. Я вела переговоры с Шанхаем. С Шанхаем! Они не перезванивают, если связь обрывается на фразе «мы готовы подписать». Они считают это личным оскорблением и непрофессионализмом. Вы понимаете, что вы меня только что уволили?
Свекровь фыркнула и принялась яростно тереть тряпкой зеркало в прихожей, демонстративно поворачиваясь к невестке своей широкой спиной. Каждое её движение выражало абсолютное безразличие к китайцам, контрактам, ипотекам и проблемам Инны. Для неё это был пустой звук, шум ветра.
— Работа у шахтеров, — буркнула она, глядя на свое отражение и поправляя седую прядь. — Работа у сталеваров. У врачей работа. А у тебя — баловство одно. Глаза портишь и электричество мотаешь. Я вчера статью в газете «Вестник здоровья» читала. Там профессор пишет, черный по белому: от этих ваших волн кровь густеет, сосуды лопаются и рак мозга бывает. А Сереженька жалуется, что у него головные боли по вечерам. Это все твоя коробка. Я нас спасла, можно сказать. Обезвредила мину замедленного действия.
Инна почувствовала, как кровь отливает от лица, а ноги становятся ватными. В висках запульсировала тупая боль.
— Вы… вы читали газету? — переспросила она, чувствуя, как реальность начинает трещать по швам от абсурдности происходящего. — Вы, основываясь на статье в желтой прессе, которую пишут шарлатаны для пенсионеров, решили обесточить мою квартиру? Мою технику? Без спроса? Вы просто взяли и выдернули шнур из щитка?
— Квартира общая, Сережина тоже, — парировала Антонина Петровна, поворачиваясь и упирая руки в бока. Грязная вода с тряпки капнула на чистый ламинат. — А значит, и я тут право голоса имею. Я мать. Я его родила, я его вырастила. Я о здоровье сына пекусь, раз тебе плевать. Ты бы лучше борщ сварила, чем в экран пялиться. Мужик с работы придет голодный, а у тебя только пиксели твои на ужин да нервы расшатанные.
Инна посмотрела на часы. Секторная стрелка двигалась рывками, отмеряя секунды катастрофы. Телефон, лежащий в кармане брюк, вибрировал без остановки — приходили сообщения в мессенджеры, звонил начальник, писали партнеры. Она даже не доставала его. Смысла не было. Объяснить людям, ворочающим миллиардами, что её свекровь борется с невидимыми лучами смерти с помощью швабры и самоуправства, было невозможно. Это звучало как бред сумасшедшего. Как полная профессиональная непригодность. Как приговор.
— Вон отсюда, — тихо сказала Инна. Голос её был пуст и страшен.
Антонина Петровна замерла. Её нарисованные карандашом брови поползли вверх, собирая лоб в гармошку недоумения.
— Чего? Ты как с матерью разговариваешь?
— Уходите из моей квартиры. Сейчас же. Забирайте свою тряпку, свои газеты про инопланетян и радиацию и уходите. Я не хочу вас видеть. Я не хочу дышать с вами одним воздухом.
Свекровь медленно, с театральным драматизмом приложила пухлую руку к груди, прямо поверх халата в цветочек.
— Ты меня выгоняешь? Мать мужа? Из дома моего сына? Да ты совсем ополоумела от своего интернета. Бешеная стала, глаза стеклянные, как у наркоманки. Я Сереже все скажу. Я ему расскажу, как ты со мной разговариваешь, как ты на пожилую женщину кидаешься. Он тебе мозги-то вправит. Он быстро тебе покажет, кто в доме хозяин, а кто приживалка с компьютером.
— Рассказывайте, — Инна подошла к входной двери и распахнула её настежь. Из подъезда пахнуло жареной картошкой и табаком. — Рассказывайте кому хотите. Но если вы сейчас не уйдете, я выставлю вас силой. И мне плевать на ваш возраст и давление.
Антонина Петровна поджала губы, превратив их в тонкую ниточку. Она поняла, что невестка не шутит. В глазах Инны не было привычной мягкости или желания сгладить углы. Там был лед. С достоинством оскорбленной королевы свекровь подняла с пола свою хозяйственную сумку, висевшую на крючке, и, шаркая стоптанными тапками, направилась к выходу. Проходя мимо Инны, она специально, жестко задела её плечом.
— Ничего, — прошипела она ей прямо в лицо, обдав запахом корвалола. — Придет Сережа, он разберется. Он знает, что мать зла не пожелает. А ты, девка, еще пожалеешь. Без мужа останешься со своими миллионами, никому не нужная, сухая да злобная.
Дверь лифта открылась с мелодичным звоном. Антонина Петровна вошла в кабину, демонстративно отвернувшись к зеркалу, чтобы поправить прическу. Инна захлопнула входную дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол.
В тишине квартиры было слышно только тиканье настенных часов. Роутер, валяющийся в углу с вырванными «с мясом» проводами, напоминал труп маленького пластикового животного. Инна смотрела на него и чувствовала, как внутри, где-то под ребрами, начинает закипать темная, густая ярость. Это был не конец. Это было объявление войны.
— Почему мать сидит на лавке у подъезда и глотает таблетки? — голос Сергея звучал не обеспокоенно, а раздраженно, с той усталой претензией человека, который хотел прийти домой к ужину, а пришел к очередной «бабской разборке».
Он шагнул в квартиру, не разуваясь, и потянул за собой входную дверь, чтобы впустить Антонину Петровну. Свекровь вошла следом, держась за сердце, с видом мученицы, которую только что сняли с креста, но не до конца. Она шмыгала носом, но глаза её, сухие и колючие, бегали по коридору, фиксируя диспозицию врага.
Инна медленно поднялась с пола. Колени дрожали, но спина выпрямилась сама собой, словно в позвоночник вставили стальной штырь. Она смотрела на мужа и не узнавала его. Это был тот же Сергей, с которым они пять лет назад мечтали о путешествиях, тот же мужчина, который гордился её первым крупным проектом. Но сейчас он смотрел на неё как на чужую, неудобную мебель, мешающую пройти.
— Она обесточила квартиру, — голос Инны был глухим, лишенным эмоций. — Она вырвала провода. Я вела переговоры. Я потеряла контракт. Ты понимаешь, что это значит? Это не просто «не получилось». Это штрафы. Это конец репутации. Меня теперь ни в одну приличную фирму не возьмут.
Сергей поморщился, словно от зубной боли, и махнул рукой, скидывая ботинки. Один ботинок с глухим стуком ударился о плинтус.
— Ой, ну хватит уже трагедии разыгрывать! — выпалил он, расстегивая куртку. — «Репутация», «контракт»… Слышал я это сто раз. Сидишь целыми днями, в монитор пялишься, кликаешь мышкой. Это, Инна, не вагоны разгружать. Подумаешь, интернет пропал на пять минут. Перезвонила бы, извинилась, сказала — свет отключили. Делов-то! А ты мать родную на улицу вышвырнула, как собаку!
Антонина Петровна, почувствовав мощную поддержку, тут же подала голос из-за спины сына:
— Вот именно, Сереженька! Я ей говорю: у меня голова раскалывается, гул стоит по всей квартире, дышать нечем! А она на меня кидается! Я ж о здоровье пеклась! Вон, посмотри на неё — бледная, тощая, глаза красные. Это всё излучение! Оно же клетки убивает! Я спасти нас хотела, пока мы тут все не облысели и импотентами не стали!
Инна посмотрела на свекровь, потом на мужа. Ей казалось, что она попала в какой-то сюрреалистичный спектакль, где логика и здравый смысл были запрещены законом.
— Ты сейчас серьезно? — тихо спросила Инна, глядя Сергею прямо в глаза. — Ты веришь в этот бред про излучение? Ты, инженер с высшим образованием, веришь, что роутер вызывает облысение?
Сергей раздраженно выдохнул и прошел на кухню, на ходу закатывая рукава рубашки.
— При чем тут верю или нет? — крикнул он оттуда, гремя чайником. — Дело не в физике, Инна! Дело в уважении! Мама — пожилой человек. У неё давление, у неё сосуды слабые. Ей показалось, что ей плохо от этой штуки. Ну выключила она её, ну и что? Можно было спокойно объяснить, а не орать так, что соседи, наверное, полицию вызвать хотели. Ты стала истеричкой, Инна. Реально, от своего компьютера совсем кукухой поехала.
Инна пошла за ним на кухню. Она должна была достучаться. Это было важно. Это была та самая черта, за которой заканчивалась семья и начиналось сожительство двух чужих людей.
— Сережа, это были деньги на наш отпуск. На ремонт твоей машины. На оплату ипотеки за следующие три месяца. Это был миллион рублей чистой прибыли, Сергей! — она чеканила каждое слово, надеясь, что хоть цифры пробьют его броню. — Твоя мама своим «показалось» лишила нас миллиона. Ты это понимаешь или нет?
Сергей резко обернулся, едва не уронив кружку. Лицо его налилось красным.
— Да плевать мне на твой миллион! — заорал он, брызгая слюной. — Ты задолбала своими деньгами! Тыкаешь мне ими постоянно! «Я заработала», «мой контракт»… Да грош цена твоим деньгам, если ты человеком быть перестала! Мать сидит, валерьянку пьет, руки трясутся, а ты про бабки свои! Ты хоть спросила, как она себя чувствует? Нет! Тебе железка важнее живого человека!
Антонина Петровна, уже успевшая просочиться на кухню и занять стратегическую позицию на табуретке в углу, скорбно поджала губы и кивнула.
— Вот такая она у тебя, сынок. Черствая. Я ей добра желаю, говорю — отдохни, глаза побереги, а она… Эх. Змею ты пригрел, Сережа. Ой, как сердце колет…
Инна смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то умирает. Тихо, без агонии. Просто выключается свет в комнате, где раньше жили любовь и уважение. Она увидела их союз — плотный, непробиваемый союз невежества и сыновней слепоты. Сергей не хотел слышать правду, потому что правда была неудобной. Ему было проще считать жену истеричкой, а мать — святой мученицей, чем признать, что его мать — просто глупая, властная женщина, разрушившая их благополучие, а он сам — трус, который боится поставить её на место.
— Значит, так, — сказал Сергей, немного успокоившись, но все еще глядя на жену исподлобья. — Хватит этого цирка. Я устал, я хочу есть и отдыхать. Ты сейчас подойдешь к маме, извинишься за свое поведение, поцелуешь её и нальешь нам чаю. И чтобы я больше не слышал ни слова про твой роутер, контракты и прочую чушь. Компьютер свой вообще убери в шкаф на пару дней, раз он тебя до такого доводит. Лечи нервы.
— Извиниться? — переспросила Инна. Губы её растянулись в странной, кривой усмешке.
— Да, извиниться! — рявкнул Сергей, ударив ладонью по столу. — Немедленно! Ты унизила мою мать! Ты выгнала её из дома! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, эгоистка?
Антонина Петровна выжидательно вытянула шею, готовая принять покаяние. В её глазах читалось торжество. Она победила. Она доказала, что её «давление» весит больше, чем карьера этой городской выскочки.
Инна медленно обвела взглядом кухню. Грязную кружку мужа на столе. Довольное лицо свекрови. Перекошенное от злости лицо Сергея.
— Я тебя поняла, — тихо сказала она.
В этом «поняла» было столько холода, что Сергей на секунду осекся. Но Инна больше ничего не сказала. Она развернулась на пятках и вышла из кухни.
— Эй! Ты куда пошла? Я с тобой разговариваю! — крикнул ей вслед муж. — А ну вернись! Ты не извинилась!
Инна не ответила. Она прошла по коридору, мимо валяющихся на полу обрезков проводов, мимо черного зеркала, в котором отражалась чужая женщина с мертвыми глазами. Она вошла в свой кабинет.
Там пахло озоном от перегоревшего сетевого фильтра и крахом надежд. Инна плотно закрыла дверь. Щелкнул замок. Этот сухой металлический звук отрезал её от остальной квартиры, от криков мужа, от причитаний свекрови, от всего того абсурда, который они называли «семьей».
Она подошла к темному окну. Внизу, во дворе, горели фонари, ездили машины, люди спешили по своим делам, не зная, что в одной отдельно взятой квартире на седьмом этаже только что закончилась эпоха просвещения и наступили темные века.
За дверью послышались тяжелые шаги Сергея. Он дернул ручку.
— Ты что, заперлась? — его голос звучал приглушенно, но агрессия никуда не делась. — Открой дверь! Детский сад устроила! Выходи и извиняйся, я сказал!
Инна не шелохнулась. Она смотрела на свое отражение в темном стекле.
— Инна! — удар кулаком в дверь. — Мама ждет! Не смей меня игнорировать!
— Оставь её, Сережа, — донесся елейный голос Антонины Петровны. — Пусть посидит, подумает над своим поведением. Ей полезно. А мы давай чайку попьем, я пирожков принесла. Бездрожжевых, полезных.
Шаги удалились в сторону кухни. Загремела посуда, полилась вода. Они собирались пить чай. Они собирались жить дальше, словно ничего не произошло. Словно она, Инна, была просто сломанным бытовым прибором, который нужно на время выключить, чтобы он остыл.
Инна подошла к столу. Она посмотрела на свой «Макбук», на жесткие диски с архивами работ за пять лет. Потом перевела взгляд на ящик с инструментами, который Сергей всегда забывал убрать на балкон и оставлял под её столом. Там, среди отверток и ключей, лежали старые, надежные советские кусачки по металлу с прорезиненными ручками.
Она взяла их в руки. Тяжелые. Холодные. Реальные.
В голове прояснилось. План созрел мгновенно, словно кто-то загрузил в её мозг новую прошивку. Без эмоций. Без жалости. Только чистая, безупречная логика, которую они так хотели видеть. Они боялись излучения? Они хотели тишины и здоровья? Они считали технику злом?
Что ж. Она будет идеальной женой и невесткой. Она исполнит их желание. До последней буквы.
Сухо щелкнул замок, отсекая Инну от остальной квартиры. Этот звук, металлический и короткий, словно поставил точку в конце длинного и утомительного предложения, которым была их семейная жизнь последние два года.
Инна не стала включать свет. В полумраке кабинета, освещаемого только уличными фонарями, ей было спокойнее. Она опустилась в кресло — то самое, эргономичное, дорогое, которое Сергей называл «троном», — и закрыла глаза. Странно, но внутри не было ни истерики, ни желания рыдать в подушку, ни той дрожащей обиды, которая обычно заставляет женщин звонить подругам. Была только звенящая, ледяная пустота и ясность. Такая ясность бывает у хирурга перед сложной операцией, когда эмоции мешают, а руки должны быть твердыми.
Из-за двери, со стороны кухни, доносились приглушенные голоса. Стены в их доме были тонкими, панельными, пропускающими любой звук, и сейчас эта архитектурная особенность играла против них.
— Ну не переживай ты так, сынок, — голос Антонины Петровны сочился медом и ядом одновременно. — Перебесится. Она ж у тебя городская, избалованная. Им, видишь ли, слово поперек не скажи. А ты мужчина, ты глава семьи. Ты должен кулаком по столу стукнуть. Женщина силу чувствовать должна, иначе она на шею садится.
— Да я понимаю, мам, — бубнил Сергей с набитым ртом. Слышно было, как звякнула ложечка о чашку. — Просто устал я от этого. Приходишь домой, а тут вечно какие-то дедлайны, зумы, скайпы… Нормальной еды нет, всё доставки да полуфабрикаты. А теперь еще и на тебя кидается. Совсем берега попутала.
Инна открыла глаза и посмотрела на темный экран монитора. В нем отражалось её лицо — бледное, с темными кругами под глазами, но абсолютно спокойное. Она слушала, как муж, с которым она делила постель и планы на будущее, методично, под мамины пирожки, предавал её.
— Вот и я говорю, — продолжала свекровь, и Инна живо представила, как та оттопыривает мизинец, держа чашку. — Это всё излучение. Оно на психику влияет. Я передачу смотрела, там говорили, что от этих роутеров у баб гормональный сбой случается и агрессия немотивированная. Ты бы, Сережа, забрал у неё этот ноутбук. Пусть книжки читает, вяжет. Глядишь, и подобреет, и детки пойдут. А то сидит, как сыч, в своей конуре.
— Может, ты и права, — вздохнул Сергей. — Надо что-то менять. Завтра поговорю с ней жестко. Либо она работу эту бросает и идет в нормальный офис, бумажки перекладывать, либо… ну, не знаю. Пусть дома сидит, хозяйством занимается. Денег нам хватит, я ж зарабатываю.
Инна медленно встала. Стул скрипнул, но голоса на кухне не умолкли — они были слишком увлечены построением нового миропорядка, в котором Инне отводилась роль бессловесной кухарки без доступа к технологиям.
Она подошла к стеллажу. Движения её были экономными и точными. Она достала с верхней полки свой старый походный рюкзак. Он был пыльным, но крепким.
Первым делом в рюкзак отправился ноутбук. Инна аккуратно смотала зарядное устройство, проверила, не забыла ли беспроводную мышь. Затем она открыла ящик стола и достала два внешних жестких диска. Там была вся её жизнь: портфолио, архивы проектов, фотографии, документы. Это было то единственное, что принадлежало ей по-настоящему, то, что нельзя было обесценить фразой «просто кликаешь мышкой». Она завернула диски в мягкую толстовку и уложила на дно рюкзака.
— …и шторы надо поплотнее, — вещала за стеной Антонина Петровна. — А то у вас окна большие, тоже вредно. И микроволновку я бы на балкон вынесла, от неё фонит страшно. Я, Сережа, чувствую эти волны кожей. У меня дар, наверное.
— У тебя просто чувствительность высокая, мам, — поддакивал Сергей. — Ты у нас как барометр.
Инна усмехнулась. Усмешка вышла страшной, похожей на оскал. «Барометр», — подумала она. «Барометр средневековья».
Она продолжила сборы. Паспорт. Диплом. Свидетельство о праве собственности на долю в квартире (пригодится). Кошелек. Пауэрбанк. Она собиралась не как жена, уходящая к маме, а как солдат, покидающий вражескую территорию перед артобстрелом. Никакой одежды, никакой косметики. Только средства выживания и инструменты.
Взгляд её упал на нижнюю полку, где Сергей хранил свои инструменты. Он вечно бросал их там, когда пытался починить розетку или прикрутить полку, и вечно забывал убрать. Инна нагнулась и выдвинула тяжелый пластиковый ящик.
Там, среди мотков изоленты и отверток, лежали они. Большие, массивные бокорезы с красными прорезиненными ручками. Инструмент, способный перекусить стальную проволоку толщиной в палец.
Инна взяла их в руку. Тяжесть инструмента приятно оттянула запястье. Металл был холодным, но он грел душу.
На кухне звякнула посуда — видимо, Сергей подливал чай.
— А эту коробку, роутер этот, ты, сынок, выкинь, — наставляла мать. — Или продай. Зачем нам эта гадость в доме? Я вот сейчас сижу, чай пью, и так легко дышится! Прямо чувствую, как организм очищается.
— Да, мам, тишина такая… Спокойно, — согласился Сергей.
«Тишина», — повторила про себя Инна. «Вам нужна тишина? Вам нужно отсутствие вредных волн? Вам нужно здоровье?»
Она сжала рукоятки бокорезов. Пружина мягко подалась, лезвия сошлись с хищным щелчком.
План сформировался окончательно. Он был прост, логичен и безупречен. Она не будет спорить. Она не будет доказывать, что роутер работает на частоте 2.4 ГГц и не способен нагреть даже каплю воды. Она не будет объяснять разницу между ионизирующим и неионизирующим излучением. Зачем? Ведь они уже все решили. Они верят в смертельные лучи.
Значит, она, как любящая жена и почтительная невестка, обязана спасти их от любой угрозы.
Инна закинула рюкзак на одно плечо. Он был тяжелым, но эта тяжесть придавала устойчивости. В правой руке она сжала бокорезы, спрятав их в складках длинного кардигана.
Она подошла к двери. Сердце билось ровно, медленно, гулко. Удары отсчитывали секунды до конца её прежней жизни.
— Инна! — крикнул Сергей, услышав шаги. — Хватит там дуться! Выходи, чай остывает! Мама хочет с тобой поговорить!
— Иду, — тихо сказала Инна.
Она повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал громче, чем в первый раз. Она толкнула дверь и шагнула в темный коридор, где на полу все еще валялись обрубки витой пары, как памятник человеческой глупости.
Пути назад не было. Впереди была только кухня, свет и финальный акт пьесы, которую они сами начали, но финал которой напишет она.
— Ну что, надумала? — Сергей даже не повернул головы от тарелки, когда Инна вошла в кухню. Он был уверен в своей победе, в незыблемости своего авторитета, подкрепленного мамиными кивками. — Садись, чай стынет. Мама ждет извинений.
Антонина Петровна сидела напротив сына, сложив руки на животе, как сытая купчиха. Взгляд её был масляным, торжествующим. Она уже прокручивала в голове сценарий, как будет великодушно прощать невестку, поучая её жизни.
Инна остановилась у входа. Рюкзак на плече слегка оттягивал лямку, но она не чувствовала тяжести. В правой руке, опущенной вдоль тела и скрытой складками длинного кардигана, приятно холодили кожу рукоятки массивных бокорезов.
— Я подумала, Антонина Петровна, — тихо произнесла Инна, проходя вглубь кухни. Голос её был ровным, лишенным тех истеричных ноток, что так радовали слух свекрови полчаса назад. — И я поняла, что вы были абсолютно правы.
Свекровь расплылась в улыбке, обнажив ряд золотых коронок. Она толкнула сына локтем: мол, учись, как надо баб воспитывать.
— Ну вот и славно, деточка, — заворковала она. — Я же говорила Сереже: ты умная, просто запуталась в этих своих проводах. Здоровье — оно важнее денег.
— Именно, — кивнула Инна, подходя к столешнице, где стояла гордость кухни — дорогая кофемашина, подарок Сергея на прошлую годовщину. — Излучение. Оно повсюду. Я почитала ту статью, о которой вы говорили. Там написано, что любой прибор, включенный в сеть, создает смертельное электромагнитное поле. Даже когда он просто спит.
Сергей нахмурился, перестав жевать пирожок. Что-то в тоне жены ему не понравилось. Слишком спокойно, слишком гладко.
— Инна, ты чего это? — он начал приподниматься со стула.
— Я спасаю нас, Сережа. Как мама учила, — Инна резко подняла руку. Блеснул металл.
Сухой, хрустящий звук перекусываемого кабеля прозвучал в тишине кухни, как выстрел. Толстый черный провод кофемашины, лишившись связи с розеткой, безвольно упал на столешницу.
Антонина Петровна икнула. Глаза её округлились до размеров чайных блюдец. Сергей замер, открыв рот.
— Ты что творишь?! — взвизгнул он, вскакивая на ноги. — Ты сдурела?! Это же тридцать тысяч!
Но Инна уже двигалась дальше. Её движения были четкими, экономными, отработанными годами тренировок в спортзале. Следующей жертвой стала микроволновка.
— СВЧ-излучение, — прокомментировала она бесстрастным голосом лектора. — Самое опасное. Разрушает структуру ДНК. Вы же не хотите, чтобы у Сережи выросла третья рука?
Щелк.
Вилка с обрубком провода глухо ударилась о кафельный пол.
— Прекрати! — заорала свекровь, вскакивая так резво, словно забыла про свое больное сердце и давление. — Сережа, держи её! Она буйная! Она нас убьет!
Сергей бросился к жене, пытаясь перехватить её руку, но Инна, словно предвидя этот выпад, резко развернулась и выставила вперед инструмент. Острые лезвия кусачек клацнули в сантиметре от его носа.
— Не подходи, — прошипела она. В её глазах плескалось такое ледяное бешенство, что Сергей инстинктивно отшатнулся. — Ты же хотел здоровья? Ты хотел тишины? Я убираю источники шума и радиации. Я делаю наш дом безопасным.
Она шагнула к холодильнику. Огромный двухкамерный агрегат гудел тихо и уютно, храня в себе запасы маминых котлет и борща.
— Нет! — взвыла Антонина Петровна, закрывая собой белый шкаф. — Там продукты! Там лекарства! Ты что, иродка, голодом нас уморить хочешь?!
— Холод — это естественно, — парировала Инна, ловко огибая грузную фигуру свекрови. — Наши предки хранили еду в погребах. А фреон разрушает озоновый слой и вызывает мигрень.
Она нагнулась. Свекровь попыталась ударить её полотенцем, но не успела. Инна сомкнула рукоятки инструмента с силой, вложив в это движение всю свою обиду за потерянный контракт, за унижение, за предательство мужа. Провод был толстым, он сопротивлялся, но сталь оказалась сильнее меди.
Холодильник замолчал. Лампочка внутри погасла навсегда.
Сергей стоял посреди кухни, бледный, с трясущимися губами.
— Ты больная… — прошептал он. — Ты просто психическая. Я сдам тебя в дурдом. Завтра же.
— Зачем завтра? — Инна выпрямилась, отряхивая руки. — Живите сейчас. Наслаждайтесь моментом. У вас теперь идеальная экологическая обстановка. Никаких волн. Никакого гула. Только чистая, первозданная тишина.
Она развернулась и направилась в гостиную. Там, на стене, висела огромная плазма — священный алтарь Сергея, перед которым он проводил все вечера с геймпадом в руках.
— Не смей! — Сергей понял её намерение и рванул следом, спотыкаясь о порог. — Не трогай телевизор! Инна, я тебя убью!
Но он опоздал. Инна уже была у розетки.
— Это зомбоящик, Сережа, — сказала она почти ласково, глядя на мужа через плечо. — Мама же говорила: от экрана глаза портятся и агрессия появляется. Видишь, как ты кричишь? Это всё он. Я тебя лечу.
Хрусть.
Толстый серый кабель переломился пополам. Экран, на котором в режиме ожидания горел красный огонек, окончательно умер.
В квартире воцарилась та самая звенящая тишина, о которой они так мечтали. Не гудел холодильник, не шумел компьютер, не работала вентиляция в ванной.
Инна бросила бокорезы на диван. Они ей больше были не нужны. Она поправила лямку рюкзака и пошла в прихожую.
Сзади, в дверном проеме кухни, стояли две фигуры. Антонина Петровна, прижимая руки к груди, хватала ртом воздух, похожая на выброшенную на берег рыбу. Сергей смотрел на жену с ненавистью, смешанной с животным страхом.
— Ты куда собралась? — хрипло спросил он. — Ты думаешь, ты просто так уйдешь после этого? Ты мне за всё заплатишь! Я на тебя в суд подам! За порчу имущества!
Инна обулась, не торопясь завязала шнурки на кроссовках. Потом выпрямилась и посмотрела на них в последний раз.
— Платить будешь ты, Сережа, — спокойно сказала она. — За ипотеку, за ремонт машины и за мамины лекарства. А я свой долг перед вашей семьей выполнила. Я создала вам идеальные условия. Пещеру. Живите, размножайтесь, если сможете, и главное — не болейте. Радиации больше нет.
Она открыла входную дверь.
— Стой! — визжала свекровь. — Вернись, гадина! Кто за холодильник платить будет?!
Инна вышла на лестничную площадку и с наслаждением захлопнула за собой тяжелую металлическую дверь. Она услышала, как замок щелкнул с той стороны, но ей было всё равно.
Она спускалась по лестнице, игнорируя лифт. Ей хотелось движения. В кармане завибрировал телефон — пришло уведомление от банка о начислении процентов по вкладу. Маленькая сумма, но это были её деньги.
Она вышла из подъезда в прохладную осеннюю ночь. Окна её бывшей квартиры на седьмом этаже были темными. Там, в темноте, двое людей сидели среди груды бесполезного пластика и металла, спасенные от прогресса, интернета и здравого смысла.
Инна глубоко вдохнула свежий воздух, пахнущий дождем и свободой. Впервые за два года у неё не болела голова…
