Вы помните элегантного злодея Зуриту или ироничного Костю из «Покровских ворот»? Вы видите парадный портрет Михаила Козакова. А я хочу показать вам изнанку. Ту, где пахнет не успехом, а одиночеством, старыми книгами и холодным ветром эмиграции. Садитесь ближе. История будет долгой, и в ней почти не будет смеха.
Ленинградский мальчик с дважды арестованной мамой
— Смерть — это то, что бывает с другими, — любил повторять он.
Но в последние годы смотрел на эту фразу с горькой усмешкой человека, у которого «другие» закончились.
Он родился 14 октября 1934 года в самом промозглом и величественном городе страны. Его отец, Михаил Эммануилович Козаков, был маститым писателем, а мать, Зоя Александровна Никитина, — блестящим редактором. В их квартире на канале Грибоедова собирался цвет ленинградской интеллигенции. Но этот хрустальный мир разбился вдребезги о гранит сталинских репрессий.
В 1937 году, когда Мише было всего три года, черный воронок увез мать и бабушку. Ребенок остался с отцом, который сам ждал ареста каждую ночь, спал, не раздеваясь, сжимая в руке узелок с сухарями.
Женщины вернулись, но страх пропитал стены дома насквозь. В 1948 году воронок приехал снова. Зою Александровну арестовали повторно. Для четырнадцатилетнего подростка это стало окончательным крушением веры в справедливость. Чтобы спасти сына от клейма «сын врага народа», отец отправил его в эвакуацию, в глухую деревню Черная Краснокамского района Молотовской (Пермской) области. Там, среди суровой уральской зимы, в избе с земляным полом, закончилась эпоха детства Михаила Козакова.
Двойка по балету и Гамлет в двадцать два
Вернувшись в разоренный, но выстоявший Ленинград, юноша, обладавший прекрасной осанкой, решил пойти в хореографическое училище. Однако балетный станок наскучил ему через несколько месяцев. Его тянуло туда, где можно было не просто двигаться, а говорить чужие слова, проживая чужие жизни.
В 1952 году Козаков переступил порог Школы-студии МХАТ. А уже в 1956-м Михаил Ромм утвердил 22-летнего студента на роль в фильме «Убийство на улице Данте». Но настоящий шок театральная Москва испытала в 1956 году, когда худрук Театра имени Маяковского Николай Охлопков, посмотрев дипломный спектакль, без всяких проб отдал роль Гамлета 22-летнему мальчишке.
— Текст монолога «запал» в меня, — вспоминал спустя полвека седой Козаков. — Я всю жизнь обдумывал слова о неизбежности смерти. Это один из примеров того, как строчки на тебя воздействуют, и ты меняешься под влиянием ролей.
Он играл принца датского с такой яростной, нервной энергией, что старожилы театра только качали головами. За этим последовали «Вечно живые» в «Современнике», Петр Адуев в «Обыкновенной истории», за которого он получил Государственную премию СССР в 1967 году, и «Дон Жуан» у Анатолия Эфроса. Он менял труппы — «Современник», МХАТ, Театр на Малой Бронной — не из-за капризов, а из-за жажды воздуха. В одном театре ему становилось душно от рутины.
Педро Зурита и всесоюзная манкость
Если на сцене в театре Козаков был интеллектуальным нервом, то кино подарило ему славу абсолютного, порочного красавца. В 1961 году на экраны вышел «Человек-амфибия». Владимир Коренев был трогательным Ихтиандром, но женские сердца страны замирали при виде жестокого дона Педро Зуриты.
— У Миши было то самое отрицательное обаяние, — говорил Коренев. — Эдакая манкость.
Козаков носил маску дельца-убийцы так, словно это смокинг на приеме у королевы. Он не играл злодея, он играл человека, который абсолютно уверен в своем праве брать то, что ему хочется.
Позже был Феликс Дзержинский в «Государственной границе» — холодный, стальной, беспощадный взгляд из-под козырька. За эту работу в фильме «20 декабря» он получил Государственную премию РСФСР. А потом случились «Здравствуйте, я ваша тетя!» и «Соломенная шляпка», где его элегантная ирония показала, что этому лицедею тесно в рамках одного амплуа.
Но вершиной его режиссерского гения стали «Покровские ворота». Картина, которую чиновники резали по живому, легла на полку на несколько лет, чтобы потом взорваться цитатами, которые мы повторяем до сих пор.
Признание на бумаге: «Я работал на КГБ»
В своей автобиографической книге «Третий звонок» Козаков совершил поступок, на который в девяностые решались немногие. Он подробно описал свое сотрудничество с КГБ с 1956 по 1988 год. Это не было доносительство. Это был театр, перенесенный в кабинеты спецслужб.
— Я шатался, — писал он без всякого кокетства. — Лет через десять дошатался до одной секретарши. И вот тут я узнал, что и почем! Страсть, греховная, оголтелая.
Однажды кураторы дали ему задание: соблазнить гражданку США, журналистку Колетт Шварценбах. Козаков, к своему ужасу и восторгу, в нее влюбился. Он нарушил все инструкции, раскрыл ей часть правды о себе, рискуя свободой.
Козаков описывал ту даму как элегантную, уверенную в себе женщину, с которой он познакомился на одном из закрытых дипломатических приемов в Москве. Красавцу-актеру надлежало вскружить иностранке голову, войти в доверие и получить доступ к интересующим КГБ бумагам.
Однако хитрый план сорвался в тот самый момент, когда театральный флирт перерос в настоящую, глубокую привязанность — Козаков, к своему ужасу и восторгу, искренне влюбился. Он проводил с иностранкой бурные ночи на съемной квартире, напрочь забыв о микрофонах в розетках и кураторе, ожидающем отчета в подворотне. В итоге, задание было провалено.
В другой раз ему поручили скомпрометировать секретаря американского посла. Напоив иностранца до беспамятства, Михаил забрал у него важные документы. За это и другие важные задания на благо Родины актер получил две ведомственные премии КГБ в 1980 и 1981 годах.
Пять свадеб и один чемодан
Его личная жизнь напоминала бесконечную пьесу с плохим концом. Первой женой стала его одноклассница, эстонка Грета Таар. Десять лет, двое детей — дочь Екатерина и сын Кирилл. Но популярность «Человека-амфибии» сильно ударила в голову. Поклонницы не давали проходу, и он не собирался отказывать им в мужском внимании.
— Восполнял пробелы, — цинично усмехался Козаков в мемуарах. — Малорадостен был брак.
Второй союз с грузинской художницей Медеей Берелашвили обернулся кошмаром.
— Идиотская женитьба на малознакомой женщине, — резюмировал Козаков.
В приступе ярости, о которой Козаков вспоминал с содроганием, он едва не задушил жену.
— Когда она захрипела, я опомнился, слава Богу, опомнился! Я душил ее, не из ревности — из ненависти.
Медея немедля забрала дочь Манану и навсегда уехала на родину в Тбилиси.
Третьей стала переводчица Регина Быкова. Она терпела актера целых 18 лет. Терпела его тяжелый характер, пьяные срывы, толпы поклонниц. Говорят, на съемках «Безымянной звезды» у него вспыхнул роман с давней знакомицей Анастасией Вертинской, который он и не думал скрывать. Но Регина ушла сама — уехала работать в США к Роберту Де Ниро и прислала из Америки документы на развод. Это предательство Козаков переживал особенно мучительно.
Четвертая жена, Анна Ямпольская, была младше на 25 лет. Она родила ему сына Михаила и дочь Зою, бросила сцену и уехала с мужем в Израиль в начале 90-х. Но чужая земля не приняла его. Иврит давался с трудом, зрители в Тель-Авивском камерном театре были вежливы, но холодны. Через пять лет он сбежал обратно в Москву, бросив жену с детьми в Тель-Авиве.
*
Пятый брак стал его финальным актом трагедии. Надежда Седова из Нижнего Новгорода была младше на 40 лет. Когда ей не было и двадцати, она стала его женой. Спустя четыре года Козаков, оставшись с одной однокомнатной квартирой, публично называл ее аферисткой. Надежда требовала 100 тысяч долларов отступных за выезд, а когда получила деньги, отказалась съезжать. Судебные приставы, унижение, пустые карманы. В 2010 году он бежал от нее в Израиль — к бывшей жене Анне, потому что идти было больше некуда.
Почему отказался от иудаизма
Михаил Козаков принял православие. По отцовской линии он был евреем, а по материнской — имел греческие и сербские корни. И сознательном возрасте он прошел обряд крещения, считая себя православным христианином.
— Этот выбор, сделанный еще в юности. Тайно крестился в пятнадцать лет еще при Сталине, так как мать в детстве была очень верующей, а отец-еврей — атеистом, — говорил Козаков.
В своих интервью артист подчеркивал, что вера стала для него единственным спасением в периоды тяжелых депрессий и жизненных кризисов. И без нее его «давно уже не было бы». Иудаизм Козаков воспринимал скорее как часть своей национальной идентичности и культурного кода.
Последняя сцена в «Доме отцов»
В частном пансионате для пожилых «Дом отцов» под Тель-Авивом его за глаза называли «русский лорд». Седой, осунувшийся, с вечно дымящейся сигаретой, он часами читал стихи Ахматовой и Бродского пустому холлу.
Незадолго до конца он попросил оформить завещание на младшую дочь Зою. Козаков заранее выбрал место на Введенском кладбище в Москве, рядом с отцом. Он панически боялся одиночества, женился пять раз, чтобы не оставаться в пустой квартире, но в свой последний час оказался абсолютно один. Рядом был только младший сын Михаил.
Козаков оставил четкие распоряжения в завещании, о которых рассказал его сын Кирилл:
— Нигде меня не выставлять, отпеть в церкви и положить там, где мой отец.
Читатель, глядя на его изрезанное морщинами лицо на поздних фотографиях, как ты думаешь — что страшнее для великого лицедея: умереть в безвестности или остаться в полном, звенящем одиночестве на вершине своей всенародной славы?
