В истории нашего кино есть судьбы, похожие на яркую, но до обидного короткую вспышку. Советская Бриджит Бардо Светлана Савёлова — именно такой случай. Она ворвалась на экраны ослепительной улыбкой, обещая долгую и счастливую жизнь, а ушла в абсолютном забвении, в холодной квартире на московской окраине.
— Я помню тот день, когда Яшка Сегель буквально втащил меня в павильон, — смеялась она много лет спустя, вспоминая свою первую встречу с режиссером. — Я стояла за кассой, отпускала валерьянку какой-то нервной даме, а он смотрел на меня так, будто я украла у него кошелек. Спросил: «Девушка, вы хоть понимаете, что такое крупный план?». Я ответила: «Понимаю, это когда лицо во весь экран, и все видят мои веснушки». Он расхохотался и сказал: «Берем!»
Она родилась 7 января 1942 года в оккупированном Симферополе. Война, безотцовщина, уставшая мать-медик — детство Светланы не было усыпано розами.
Она честно пыталась пойти по стопам матери, но экзамены в медицинский институт с треском провалила. Пришлось надеть белый халат аптекаря. Если бы не этот крах, мы бы никогда не увидели её в кино.
Режиссер Яков Сегель, отчаявшись найти необычное лицо для своей лирической картины «Прощайте, голуби!», просто зашел в симферопольскую аптеку за таблетками от мигрени. Он увидел не провизора, а саму юность — дерзкую, смешливую, с копной светлых волос.
Роскошь черной икры и холод отчуждения
Слава накрыла Светлану с головой. После выхода картины в 1961 году Светлану Савёлову стали называть советской Одри Хепберн.
Пробы к фильму подтолкнули её к единственно верному решению: она поехала в Москву и поступила в легендарную «Щуку» на курс к Леониду Шихматову и Вере Львовой. Педагоги сразу отметили её редкое природное обаяние и ту самую «легкость бытия», которая не поддается дрессировке, а дается свыше.
Сразу после получения диплома в 1965 году юную актрису с её лучистыми глазами и обезоруживающей улыбкой без лишних разговоров пригласили в труппу только что гремевшего на всю столицу «Ленкома». Там Светлана мгновенно стала одной из главных надежд Марка Захарова, влившись в блистательный ансамбль вместе с Александром Збруевым и Валентином Смирнитским.
Поклонники дежурили у подъезда «Ленкома». Казалось, весь мир лежит у её ног. В этот вихрь ворвался и Геннадий Байсак, молодой красивый студент режиссерского факультета.
— Светка, мы же с тобой как два вулкана! — убеждал он её, глядя влюбленными глазами. — Нам нужна только самая пышная свадьба, чтобы Москва ахнула!
— Ахнула, говоришь? — щурилась она. — Тогда пусть икры будет столько, чтобы икалось всем завистникам.
Их свадьба реально гремела на всю столицу. Столы действительно ломились от дефицитной черной и красной икры, шампанское лилось рекой. Но уже через год этот брак рассыпался в прах.
Геннадий оказался слишком покладистым, слишком удобным. Он сносил её капризы, бегал за кофе и смотрел снизу вверх. Светлане, привыкшей к обожанию, быстро стало с ним невыносимо скучно. Ей нужен был не мальчик на побегушках, а равный — сильный, упрямый, может быть, даже жестокий.
Роковой провал и ледяная стена
Казалось, карьера только начинается. Роль Тани в комедии «Семь стариков и одна девушка» окончательно закрепила за ней статус звезды всесоюзного масштаба. Но затем случился фильм «По Руси». Это была тяжелая, мрачная экранизация рассказов Горького. Савёлова играла там женщину сложной судьбы, но её игра показалась худсовету «деревянной» и «статичной».
— Света привыкла выезжать на обаянии, — ворчал потом сам Яков Сегель. — А тут характер играть надо, душу рвать. Она не справилась. Зритель ей не поверил.
После «По Руси» телефон в её квартире замолчал. Приглашения на пробы прекратились. Единственным спасением оставался театр. Марк Захаров, видя её угасание, жалел актрису и не увольнял, но ролей для неё больше не находилось.
В этот момент в её жизнь ворвался молодой актер Николай Караченцов. Он пришел в «Ленком» в 1967 году — громкий, бешено талантливый, настоящий ураган.
— Ты чего такая кислая, Савёлова? — хлопнул он её по плечу в курилке. — Тебя же вся страна любит!
— Любил, Коля, любил…— горько усмехнулась она. — А теперь я просто бывшая для него.
Их с Николаем роман был страстным, истеричным, с битьем тарелок и бурными примирениями. Светлана, которой тогда было уже под тридцать, отчаянно ждала предложения. Но на пути встала каменная стена — мать Николая, Янина Брунак.
— Коля, очнись, — говорила Янина Евгеньевна сыну жестко, без материнской нежности. — Она же сбитый летчик. Ни кино, ни толком театра. Что ты с ней делать будешь? Она тебя на дно утянет своей беспросветной тоской!
А потом Караченцов встретил в театре молодую актрису Людмилу Поргину. И случилось то, что сломало Савёлову окончательно: Янина Брунак приняла Людмилу. Свадьба состоялась 1 августа 1975 года. Для Светланы это стало финальным ударом: она отдала любимого Поргиной…
Милованов, «черт из табакерки», и мертвая тишина
Именно тогда в её квартире впервые на постоянной основе поселился алкоголь. А катализатором падения стал актер Сергей Милованов.
Валентин Смирнитский, их общий друг по театру, позже вспоминал с нескрываемой горечью:
— В это трудное для неё время, как настоящий демон, выскочил Милованов. Таланта — ноль, амбиций — море. Он нашел способ стать ей нужным. Он приучил её к бутылке. Говорил: «Светик, выпей, полегчает, забудешь своего Колю». А ведь во время учебы в Щуке она на дух не переносила спиртное!»
Пытаясь сбежать от серой реальности, Светлана сошлась с человеком совершенно из другого мира — ученым-ракетчиком. Она продала свою хорошую квартиру в центре Москвы, деньги разлетелись быстро. Остатки они вложили в тесную двушку на самой окраине.
В 1984 году, когда Савёловой было уже 42 года, она забеременела. Это была её последняя, отчаянная надежда на счастье. Но на свет появился мертвый мальчик.
— Она выла так, что стены тряслись, — рассказывала её школьная подруга Анастасия Варганова. — После этого похорон в её собственной квартире всё было кончено. Мужик-ракетчик просто выставил её за дверь. Она осталась одна, с мертвым нутром и пустыми карманами.
Изуродованное лицо и придуманная катастрофа
Алкоголь и слезы сделали свое дело. Светлана стремительно теряла ту самую внешность, которая когда-то сделала её звездой. Кожа пожелтела, черты лица заострились и исказились. Она перестала смотреться в зеркало.
Встретив на улице старых знакомых, она теперь вжимала голову в плечи и переходила на другую сторону.
— Свет, это ты? — окликнул её как-то старый осветитель.
Она вздрогнула, натянула платок до самых глаз и пробормотала:
— Вы ошиблись. Я няня из детского сада.
Чтобы не признавать собственное падение, Савёлова придумала легенду. Она рассказывала случайным собутыльникам и редким знакомым, что попала в страшную автокатастрофу.
— Машина всмятку, — бормотала она, прикрывая нижнюю часть лица рукой. — Лицо собирали по частям. Изуродовано навсегда. Вот почему я теперь не снимаюсь, понимаете? Шрамы, пластика неудачная…
Но никаких шрамов не было. Была лишь трагедия женщины, которая не смогла пережить свою ненужность. В её последние годы рядом был очередной сожитель — бывший милиционер, выгнанный со службы за пьянку. Два одиночества спивались вместе в квартире, пропахшей безнадегой.
Минута до кремации
Театр «Ленком», которому она отдала всю свою молодость, оплатил похороны. В шкафу не нашлось ни одного приличного платья, и её, народную любимицу, одели в сценический костюм из реквизита — старомодное, темное платье с чужого плеча. Сожитель на прощание не пришел…
Николай Караченцов узнал обо всем слишком поздно. Но влетел в зал крематория Николо-Архангельского кладбища буквально за минуту до того, как гроб должен был скрыться за стальными дверями.
Увидев лишь отъезжающий под землю гроб, Николай рухнул на колени прямо на кафельный пол, прямо в своем дорогом пальто. И зарыдал в голос, прижимая к груди букет алых роз. Он опоздал ровно на ту минуту, которая отделяла их последнюю встречу в театре в семидесятых от вечной разлуки.
Светлана Савёлова ушла, оставив после себя лишь светлый образ медсестры Тани из «Голубей» и горький привкус несбывшегося. Она стала заложницей одной, самой главной в её жизни, любовной ошибки…
