«Я разрывался между двумя женщинами, пока мой собственный ребенок сходил с ума». Трагедия кумира миллионов Александра Збруева
Знаете, что самое страшное в процессе старения? Это вовсе не увядание физической оболочки и не предательская слабость в ногах, приковывающая к креслу. Самое невыносимое — когда твой привычный, густонаселенный мир медленно, но неотвратимо пустеет.
Год назад, накануне своего дня рождения, я давал интервью и с горечью поймал себя на мысли, произнесенной вслух: мне так трудно поверить, что мне уже восемьдесят шесть лет! Я оглядываюсь по сторонам и с леденящим ужасом понимаю, что у меня никого не осталось.
Я говорю даже не про родных, а про настоящих друзей, с которыми мне искренне хочется общаться, делиться мыслями, молчать — их просто больше нет. Позади огромная жизнь, почти девяносто лет, полных яркого творчества, десятки ролей в кино, сотни спектаклей на сцене, миллионы восторженных поклонников. А в сухом остатке — звенящая, холодная тишина.
Мои друзья умирают, коллеги уходят один за другим, мой последний настоящий друг умер всего за месяц до того моего признания. Я остался один на один со своими тягостными воспоминаниями, ошибками и неподъемным грузом выборов, которые я когда-то сделал. Жизнь артиста — это красивая, слепящая иллюзия, за которую судьба всегда заставляет расплачиваться твоей собственной истерзанной личной историей.
Украденное детство и клеймо «врага народа»
Моя жизнь с самых первых дней была лишена беззаботной легкости, которую принято приписывать нормальному детству. Я родился тридцать первого марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года в Москве. Мой отец, Виктор Алексеевич, занимал высокий пост заместителя наркома связи СССР.
Но я никогда не видел его лица и не чувствовал его тепла, потому что его хладнокровно расстреляли в страшном тридцать седьмом году, еще до моего появления на свет. Мы с мамой мгновенно превратились в бесправных изгоев. Нас отправили в суровые лагеря на Ярославщину, в Рыбинск. До шести лет я, ни в чем не повинный мальчик, провел в заключении, неся на худых плечах тяжелое клеймо «сына врага народа».
Потом нам разрешили вернуться в Москву. Мы ютились в тесной, пропахшей сыростью и безысходностью коммуналке, где вместе с нами в одной квартире жили чужие люди. Эта пропитанная постоянным страхом жизнь навсегда отпечаталась в памяти рубцами. Помню тот унизительный, обжигающий стыдом момент, когда прямо в школе с меня показательно сняли красный пионерский галстук. Кем бы я мог стать? Наверное, дворовым хулиганом, сгинувшим в подворотнях. Но моя мама была актрисой из благородного дворянского рода.
Именно ее связи и знакомство с вдовой великого режиссера Надеждой Вахтанговой стали путевкой в другую жизнь — я попал в театральное училище имени Щукина. В шестьдесят первом году я получил диплом и сразу пришел в театр имени Ленинского комсомола, сегодняшний «Ленком». Почти шестьдесят пять лет я верой и правдой служу этим стенам. Театр стал моим настоящим домом, надежным убежищем от жестокой реальности.
Слепящий экран и иллюзия идеальной семьи
Путь к всесоюзной известности был долгим, но когда успех пришел — он обрушился на меня всей пьянящей мощью. После выхода картин «Большая перемена» и «Батальоны просят огня» я проснулся знаменитым. На экране я был блистательным, обаятельным парнем с неуемной энергией, бившей ключом.
Зрители обожали меня, режиссеры засыпали предложениями. Но парадокс заключался в том, что пока я очаровывал публику, моя собственная личная жизнь буквально рассыпалась в руках.
В пятьдесят девятом году я женился на красавице-актрисе Валентине Малявиной. Это было страстно, словно в кино. Но наш пылкий союз убила страшная, непоправимая трагедия: Валя ждала ребенка, однако под жестким давлением наших матерей, безапелляционно посчитавших, что студентам слишком рано заводить детей, ей на позднем сроке сделали искусственные роды.
Гибель нашей нерожденной девочки и мое тогдашнее юношеское малодушие, когда я не сумел защитить собственную семью, выжгли всё внутри, навсегда превратив любовь в ледяную пропасть. Именно поэтому, когда уже в шестьдесят третьем наш брак закончился бесповоротным развалом — Валя ушла от меня к режиссеру Павлу Арсенову, — признаюсь честно: тогда меня это не сильно ранило. Мы были слишком молоды, амбициозны и уже безвозвратно потеряли то единственное, что могло бы удержать нас вместе.
А потом в моей жизни появилась Людмила Савельева. Та самая неземная Наташа Ростова из легендарной бондарчуковской «Войны и мира».
*
*
Про нее писали как про восходящую мировую звезду, постоянно сравнивали с Одри Хепберн. Хрупкая, невероятно красивая, с врожденной аристократической грацией. Я влюбился без памяти, и в шестьдесят седьмом мы стали мужем и женой. Спустя несколько месяцев родилась дочь Наталья, названная в честь знаменитой героини Толстого. Идеальная картинка: счастливая семья, талантливые родители, прекрасный ребенок. Но за красивым фасадом скрывалась бомба замедленного действия.
Раздвоенная жизнь и осколки чужого счастья
Оглушительный карьерный успех принес внушительное количество назойливых поклонниц. Мой брак с Людой начал предательски трещать по швам, но разводиться я не собирался.
Меня крепко держала дочь, многолетняя привычка, а может, я банально испугался рушить устроенный быт. В начале девяностых судьба преподнесла роковое испытание: бурный роман с коллегой по «Ленкому», молодой актрисой Еленой Шаниной.
Разница в четырнадцать лет меня не смутила, чувства накрыли с головой. В девяносто втором Лена родила мне дочь Татьяну.
Фактически я превратился в человека, живущего на две семьи. Я не развелся с Людмилой, но растил внебрачную дочь и помогал Елене. Пытался усидеть на двух стульях. Но дети чувствуют фальшь острее всего. Моя старшая дочь Наталья всё это видела, понимала и пропускала через уязвимое сердце. У нее начались серьезные проблемы со здоровьем.
Я пытался объяснять это якобы несчастной любовью, но едва ли такие разрушительные травмы объясняются лишь подростковым романом. Кто-то винил травму головы от падения, кто-то говорил о психических расстройствах. Факт остается фактом: ее жизнь превратилась в кошмар. Был страшный эпизод, когда она поджигала свою квартиру.
В итоге Наташа вернулась к нам, престарелым родителям, и начала абсолютно затворническую жизнь. Она не учится, не работает по специальности, не выходит замуж и не рожает детей. Просто существует в изолированном мире боли и одиночества. Доля моей вины в этом огромна.
Внебрачная дочь Татьяна, напротив, пошла по моим стопам и стала успешной актрисой. Служит со мной в «Ленкоме». В две тысячи двадцатом четвертом Таня родила сына Льва — я впервые стал дедушкой. Звучит красиво. Но глубоко внутри не покидает тяжелое ощущение, что это позднее счастье построено на острых осколках моего другого семейного счастья.
*
*
Горькая правда и иллюзия патриотизма
Около двадцати лет назад я дал откровенное интервью, где прямо высказал мысли о России. Прошлым летом мои слова прошумели как гром среди ясного неба. Я сказал суровую правду: «Я не понимаю слова „патриот“. Я не знаю, что значит „быть патриотом“. Само понятие „патриотизм“ ложное».
Люди часто лицемерно прикрываются этим словом. Патриотом чего я должен быть? Страны, березки этой, своего двора, своей улицы? Россия так часто предавала, что любви к ней просто не осталось. Человек любит там, где ему хорошо, где его понимают и любят.
Когда начали раздувать скандал, пришлось оправдываться. Говорил, что фразу вырвали из контекста, что всем сердцем люблю Москву, родной Арбат, своих голубей, пацанов с детства. Но суть осталась прежней. Моя семья была раздавлена репрессивной машиной, мать пережила ад лагерей, отца расстреляли, с меня показательно сдирали пионерский галстук.
Я не верю в государственный патриотизм, потому что с молоком матери впитал страшное знание: этой стране нельзя верить. Эту застарелую боль не выжечь никакими оправданиями.
Опустевший зрительный зал и последняя крепость
В октябре две тысячи двадцать пятого года меня госпитализировали. Подозревали проблемы с желудком, говорили о раке, проводили долгую диагностику, но выписали. Моя жена твердила, что это плановое обследование, но в моем возрасте каждое «просто» звучит как последнее предупреждение. Каждая болезнь — жестокое напоминание о том, что времени осталось совсем немного.
Что мне остается? Театр. За шестьдесят пять лет непрерывного служения в «Ленкоме» я нашел там смысл, который выше любого личного счастья. Я до сих пор играю в спектаклях «Вишневый сад», «Ва-Банк», «Одна и один». Театр — мой единственный способ оставаться в живых, оставаться человеком. Я по-прежнему блистаю в свете софитов, нахожу скрытые резервы. Но философски это уже не моя жизнь, а жизнь выверенного сценического образа Александра Збруева.
К концу пути ты остаешься с тем, что сам построил. У меня больше нет семьи в классическом, теплом понимании. Старшая дочь Наташа навсегда заперта в тесном мире боли. У младшей, Тани, своя отдельная жизнь и своя семья. Я дедушка, но это не то же самое, что иметь рядом людей, которые по-настоящему, ежесекундно живут с тобой одной жизнью.
Жена Людмила Савельева, прожившая со мной эти бесконечные десятки лет, по-прежнему остается рядом. Между нами было столько боли, измен, накопленных молчаливых обид… Но она осталась. «Остался единственный человек — эта женщина, которую я безумно люблю. Прошло много-много лет, и другими словами нельзя было говорить, просто: я люблю тебя», — так я сказал недавно. Но разве одних красивых слов достаточно, чтобы искупить растоптанное прошлое?
