«Уйти к Бондарчуку от зятя Хрущева было безумием, но жить без него — медленной смертью»
С годами начинаешь отчетливо понимать: жизнь — это вовсе не яркие вспышки софитов, не громогласные овации в Каннах и не тяжелые золотые статуэтки на каминной полке. Жизнь — это тишина. Величественная, глубокая, немного усталая тишина, которая неизбежно наступает, когда в зале гаснет свет, а зрители расходятся по домам.
Это неуловимый запах старого сухого дерева на нашей любимой даче в Раздорах, тихий стук фарфоровых чашек на тесной московской кухне и тоскливая осознанность того, что ты справилась. Справилась с людской завистью, с ядовитым шепотом за спиной, с невыносимой болью потерь и с самой главной задачей женщины — быть не просто тенью великого человека, а его надежной опорой, его дыханием, его спасением.
Нам с Сергеем было отпущено тридцать пять лет абсолютного, запредельного, почти божественного счастья. А потом судьба отмерила мне еще двадцать шесть лет одиночества. Двадцать шесть долгих, бесконечных лет тишины, в которой я продолжала служить ему, хранить его память, отстаивать его имя и тихо вести разговор с ним, будто он просто вышел в соседнюю комнату покурить свою любимую трубку.
Я никогда не считала себя сильной женщиной. Что бы ни писали обо мне в газетах, какие бы ярлыки ни клеили — «холодная красавица», «расчетливая хищница», «советская аристократка» — всё это было лишь внешней защитной бронёй. Мне жизненно необходимы были опека, сильное плечо и мужская поддержка. Недаром мои родители, глядя на нас с Сергеем в первые годы нашего брака, ласково и немного иронично называли нас «за ручку».
Когда Бондарчук собирался куда-то идти — на заседание, на съемку или просто на прогулку, — он торопливо звал меня: «За ручку, пошли!» И я шла. Шла за ним через лишения, через публичную травлю, через всемирную славу и через разрушительные катастрофы, не разжимая пальцев.
Но мало кто знает, что до того, как стать «женой Бондарчука», до того, как полностью раствориться в его титаническом масштабе и переводить каждый вопрос журналистов на тему его картин, у меня была совсем другая, собственная жизнь.
Жизнь, в которой были поиски себя, ошибки, юношеские страсти и нелегкие решения, которые я потом долго и тщательно скрывала от посторонних глаз, спрямляя свою биографию так, словно она началась только в тридцать один год — в день, когда я связала свою судьбу с Сергеем.
ГЛАВА 1. МОСКОВСКАЯ КРАСАВИЦА И ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО
Я всегда гордо говорила на творческих вечерах, что по духу и рождению я тулячка и мхатовка. Для публики у меня всегда была припасена трогательная история о том, что всё моё главное богатство заключается в трёх самоварах. Первый — старинный, наследный, доставшийся от предков. Второй мы с Сергеем Федоровичем купили в Вешенской, когда приезжали на Дон в гости к Михаилу Александровичу Шолохову — он, к слову, ласково звал меня Пушистиком. А третий, совсем крошечный, я высмотрела в пыльной турецкой лавочке, смеясь и признаваясь зрителям: «Грешна, грешна — люблю курорты…»
Но если отбросить эту сценическую легкость и взглянуть в глубь времен, моя семья всегда была воплощением настоящей московской интеллигентности. Отец мой, Константин Алексеевич, работал научным сотрудником в главном управлении метеослужбы, а мама, Юлия Николаевна, служила архивариусом. В нашем доме всегда царил культ книги, мы не пропускали ни одной театральной премьеры в столице. И когда я, окончив школу, заявила, что хочу пойти в артистки, родители не стали устраивать сцен, а тихо благословили меня.
Правда, во мне всегда жила еще одна, более глубокая генетическая память. По женской линии наш род имел самое прямое отношение к знаменитым купцам-чаеторговцам Карзинкиным. Тот самый Василий Тропинин когда-то писал портрет одной из купчих Карзинкиных в роскошном русском костюме. Это были известнейшие меценаты, собиратели старинной иконописи, люди глубокой культуры и тонкого вкуса. И я, окончив школу, сначала подчинилась этому зову крови: поступила на искусствоведческий факультет МГУ. Наш курс был удивительным — двадцать две девчонки и всего два парня «на разбавку». Я с головой ушла в историю искусств, писала дипломную работу по живописи Валентина Серова и была уверена, что моё призвание — тишина музейных залов.
Но судьба распорядилась иначе. Искусствоведение дало мне невероятную базу, но сценические подмостки манили сильнее. Получив диплом университета, я выдержала огромный конкурс и поступила в Школу-студию МХАТ. Впрочем, в театральной среде до сих пор ходят легенды, будто я пришла туда гораздо раньше. Замечательный актер Михаил Пуговкин, поступавший в 1943 году, вспоминал, как среди студийцев появилась юная красавица Ира Скобцева, за которой наперебой ухаживали мальчишки с младших курсов — Владлен Давыдов и Леша Аджубей.
О, этот Леша Аджубей! Какое количество сплетен и домыслов потом связывали с его именем! Статный, русоволосый, голубоглазый красавец с великолепным тенором — его отец до революции пел в Мариинке под псевдонимом Войтенко, а мама, Нина Гупало, была знаменитой на всю Москву портнихой. Она обшивала всю советскую элиту — от Нины Берии и Елены Сергеевны Булгаковой до актрисы Марины Ладыниной. Сам Сталин однажды, увидев на своей дочери Светлане слишком обтягивающее платье, сгоряча упрекнул её: «Что это ты так обтянулась? Носи то, что шьет Гупало, а это сними!»
Леша поступил в Школу-студию МХАТ в сорок пятом, а через пару лет, бросив всё, перевелся за мной в МГУ — я училась на искусствоведческом, а он поступил на только что открывшееся отделение журналистики. За мной тогда вообще мальчишки бегали как мотыльки на пламя. Моя сокурсница Кира Крейлис-Петрова потом часто вспоминала с легкой долей женской досады, как мое появление на третьем курсе вызвало настоящий переполох: «Ира была чудо как хороша, мальчишки от нас тут же отвернулись и кинулись к ней».
Мы с Алексеем Аджубеем стали мужем и женой. Но это был юношеский, незрелый брак. Я искала в мужчине идеальный, недосягаемый идеал, а Леша, при всем его обаянии, до моей внутренней высокой планки тогда не дотягивал. В сорок девятом году в нашем союзе произошел стремительный и неожиданный для всех разрыв. Леша вдруг сделал головокружительный личный вираж: оставил меня и стремительно женился на скромной, низенькой, веснушчатой двадцатилетней Раде Хрущевой — дочери Раде, чей отец Никита Сергеевич как раз становился всемогущим московским партийным вождем.
В студенческой среде тут же родилась ядовитая поговорка: «Не имей сто рублей, а женись, как Аджубей». Но надо отдать ему должное: с Радой Никитичной они прожили всю жизнь, пройдя и через славу, и через опалу. Я же, защитив в 1952 году диплом по Серову, окончательно вернулась в артистки, вычеркнув этот эпизод из своих публичных воспоминаний.
Наш курс в Школе-студии МХАТ был поистине легендарным: Петр Фоменко, Галина Волчек, Игорь Кваша, Леонид Броневой, Анатолий Кузнецов, Людмила Иванова. На четвертом курсе преподавать к нам пришел молодой Олег Ефремов — именно из этой искры потом возгорелся «Современник». Я иногда с легкой грустью думала о том, что немного «отстала» от своих однокашников, потеряв годы на переходы из института в институт, но судьба готовила мне совсем иную роль.
ГЛАВА 2. «Я СНАЧАЛА ЕЁ ЗАДУШИЛ, А ПОТОМ ЖЕНИЛСЯ»
Студентам Школы-студии МХАТ категорически, под страхом немедленного отчисления, запрещалось сниматься в кино. Всех нас запугивали печальной судьбой послевоенного кумира Владимира Дружникова: он сыграл главную роль в «Без вины виноватые» на втором курсе и был мгновенно выгнан из студии, несмотря на то, что его партнершей по фильму была сама Алла Тарасова. Я потом часто говорила в интервью, будто в студенческие годы даже не знала, где находятся московские киностудии. Но это, конечно же, было маленьким женским лукавством. Я была старше своих сокурсников на пять лет и прекрасно понимала, что время уходит и глупо упускать свой шанс.
В тот жаркий летний день, когда я впервые в жизни увидела Сергея Бондарчука, я как раз возвращалась с проб на киностудии имени Горького. Нас познакомили прямо на троллейбусной остановке. Сергей направлялся в Театр-студию киноактера играть в спектакле «Попрыгунья», а я жила с родителями в доме, чей двор выходил аккурат к этому театру. Троллейбус подошел переполненный. Нас буквально втиснуло в салон, и Сергей, ухватившись двумя руками за поручни у меня за спиной, взял меня в кольцо. Он надежно оградил меня от давившей толпы, от толкотни, от всего внешнего мира. И в этом жесте уже тогда проявилась вся его сущность.
Сергей к тому моменту уже был главным артистом страны. Дебютировав в сорок восьмом году в «Молодой гвардии» Сергея Герасимова, он заставил говорить о себе всех. Великий Всеволод Пудовкин тогда произнес пророческую фразу: «Вот артист, который вошел на экран как танк!» За роль Тараса Шевченко сам Иосиф Сталин, по легенде, лично распорядился: «Вот истинно народный артист!» И Бондарчуку в тридцать один год, минуя обязательную промежуточную ступень заслуженного, присвоили звание Народного артиста СССР. Сам Сергей потом говорил, а я повторяла, что это звание не всегда было во благо: на него будто поставили клеймо, требуя, как от скаковой лошади, брать абсолютно все препятствия. К слову, в 1951 году, когда «Тарас Шевченко» вышел на экраны, я еще училась в МГУ и прогуливала консультацию по латыни, чтобы посмотреть этот фильм в кинотеатре, даже не подозревая, что смотрю на своего будущего мужа.
Все в Москве знали, что Бондарчук женат на замечательной актрисе, лауреате Сталинской премии Инне Макаровой, и у них растет маленькая дочь Наташа. Но судьбу уже было не остановить. Мы встречались еще несколько раз — на выставках, в Доме кино. Там же выставлялся и мой знаменитый портрет работы пятикратного лауреата Сталинской премии Василия Ефанова: художник почему-то решил, что я похожа на чеховскую даму с собачкой. Именно этот портрет увидел режиссер Сергей Юткевич, когда искал Дездемону для своего фильма «Отелло». Бондарчук, уже утвержденный на роль Венецианского мавра, узнал меня на портрете и предложил Юткевичу попробовать студентку Скобцеву.
Когда меня утвердили на роль Дездемоны, я разревелась в гримерке как маленькая девочка. Мне было двадцать семь лет, у меня не было абсолютно никакого киноопыта. На первой же читке сценария Сергей Федорович бубнил свою роль себе под нос, а я, по-мхатовски отдаваясь процессу, на финальных словах «О, дай прочесть мне хоть молитву!» с размаху хлопнулась лицом в подушки на столе. Операторы на съемочной площадке мучились с малочувствительной советской пленкой, расставляли вокруг огромные щиты, оклеенные серебряной фольгой, пуская слепящие зайчики. У меня от этого адского света непроизвольно текли слезы. Юткевич поддевал меня: «А вот актриса Елена Кузьмина, жена Михаила Ромма, умеет смотреть прямо на солнце и не морщиться!» И я по вечерам тренировалась у окна — смотрела и смотрела на раскаленное крымское солнце до рези и боли в глазах.
Натуру для «Отелло» снимали в Ялте. В это же время там работал Вячеслав Тихонов. Как-то вечером, гуляя по набережной, Славик увидел невдалеке Бондарчука с незнакомой женщиной. Сергей Федорович обрадовался ему как спасителю, потому что, будучи невероятно стеснительным в жизни, просто тушевался наедине с молодой красавицей. А в Москве в это время кипели шекспировские страсти. Когда Бондарчук вернулся со съемок, к ним с Инной Макаровой зашли в гости Клара Лучко с мужем Сергеем Лукьяновым. Едва Инна вышла на кухню, Сергей тайком показал гостям рисунок: набросок моей головки и под ним — пылкое стихотворное посвящение. Он признался друзьям с тоской: «Эта девушка теперь всегда у меня перед глазами, и как жить дальше, я просто не знаю». Позже Клара Лучко вспоминала, как стояла за мной в буфете Дома кино после премьеры и ей хотелось дотронуться до меня пальцем, чтобы проверить — живой я человек или мраморное изваяние.
Бондарчук потом часто шутил в компаниях: «Я сначала её задушил, а потом женился!» Но до свадебного марша было еще очень далеко. Летом 1954 года Сергей настоял, чтобы меня пригласили в картину «Иван Франко», где он играл главную роль. О нашем романе заговорила вся кинематографическая Москва. Натиск был страшный. Сергей метался между двумя женщинами почти три года. Уйти из семьи он патологически не решался, признаваясь друзьям: «Вот если бы кто-то сложил мои вещи в чемодан и сказал: «Иди!», я бы ушел в ту же секунду. А сам собирать чемодан не могу…»
Законная жена получала тонны анонимок. Наш моральный облик стало разбирать партийное начальство. Сергея чехвостили на собраниях, а меня вызывал на «профилактические беседы» сам заведующий Отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов. Нас буквально разрывали на части. Когда фильм «Отелло» получил приз за лучшую режиссуру в Каннах в 1956 году, меня отправили представлять картину одной — Бондарчука «невыездным» оставила партия, боялись, что мы сбежим или устроим скандал за границей. На следующий год фильм должны были показывать в Лондоне. Накануне вылета, глухой ночью, мне звонят и сухо сообщают: «Вы никуда не летите». А через пару дней английские организаторы звонили на студию и удивлялись: «Как жаль, дорогая Ирина, что вы так тяжело заболели и не смогли прилететь…»
Развязка наступила весной 1957 года. Инна Макарова, уезжая на съемки картины «Дорогой мой человек», сама сказала Сергею, что им надо расстаться. Вернувшись из Лондона, Сергей Федорович взял свой единственный чемодан и окончательно перешел жить ко мне. Позже Инна Владимировна дала огромное количество разгромных, желчных интервью о «коварной разлучнице», утверждала, будто Сергей до последних дней любил только её. Я никогда не опускалась до публичных перепалок. За меня говорило мое ответное молчание и тридцать пять лет нашего безупречного брака.
Расписаться мы смогли только в январе 1959 года. Вступая в этот брак, Сергей Федорович с порога поставил мне два твердых условия: никогда, ни при каких обстоятельствах не расставаться и давать ему возможность помолчать хотя бы несколько дней, когда ему это необходимо. Я приняла эти условия безоговорочно и была верна им до последнего дня.
ГЛАВА 3. «МИСС ШАРМ» И ТИТАНИЧЕСКИЙ КРЕСТ «ВОЙНЫ И МИРА»
После окончания Школы-студии меня зачислили в штат Театра-студии киноактера. Помню, в первый день я зашла в гардероб и увидела прихорашивающуюся перед зеркалом Аллу Ларионову. Ее безупречные пепельные волосы, вздернутый носик, утонченные манеры и шлейф дефицитных французских духов «Магриф» складывались в образ недосягаемой кинодивы. Я дала себе слово: как только выберусь за границу, первым делом куплю себе точно такие же духи.
В советские годы актерам приходилось идти на невероятные ухищрения, чтобы выглядеть достойно на международных кинофестивалях. На съемках «Отелло» я случайно купила в деревенском сельпо простой мадаполамчик — белый в мелкую розочку. Из него мне сшили скромную кофточку с рукавами-фонариками, а в пошивочных мастерских «Мосфильма» подогнали пышную юбку из вологодских кружев. И вот в этом полусамодельном наряде в 1956 году на Каннском фестивале я получила официальный титул «Мисс Шарм». Голливудские дивы вроде Ким Новак были абсолютно посрамлены нашей простой русской грацией.
*
Впрочем, сама я часто думала, что эта награда в чем-то навредила моей актерской судьбе. Режиссеры стали видеть во мне лишь красивую картинку, холодную аристократку. Ходили слухи, будто меня не утвердили на главную роль Леночки Крыловой в «Карнавальную ночь» именно из-за этого. На пробах я била чечетку, была в широких штанах и берете, эдакий Гаврош! Но директор «Мосфильма» Иван Пырьев грозно пригвоздил: «Не может американская красотка быть парторгом Дома культуры!» Зато Эльдар Рязанов позже с огромным удовольствием снял меня в «Зигзаге удачи».
Чтобы сбить эту «проклятую красотишку», мне приходилось идти на рискованные эксперименты. В фильме Бориса Барнета «Аннушка» (1959 год) я играла замордованную войной и бытом простую русскую бабу. Перед пробами Бондарчук дал мне гениальный совет: «Во-первых, сделай бровки домиком, как у Веры Марецкой. А во-вторых, вставь в ноздри две ватные турундочки. Когда все перестанут замечать твою привычную красоту и подпадут под силу актерского мастерства, турундочки можно будет незаметно вынуть». Сработало безупречно!
Но главные роли в моей жизни были связаны с работами мужа. Летом 1958 года Бондарчуку удалось пробить свой режиссерский дебют — экранизацию рассказа Шолохова «Судьба человека». Сценарий Сергей писал дома. Наша крошечная 16-метровая комнатенка превратилась в настоящий филиал «Мосфильма». Моя мама, Юлия Николаевна, сутки напролет стучала на печатной машинке, отец подрезал и подклеивал листы сценария, а бабушка Маня пекла ведра пирогов для всей съемочной группы, которая тут же и столовалась. На съемках в Тамбове актриса Зинаида Кириенко с удивлением замечала, как я приезжала на площадки, но не лезла в процесс, а тихо сидела поодаль в вагончике, боялась помешать, просто посылая Сергею свой поддерживающий взгляд. С тех пор я ездила с ним абсолютно на все съемки. Я знала: ему жизненно необходим мой глаз в толпе.
В 1961 году началась великая, титаническая эпопея с экранизацией «Войны и мира». Проект был государственного значения — наш ответ американской экранизации с Одри Хепберн. Когда министр культуры Екатерина Фурцева подписала приказ, Сергей пришел домой, посмотрел на меня и коротко сказал: «Я буду снимать, а остальное — твоя забота». И я взяла под козырек.
Пока идет подготовительный период, в июле 1962 года я рожаю дочь Елену. А в мае 1967 года, во время съемок четвертой серии эпопеи, на свет появляется наш сын Федор. Когда родилась Аленушка, Сергей находился на молодежном фестивале в Хельсинки. В моей палате из тринадцати рожениц семь человек назвали своих девочек Еленами. Я думала: «Ну уж я-то свою ни за что так не назову!» А потом мне передали трогательную открытку от Сергея из Финляндии: нарисованный аист с кульком в клюве и надпись: «Made in USSR. Аленушка». И имя было решено. А новорожденного Федю в роддоме медсестры шутливо называли «вашим князем Андреем», мы хотели записать его Тарасиком, но через три месяца умер отец Сергея, и мальчика назвали Федором в честь деда.
Мои «заботы» по «Войне и миру» были колоссальными. Детьми в основном занималась бабушка, а я работала вторым режиссером, секретарем, костюмером и психологом. Я знала наизусть абсолютно все женские реплики из романа Толстого — мы с Сергеем по ночам читали сценарий по ролям. До конца своих дней я могла на память цитировать цифры: 120 тысяч человек массовки, 300-метровый эпизод первого бала Наташи Ростовой без единой склейки, 22 вида брака советской пленки «Свема»…
Сергей пробовал меня на роль Элен Курагиной на общих основаниях — эту роль чуть не отдали Вии Артмане, но в итоге он понял, что лучше меня с этой «победительно-действующей красотой» и «античными плечами» не справится никто. На съемках мне, худышке от природы, повезло — я кормила грудью, и формы были идеальными. А вот на съемках картины «Они сражались за родину», где у меня была крошечная роль медсестры, перед камерой Сергей дал мне дикое задание: «Сыграй мне одновременно мать, возлюбленную и Богородицу!» Я обижалась: когда снимали мои крупные планы, он мог спокойно повернуться и уйти перекурить с актерами. Но я знала: он верит в меня безоговорочно.
За «Войну и мир» Сергей получил «Оскар». Мы много ездили по миру. Председатель Госкино Алексей Романов вздыхал: «Я спокоен только тогда, когда Бондарчука нет в стране — он не выжимает из меня все соки». На зарубежных приемах мы выглядели как голливудская чета: он — настоящий денди, я — в лучших нарядах. Мы дружили с Феллини, Нино Рота, гостевали на вилле у продюсера Дино Де Лаурентиса в Беверли-Хиллз. Сергей как-то горько записал в дневнике: «Я не видел, как росли мои дети, я не смог похоронить отца и мать, потому что я всё время снимал, снимал и снимал во имя иллюзии кинематографа». А я знала: талант — это божественная одержимость. И как точно скажет потом наш студент Андрей Ростоцкий: «Если Сергей Федорович думал о возвышенном, то Скобцева — о насущном».
ГЛАВА 4. НАШ ДОМ, НАШИ ПРАВИЛА И ГОРЕЧЬ ПЕРЕМЕН
Наш дом всегда работал как единый слаженный механизм, защищавший Сергея от бытовых бурь. Он не знал ни одного номера телефона, включая наш домашний. Забывал номер нашей квартиры на улице Горького. В семье всегда были отличные машины (глава Югославии Иосип Броз Тито однажды даже подарил Бондарчуку роскошный розовый «Роллс-Ройс», от которого Сергей из скромности отказался). Водить муж категорически не умел и не любил, знал только три маршрута: Дом — Дача — «Мосфильм». Как-то в выходной день он решил сам поехать на «Жигулях» к художнику. Машина глохла, на сложной развязке на Таганке Сергей растерялся так, что подбежал к постовому: «Товарищ милиционер, перекройте движение, я ехать не могу!» Потом детски радовался: «Я же говорил, что умею водить!», а я гладила его по руке: «Конечно, Ты у меня самый лучший водитель!»
Детей я держала в ежовых рукавицах. Федя потом часто вспоминал, что хвалить кого-то в нашем доме было категорически не принято. Если отец тайком покупал им с Аленой конфеты, дети спрятали их по карманам — знали, что мама отберет, чтобы не портить зубы и дисциплину. В кабинет отца и нашу спальню нельзя было войти без стука. Оба учились в элитной 31-й английской школе в Леонтьевском переулке (одноклассником Алены был Витя Пелевин). К ним ходила репетиторша прямо из Лондона. Алена училась музыке, Федя — в художественной школе.
Я никогда не позволяла себе ходить перед мужем в халате или нерачесанной. Даже когда я лежала в больнице и Сергей с дочерью собирались меня навестить, я первым делом умоляла по телефону: «Принесите мне тушь и пудру! Я не могу показаться мужу неприбранной!» С сорокового года мы вместе преподавали во ВГИКе. Сергей вел мастер-классы, а вся пахота и работа со студентами лежала на мне. Наша ученица Таня Лютаева вспоминала, как я учила девчонок делать массаж лица серебряной ложечкой, нагретой в теплой воде. Ия Нинидзе сначала боялась меня, считая Снежной королевой, но потом поняла: за этой строгостью скрывается глубокая материнская забота.
Нам завидовали. Завидовали 60-миллионному бюджету «Войны и мира», завидовали квартирам, заграничным поездкам, золотым сережкам с бриллиантами, которые я купила с гонорара за «Зигзаг удачи», и уникальной коллекции курительных трубок Сергея. Завидовали тому, что Бондарчук мог позволить себе отказаться экранизировать брежневскую «Малую землю» или пьесу Сафронова, бросив: «Это не герои, это должности!»
А потом пришел роковой май 1986 года. V съезд кинематографистов. Это был жестокий, хладнокровный погром. Сергея, выдавшего стране великие шедевры, публично растоптали, вывели из правления Союза, обвинили в «генеральстве» и «кумовстве» за то, что в «Борисе Годунове» снялась вся наша семья. Сергей держался на съезде внешне спокойно, но эта несправедливость нанесла ему смертельный удар изнутри.
В начале девяностых началась страшная история с «Тихим Доном». Итальянские продюсеры обанкротились, банк заграбастал все рабочие материалы, пленка была конфискована. Мы жили в Риме в гостинице, которую Сергей горько называл «Матросской Тишиной». Сергей угасал, нервничал, а я пыталась создать ему утекший уют — пекла в номере отеля на маленькой плитке русские блины и подавала этюдник, чтобы он хоть немного успокаивался, когда писал красками.
В октябре 1994 года Сергея Федоровича не стало. Он уходил тяжело, от рака легких. Его исповедовал и причащал перед смертью отец Тихон (Шевкунов). Я осталась одна. А через пятнадцать лет судьба нанесла мне самый страшный, недопустимый ударом, который только может пережить мать. В 2009 году от онкологии умерла наша доченька, наша красавица Аленушка. Сказать, что мой мир рухнул — значит не сказать ничего.
Но я держала спину. Я продолжала улыбаться на редких фестивалях, снималась в комедиях и сериалах, которые мне предлагали молодые режиссеры, помогала Феде, радостно встречала внуков. Я никогда не жаловалась в интервью, не просила помощи и не рассказывала на камеру о своих слезах. Никакой трогательности, ни слова о несчастьях!
Мне было отпущено тридцать пять лет невероятного счастья с Сергеем и двадцать шесть лет тихой, строгой памяти после его ухода. И ни одним днем больше. Лев Толстой любил повторять, что главный смысл жизни заключается в самой жизни. Я прожила её сполна — любя, защищая, прощая и сохраняя верность тому единственному кольцу из мужских рук, которое когда-то защитило меня от давившей толпы в переполненном московском троллейбусе.
Октябрьским утром двадцатого года, аккурат в тот самый день — двадцатого октября, когда двадцать шесть лет назад ушел Сергей, тихо остановилось и мое сердце. Провидение любит закольцовывать сюжеты: я ушла к нему день в день, час в час, словно отсчитав ровно отпущенный мне срок одиночества и завершив нашу длинную земную разлуку. Мне было девяносто три. Я прожила долгий, красивый и трудный век, оставив этот мир без страха, без жалоб и с неизменной прямой спиной. Меня упокоили на Новодевичьем, рядом с моим Сергеем и нашей Аленушкой, под шелест старых московских деревьев. И теперь, когда земные софиты погасли окончательно, а шум людской суеты и споров затих навсегда, мы снова вместе. И я снова слышу его знакомый, чуть глуховатый шепот: «Ну что, Пушистик… За ручку, пошли!»
