Девяносто лет Алле Сергеевне Демидовой.

Алла Сергеевна родилась 29 сентября 1936 года в Москве. Отец, из рода золотопромышленников, был репрессирован в 1932-м, ушёл на фронт добровольцем и погиб при освобождении Варшавы в 1945-м. Мать работала на кафедре экономического факультета МГУ. Войну будущая актриса провела у бабушки в селе Нижнее Сельцо под Владимиром. И запомнила отца – навсегда:
«Помню, как отец приехал на побывку с фронта и мы спускались с горки: он на лыжах, а я – стоя на его лыжах сзади, вцепившись в его ноги… Он подарил мне лису – мягкую игрушку. Я долго спала с ней в обнимку. А когда я повзрослела, мама её кому-то отдала… Я, совсем маленькая, шагаю к нему через всю комнату, а он распахнул навстречу руки и подхватил меня, и это было счастье»

В детстве она тяжело болела – туберкулёз. «Я, заболев воспалением лёгких, которое потом перешло в туберкулёз, болела практически одна. Никому особого дела до меня не было. Просто отдали в больницу», – вспоминала актриса. А ещё был эпизод, который она сама называет началом «комплекса предательства»: дети во дворе взяли её за руки и за ноги, отнесли к Москве-реке и долго держали над водой, обещая бросить. Она выжила. Но одиночество с тех пор стало её спутником – и, возможно, её защитой.
Демидова окончила экономический факультет МГУ, преподавала политэкономию. В театральное училище имени Щукина её сначала не приняли – из-за шепелявости и плохой дикции. Алла Сергеевна поступила позже. И не просто поступила – стала одной из главных актрис своего поколения. Но путь был неочевидным.

В 1964 году Юрий Любимов, ставивший её дипломный спектакль «Добрый человек из Сезуана», предложил ей войти в труппу только что созданного Театра на Таганке. Идея казалась ей «не очень удачной». Она согласилась. И осталась там на тридцать лет
«Подмастерье Мастера»
Тридцать лет Демидова была первой актрисой легендарной любимовской Таганки. Она играла Гертруду в «Гамлете», Марину Мнишек в «Борисе Годунове», Раневскую в «Вишнёвом саде» Эфроса, Федру в постановке Виктюка. Её исполнение этих ролей до сих пор считается эталонным.
Но её отношения с Любимовым были сложными. Она говорила:
«…Не могла так работать, потому что Любимов… Это как родители и дети».
И при этом – вот парадокс – когда в 2011 году Любимова вынудили уйти из театра, Демидова осталась на его стороне. «Я была за Любимова. Нельзя выгонять родителя из его собственного дома! Как бы он себя ни вёл…». Вот это характер. Не «звёздность», не конъюнктура. Принцип.
Она называла себя «подмастерьем Мастера, инструментом – скрипкой Страдивари, на которой легко играть». И это не самоуничижение. Это точное понимание того, что актёр – не творец в одиночку. Актёр – инструмент. Но инструмент, у которого есть воля. И выбор.
«Она всегда была в коллективе, но отдельно от него»
Демидова редко сходилась с коллегами. Она сама это признавала:
«Я не люблю коллективы, не люблю сборища людей, но я умудрилась прожить эти тридцать лет на обочине».
И ещё:
«У меня нет друзей среди актёров. Актёры мало дружат между собой».

Она не участвовала в капустниках – хотя, по её словам, «капустники мне очень нравятся. Как зрителю». Не ходила на посиделки. Не курила в курилках. «Может, потому что вели обособленную жизнь?» – спрашивали её. «Может быть. Я думаю, в театре так и надо жить. Театр-дом, театр-семья может быть только в самом начале. И очень быстро нарушается, когда начинаются иерархии званий, иерархии талантов…».
Это говорил человек, который не искал «семью» в театре. Потому что знал: семья – это не иерархия. Семья – это когда никто не считает, кто первый, а кто на обочине.

С Владимиром Высоцким она работала со дня основания Таганки в 1964 году и до самой его смерти. Два спектакля, где они играли вместе – «Гамлет» и «Вишнёвый сад», – стали легендой.

Она написала о нём книгу – «Владимир Высоцкий, каким помню и люблю». Первую публикацию о Высоцком. И потом сама же её критиковала: «Очень несовершенная… Материала было мало – только мои дневники…».
Но главное – не книга. Главное – то, что Алла Сергеевна видела в нём то, чего не видели другие:
«Высоцкий не был таким уж кирпичом, который вынешь – и всё здание развалится. Просто так совпало».

Она понимала его лучше многих.
Потому что сама была такой же – «кирпичом», который никто не замечал, пока не вынешь.
Анатолий Эфрос пришёл на Таганку в 1975 году, когда Любимов был в эмиграции. И Демидова «расцвела». Их «Вишнёвый сад» стал легендой. Она написала об этом книгу – «Всему на этом свете бывает конец…». Читатели говорят: «Главу про Эфроса я бы всю процитировала. Такая звенящая она получилась, нежная… Он осязаем»
Вот это – «звенящая». Вот это – точное слово. Эфрос был для неё не «родителем», как Любимов. Эфрос был собеседником. И, возможно, именно с ним она смогла быть собой – не «подмастерьем», не «скрипкой», а человеком.
Личная жизнь
Демидова почти не говорит о личном. Владимир Валуцкий, сценарист «Начальника Чукотки», «Мэри Поппинс» и «Зимней вишни», встретил Надежду Репину в начале 70-х в Ялте, на съёмках мюзикла «Звезда экрана». Оба были женаты. Оба были молоды. И оба, как выяснилось, не могли остановиться.
Их роман продлился 14 лет. Это не интрижка, не «спортивный интерес», о котором Демидова говорила с почти научным спокойствием. Это была вторая жизнь. Вторая семья. Второй мир. Надежда Репина развелась с мужем ради Валуцкого – у неё остался маленький сын. А он всё не уходил. Боялся гнева жены. Откладывал решающий разговор. Как герой его собственного сценария.

И вот что интересно: сценарий «Зимней вишни» Валуцкий написал, когда роман с Репиной был на самом середине. То есть он не «вспоминал потом». Он писал о том, что происходило с ним здесь и сейчас. О своей раздвоенности. О своей трусости. О своём желании сохранить всё.
Репина потом подтвердила:
«В основе сюжета “Зимней вишни” наши отношения со сценаристом Валуцким».
И даже подружки-соседки Репиной оказались героинями ленты. Вот такая степень документальности.
А что же Демидова? Она знала. Не могла не знать – Репина «сходила с ума по мужчине» и «часто звонила ему домой». По некоторым сведениям, когда Репина сама позвонила Алле Сергеевне, та, поняв, кто звонит, просто положила трубку. Без скандала. Без выяснения отношений. Без того, что называется «выяснить всё до конца».
А когда слухи доходили до неё через третьи руки, она шутливо замечала мужу: «Будто бы кто-то хочет нас развести». Вот это «будто бы» – оно многое объясняет. Она не хотела знать. Не потому что была наивной. А потому что знала достаточно. И выбрала не знать больше.

Это не смирение. Это позиция. Осознанная, выстраданная, глубоко личная.
В 1991 году Елена Степанова, женщина на 30 лет моложе Валуцкого, родила ему дочь Александру. И вот тут происходит то, что не укладывается ни в какие шаблоны.
Демидова, по свидетельствам, отнеслась к этой новости с облегчением. Не с яростью. Не с истерикой. С облегчением. Потому что понимала: у мужа, которому она сама не могла родить ребёнка, останется продолжение. Она не запрещала ему видеться с дочерью. Несмотря на душевную боль. Несмотря ни на что.
Это не «всепрощение». Это что-то другое. Это понимание того, что человек, которого ты любишь, имеет право на то, чего ты не можешь ему дать. И это понимание – не слабость. Это сила. Тихая, не бросающаяся в глаза, но абсолютная.
Демидова не была «жертвой». Не была «обманутой женой». Не была «роковой женщиной, которая не удержала». Она была женщиной, которая выбрала свою жизнь. Зная всё. Понимая всё. И оставаясь рядом.
Она говорила: «Я не люблю коллективы, не люблю сборища людей, но я умудрилась прожить эти тридцать лет на обочине». Эта «обочина» – не только про театр. Это про всю её жизнь. Она не боролась за мужа. Не воевала с любовницами. Не считала ночей, которые он провёл не с ней. Она просто ждала. И он всегда возвращался. Как герой его собственного сценария. Как Вадим Дашков. Который уходил – и возвращался. Который не мог выбрать – и потому не выбирал.
А когда Валуцкий тяжело заболел, именно Демидова до конца боролась за его жизнь и ухаживала за ним. Пятьдесят четыре года вместе. Со всеми изменами, с внебрачной дочерью, с «Зимней вишней», написанной о другой. Пятьдесят четыре года.

И после его смерти в 2015 году она, по слухам, подружилась с падчерицей и во всём ей помогала. Потому что трагедия сплотила их. Потому что Александра – это часть его. А он – часть её. И это, пожалуй, самый важный урок Аллы Демидовой: любовь – это не про обладание. Это про принятие. Со всем, что в него входит. Даже с другой женщиной. Даже с чужим ребёнком. Даже с фильмом, написанным о чужой любви.
Это не «история любви» в глянцевом смысле. Это история жизни. С болью, с прощением, с той самой «обочиной», на которой она умела жить – но не в личной жизни. В личной жизни она была не на обочине. Она была внутри. И это, наверное, самое важное.

Это не «история любви» в глянцевом смысле. Это история жизни. С болью, с прощением, с той самой «обочиной», на которой она умела жить – но не в личной жизни. В личной жизни она была не на обочине. Она была внутри. И это, наверное, самое важное.
«Актёр – это пустота»
Вот её главная формула:
«Актёр – это пустота. Но эту пустоту нужно чем-то наполнять. И чем больше ты её наполняешь… Пустота – это техническая сторона актёрской профессии, но именно личность наполняет пустоту!».
И ещё:
«Театр – искусство грубое. И если не любить театр с его условностью, грубостью выразительных средств, то умному зрителю в театре делать нечего».

Она не «звезда». Алла Сергеевна – инструмент. Но инструмент, который сам решает, чем его наполнят.
Как бы кода
Девяносто лет. Это возраст. Но для Демидовой это даже не возраст – это вечность. Потому что её голос, её интонация, её взгляд – они никуда не ушли. Они остались в «Гамлете», в «Вишнёвом саде», в «Собаке Баскервилей», где она сыграла Лору Лайнс, в её поэтических программах – Цветаева, Ахматова, Бродский. Она читала стихи так, что казалось, будто она говорит с самим автором. Или с нами. Через поколения.
«Вы возмутительно большой поэт!» – писал Цветаевой Пастернак. Демидова читает Цветаеву так, что это «возмутительно» становится точным. Потому что Алла Сергеевна Демидова – та, кто умеет быть «возмутительно» честной. Даже на обочине. Даже в пустоте.






