Сестра крутила пальцем у виска: «Саш, с такой фамилией в театре делать нечего, взашей выгонят». Он не спорил. Просто стиснул зубы и решил: назло всем добьется.
И добился. Только миллионы зрителей запомнили его совсем другим — тем самым спившимся хоккеистом из «Москвы слезам не верит». Небритый, потухший взгляд, мятый пиджак. Но та роль Сергея Гурина — всего лишь личина.
Настоящий Александр Фатюшин жил сердцем, а не разумом. Мог мчаться в аэропорт, чтобы встретить любимую в чужом городе с букетом. Мог бежать за уходящим поездом, крича о любви. Мог пить горькую, заливая боль от ссор. И мог стать причиной женской ревности, которая звучала как приговор.
Пятнадцать лет мучительной страсти, семнадцать лет счастья — и один вечер, когда его сердце, и без того изношенное, просто не выдержало груза переживаний.
«Будешь актером? Да выгонят тебя!»
Сестра хохотала в лицо. «Саша, опять за своё? Да кто тебя с такой фамилией в театр пустит? Прямо с порога взашей выгонят!» Но он только зубы сжимал. И твердил одно: поступлю. Назло всем. И поступил.
Потом зрители намертво приклеили к нему образ пропащего хоккеиста из «Москва слезам не верит». Пьяный, мятый, с потухшим взглядом — многие всерьёз думали, что Александр Фатюшин и в жизни такой же.
А он был полной противоположностью. Тихий, задумчивый, с вечной грустинкой в глазах. Женщины от него с ума сходили. И не потому, что красавец — а потому что умел слушать, замечал мелочи, умел быть рядом.
Романтик до мозга костей, способный на сумасбродство. Но в нём всегда жила какая-то надломленность, словно он заранее знал, что век его будет недолгим.
Погони за поездом и 15 лет муки
Ирина Калиновская была замужем. Муж — интеллигентный, спокойный, почти святой человек. Но Фатюшина это не остановило.
Он влюбился так, что потерял покой. Пятнадцать лет — целая жизнь — он метался между надеждой и отчаянием. Коллеги по театру только руками разводили: «Саша, очнись, она же чужая жена!» А он не слышал.
Вспоминают один эпизод. Провожал он Ирину на вокзале. Ночь, холод, перрон. Он целовал её пальцы, шептал: «Без тебя вечность, я считать минуты буду». А когда поезд тронулся, побежал за вагонами. Кричал, что любит, что дождётся. Люди оглядывались, а ему было всё равно.
Но и этого мало. Он сломя голову мчался в аэропорт, садился на рейс и через два часа уже стоял с охапкой роз на том же вокзале, где она должна была выйти. Она выходила — и видела его. Снова. Уставшего, счастливого, обезумевшего от любви.
Но такие страсти не могут длиться вечно. Ссоры вспыхивали молниеносно, гасли — и разгорались с новой силой. И каждый раз, когда боль сжимала грудь, Александр Фатюшин тянулся к бутылке. Горькая, как его жизнь, успокаивала на пару часов.
Ирина видела это. Знала его вспыльчивый, необузданный нрав. И не решилась оставить мужа. Разрыв стал неизбежным. Пятнадцать лет мексиканских страстей вымотали обоих до дна. Они расстались тихо, без скандалов, просто поняв: дальше нельзя.
Обида той самой «сладкой женщины»
Наталья Гундарева звала его Шушей. Ласково, по-домашнему. В театре все знали: между ними не просто дружба, а какая-то особая, почти родственная связь.
Она могла поправить ему шарф, прижать голову к груди, сказать: «Шуша, не замёрзни». Мать Александра Фатюшина мечтала именно о такой невестке — заботливой, знаменитой, любящей. И ждала, когда же сын наконец сделает шаг.
А он сделал шаг… в другую сторону. Елена Мольченко — моложе на двенадцать лет, начинающая актриса, приехавшая из провинции.
И этот выбор стал для Гундаревой ударом ниже пояса. Она наотрез отказалась идти на свадьбу. Упрашивали всей труппой — не помогло.
Причина крылась глубже. Для Натальи Шуша был кем-то вроде верного рыцаря, который всегда придёт на помощь. А он вдруг объявил о своей независимости.
И когда Гундарева застала Елену за кулисами, та наблюдала за репетицией с Анатолием Лобоцким — тем самым, за кем Наталья сама охотилась, — она взорвалась. «Ты мне как кость в горле», — бросила Гундарева прямо в лицо Мольченко.
При этом сама Гундарева вовсе не была безгрешной. Она задерживала Лобоцкого на репетициях до ночи, буквально не отпускала его. А Елена, тогда ещё девушка Анатолия, молча сглатывала обиды.
Но в тот день сорвалась. Убежала, хлопнув дверью. И решила порвать с Лобоцким раз и навсегда. А Александр Фатюшин, узнав об этом, не отступил. Он стал ухаживать за ней — назойливо, нежно, упорно. И спустя время она сдалась.
Московская однушка и слухи за спиной
Как только объявили о помолвке, за спиной Елены зашелестели голоса.
«Гляньте-ка, — перешёптывались актрисы, — мелкая, а наглая! 23 года всего, артистка никакая, а уже замуж за заслуженного! Да ещё с московской пропиской! Небось, денег у него — куры не клюют». Зависть била ключом.
Но правда была куда прозаичнее. Никаких несметных богатств у Фатюшина не водилось.
Квартирка — крошечная однушка в Москве, никакого блата в кино, ни связей, ни высоких гонораров. Плюсов в таком браке, если мерить деньгами, — ноль. А минусов — хоть отбавляй.
К тридцати пяти Александр Фатюшин уже имел целый букет хронических болячек. Печень, сердце, сосуды — всё давало сбой. При этом он оставался душой любой пьянки, застолья, гулянки. Весельчак, балагур, но с бутылкой на ты.
И ещё — ревновал до безумия. Каждый мужской взгляд в сторону Елены выводил его из себя. Ей приходилось быть железной, чтобы терпеть эти вспышки. И она терпела. Ради любви. А иначе зачем всё это?
Слова, которые не приняли всерьёз
Семнадцать лет они прожили душа в душу, держась друг за друга. Семнадцать лет смеха, слёз, примирений и новых ссор.
Фатюшин никогда не жаловался на здоровье. Никто не слышал от него нотаций или стонов. Он вёл активную жизнь, даже прыгнул с парашютом — уже немолодым мужиком. Все считали его крепышом.
Но однажды он произнёс странную фразу. Сидели вечером, пили чай. Он вдруг посмотрел на жену и сказал: «Устал, Лена. Так устал, что, кажется, скоро уйду». Она только отмахнулась: «Ты чего, Саш? Рано тебе!» А он не спорил, просто отвернулся к окну.
За пару месяцев до того он тяжело переболел воспалением лёгких. После этого сердце начало барахлить.
А тут ещё новое потрясение: жену уволили из театра. Фатюшин места себе не находил, металась по комнате, переживал за неё, за её репутацию, за будущее. Он всегда был слишком ранимым, слишком близко к сердцу принимал всё, что касалось близких.
Тот апрельский вечер стал последним кадром. Его любимый «Спартак» играл и проиграл — разгромно, позорно. Фатюшин смотрел матч, нервничал, кричал на телевизор.
Вдруг вскочил с дивана, побледнел и рухнул, как подкошенный. «Скорая» приехала через двадцать минут, но инфаркт был слишком обширным. Врачи только развели руками.
6 апреля 2003 года Александра Фатюшина не стало. Ему было всего 51. Он ушёл в тот миг, когда сердце перестало справляться с болью мира. Но он живёт в каждом своём герое — голос, печальный взгляд, и эта странная улыбка, которая появляется даже в самых трагических сценах. Память о нём не угаснет, как не гаснут киноленты, где он смотрит на нас с экрана.
