Александр Ширвиндт умел дружить. С Михаилом Державиным они были неразлучны больше шестидесяти лет — их дуэт знала вся страна. С Ольгой Аросевой, с Верой Васильевой, со всей труппой Театра Сатиры он выстраивал отношения так, что обиженных на него не оставалось. Но был один человек, к которому Ширвиндт не испытывал ничего, кроме холодного, принципиального неприятия. И этот человек — Никита Михалков.
Об этой негласной вражде знали все: в актёрских буфетах перешёптывались, на творческих вечерах многозначительно замолкали. А Ширвиндт никогда не прятался. Он просто говорил то, что думал. И формулировал так, что цитаты до сих пор передают из уст в уста.
«Клан Михалковых-Кончаловских — мощнейший симбиоз гениальности, мудрости и цинизма»
Эту фразу Ширвиндт написал в своей книге «Отрывки из обрывков». Он вообще не щадил никого — ни себя, ни коллег, ни эпоху. Но Михалкову досталось по-особому. «Если эту смесь собрать в один сосуд и рассеять как удобрение над какой-нибудь Албанией, её хватит для процветания всей страны», — продолжал он. И это не было оскорблением. Это было точное, выверенное определение того, что Ширвиндт видел и не принимал.
Он признавал талант Михалкова. Не раз и не два подчёркивал: как режиссёр тот — величина. Но гениальность, по мнению Ширвиндта, не даёт права на высокомерие. А именно надменность, демонстративную уверенность в собственной правоте и пренебрежение к чужому мнению он замечал в коллеге постоянно. Для Ширвиндта, у которого искусство было религией, а уважение к собратьям по цеху — заповедью, такое поведение выглядело непростительным.
«Гениальный и циничный приспособленец»
Это определение стало визитной карточкой их конфликта. Ширвиндт не бросал слов на ветер — если говорил, то готов был повторить при любой аудитории. И слово «приспособленец» здесь не было случайной обидой. Оно было формулой. Ширвиндта раздражала не столько творческая манера Михалкова, сколько его уникальная способность находить общий язык с любой властью. Выстраивать отношения так, чтобы всегда оставаться в фаворе. Менялись эпохи, менялись правители, менялись идеологии — а Михалков оставался.
Ширвиндт этого не понимал. Точнее, понимал, но не принимал. Для него творческая свобода была превыше всего. А идти на сближение с официальными институциями, поступаясь этой свободой, — значит предавать искусство. Михалков же, напротив, последовательно демонстрировал приверженность традиционным ценностям, говорил о национальной идее, о преемственности. Их позиции выглядели почти взаимоисключающими.
«Как заядлый алкоголик сгоняет мнимых чертей»
Ширвиндт не ограничивался книжными пассажами. Он высказывался и публично. Про передачу Михалкова «Бесогон» он говорил с убийственной иронией: мол, тот завязал с профессией и теперь, как запойный алкоголик, сгоняет вымышленных бесов со своей одежды. Он называл это травлей выдуманных врагов. И в этой фразе — весь Ширвиндт. Он не спорил с Михалковым по существу. Он просто отказывался воспринимать это всерьёз.
Почему именно Михалков?
Версий существует множество. Одни говорят о банальной личной неприязни. Другие — о том, что Ширвиндта смущала способность Михалкова выстраивать отношения с любой властью. Третьи вспоминают давнюю ссору на банкете в восьмидесятых. Четвёртые — обиду за то, что Михалков ни разу не предложил Ширвиндту роль в своих фильмах.
Но, пожалуй, ключ кроется в самом характере Александра Анатольевича. Он чётко разделял профессиональные достоинства и личные качества. Талант Михалкова он признавал. Но не готов был автоматически отождествлять этот талант с нравственным совершенством. А манеры коллеги — демонстративная надменность, пренебрежение к чужим взглядам — вызывали у него внутренний протест.
Ширвиндт был человеком ироничным и свободолюбивым. Михалков — жёстким, уверенным в своей правоте, не терпящим возражений. Два сильных характера не могли не столкнуться. И когда они столкнулись, отступать никто не собирался.
«Умею так формулировать, что даже резкие замечания воспринимаются как приглашение»
Ширвиндт обладал редким даром — говорить колкости так, что на него не обижались. Или почти не обижались. Его юмор был не агрессивным, а интеллектуальным. Он не унижал, а обнажал. И когда его спрашивали, не боится ли он критиковать таких влиятельных людей, как Михалков, он отвечал с улыбкой: умею так формулировать свои мысли, что даже резкие замечания воспринимаются почти как приглашение — и люди следуют этому приглашению с неожиданным энтузиазмом.
В этом весь Ширвиндт. Он не воевал. Он просто жил так, как считал правильным. И говорил то, что думал. Даже если это задевало самых именитых коллег.
Раскол в обществе
Их конфликт спровоцировал настоящий раскол. Публика разделилась на два лагеря. Одни видели в Ширвиндте принципиального художника, не боящегося говорить правду. Для них он был олицетворением творческой независимости, человеком, готовым пожертвовать карьерными перспективами ради своих убеждений. Другие — и их было немало — считали, что Ширвиндт просто завидует. Что его критика — отголосок личной обиды. Что Михалков — глыба, а Ширвиндт — мелкий завистник.
Те, кто остался в стороне, следили за этим противостоянием с любопытством, но так и не смогли решить, чья позиция более убедительна. И это, пожалуй, самое честное, что можно сказать о конфликте двух мэтров.
Последствия для обоих
Ширвиндт не остался без последствий. Его откровенность имела обратную сторону — ряд творческих проектов оказался для него закрыт. Некоторые коллеги, желая сохранить благосклонность влиятельного Михалкова, открыто принимали его сторону. Но Ширвиндт не жалел. Он вообще не из тех, кто жалеет.
Михалков тоже столкнулся с последствиями. Спорные трактовки исторических сюжетов в его работах и жёсткое противостояние с Ширвиндтом заставили зрителей и профессионалов по-новому оценить его деятельность. Многие задумались: а так ли уж неправ был Ширвиндт?
Личная жизнь: 65 лет с одной женщиной и тайна, о которой молчали
Пока Ширвиндт воевал с Михалковым на творческом фронте, его личная жизнь была на удивление тихой. Он прожил 65 лет с одной женщиной — Натальей Белоусовой, архитектором по профессии. Они познакомились в 1957 году, а поженились в 1958-м. Сын Михаил родился в том же году и пошёл по стопам отца — стал актёром и телеведущим.
Но после ухода Ширвиндта открылась тайна, о которой долгие годы молчали. Оказалось, что у него был внебрачный сын — Фёдор, которого родила актриса Марина Лукьянова. Фёдор Лукьянов сегодня известен как политолог. И только после того, как Ширвиндта не стало, эта история получила огласку. Вдова Наталья Белоусова, по данным прессы, запрещала актёру общаться с внебрачным сыном. Но сам Ширвиндт, судя по всему, старался поддерживать отношения.
В завещании Ширвиндта упомянуты только супруга, сын Михаил и правнуки. Фёдора там не оказалось. Но кто знает — может, это было осознанное решение, а может, просто формальность. В любом случае, после ухода Ширвиндта его вдова признавалась, что до сих пор живёт как в тумане.
Памятник, который он бы одобрил
На Новодевичьем кладбище появился необычный памятник. Не портрет, не скульптура в полный рост, а буква «Ш» — с надписью «Ширвиндт». У основания — три секции, в которые близкие и друзья сложили памятные вещи. Среди них — клоунский нос из спектакля «Где мы?», в котором Ширвиндт последний раз выходил на сцену.
Вдова призналась, что не знает, одобрил ли бы он такой монумент. Но потом добавила: за 73 года она изучила его вкус. И он бы сказал «нормально». А все, кто знал Ширвиндта, понимают: «нормально» — это была высшая степень похвалы.
Что осталось?
Александр Ширвиндт оставил после себя не только роли и книги. Он оставил после себя пример того, как можно оставаться собой, даже когда весь мир требует компромиссов. Он не боялся говорить правду. Не боялся выглядеть неудобным. Не боялся идти против течения.
И даже его конфликт с Михалковым — это не просто личная вражда. Это история о двух разных взглядах на искусство, на жизнь, на то, каким должен быть художник. Ширвиндт считал, что искусство призвано провоцировать размышления, ставить сложные вопросы, а не предлагать упрощённые ответы. Михалков, по его мнению, выбрал другой путь — путь кассового успеха и идеологической ясности. И Ширвиндт этого не принял.
Споры о том, кто из них прав, продолжаются до сих пор. И, наверное, это правильно. Потому что пока есть о чём спорить — есть и искусство.
А как вы думаете — прав ли был Ширвиндт в своей критике? Или его неприятие Михалкова — всего лишь личная неприязнь, не имеющая отношения к искусству?
