19 августа 2026 года народному артисту России Владимиру Конкину исполнилось 75
*
*
*
*
Многие поклонники кино недолюбливают Владимира Конкина – кто-то считает его «средненьким и сереньким» артистом, другие не могут простить его откровений о съемках в «Месте встречи…», скандальной истории со стрельбой по сыну, «странной» гибели дочери Софии и что-то еще. Но (я это знаю точно) от этого ему ни холодно, ни горячо — у него «своя железная» правда.
Знаю и другое: актерская судьба у Конкина непростая, мягко говоря. С неба просто так никогда ничего не падало. Плюс — с детства порок сердца, сегодня он живет с двумя искусственными клапанами. Возможно, поэтому и характер «не сахар». И нет желания всем понравиться.
Вообще Владимир Алексеевич довольно закрытый, далекий от публичности человек, общается только с избранным кругом. И журналист, захотевший взять у него интервью, обязательно проходит «проверку».
Лично я ее проходил своеобразно: в кафе рядом с его домом на Соколе около часа слушал его монолог о нынешнем кризисе общества и отечественной культуры. Резал «правду-матку» Конкин безжалостно (когда-нибудь опубликую этот монолог – там немало здравых мыслей), и все это время поглядывал на мою реакцию, пытаясь понять, стою ли его искренности. Но, видимо, в итоге решил, что стою, поэтому наш разговор получился довольно откровенным.
*
*
В честь 75-летия Владимира Конкина и недавнего присуждения ему нашим президентом звания «народного артиста России» предлагаю самые яркие фрагменты этого интервью.
РОДИЛСЯ «БЛАГОДАРЯ БРАТУ»
— Владимир Алексеевич, давайте начнем с истоков – с детства. Насколько я знаю, ваши родители к искусству отношения не имели.
— Ну как не имели? Маменька моя, Любовь Петровна, была певуньей и хохотуньей, увлекалась оперой. Папа, Алексей Александрович, несмотря на солидную должность (он был ревизором приволжской железной дороги) всю жизнь занимался в художественной самодеятельности, играл на всех музыкальных инструментах. Теперь я понимаю: всем благодарен только им. Они очень многое сделали для того, чтобы «накачать» не мое тело, а голову.
При этом (это необходимо отметить) я был поздним ребенком. Папе исполнилось 42 года, когда я родился, а маме — 40. Связано это с нашей семейной трагедией. Дело в том, что у меня был старший брат, Славочка. Во время войны он заболел полиомиелитом и с детства был прикован к постели как Николай Островский. Тем не менее, он сдавал экзамены – учителя были в восторге от его знаний. Но врачи предупредили родителей, что скоро он уйдет из жизни. И посоветовали подумать о втором ребенке. Через два года после моего рождения Славочка умер — ему было всего 17 лет.
*
*
— То есть вы появились на свет «по совету врачей»?
— Все верно, но подкралась другая беда: очень скоро настала и моя очередь умирать. В пять лет я заболел скарлатиной, которая дала осложнение — порок сердца. И вот тут моих родителей охватил просто ужас: для них еще потерять и меня стало бы просто жизненной катастрофой. По совету бабушки после трех месяцев, проведенных в больнице, меня крестили. После этого родители естественно оберегали меня как могли.
Так вот, несмотря на «хлипкую» конституцию, в детстве родители дали мне хорошее воспитание. Все свободное время они водили меня по театрам да музеям. С пяти лет я увлекался книгочейством. Еще папа меня приучил к дневникам и к эпистоле – я писал письма из всех своих санаториев. Честно вам скажу, даже в детстве я был очень разносторонний мальчик — в принципе, я многое чего умел делать. Делал какие-то немыслимые санки со светящимися фонариками…
*
*
Довольно рано увлекся серьезной музыкой. Именно серьезной, не разделяя ее на классику и рок-музыку, потому что их вообще нельзя разделять. Обожал Эдварда Грига, слушал Led Zeppelin, Хендрикса, Rolling Stone, Beatles, ходил на «Пера Гюнта» и «Лебединое озеро». Папенька благосклонно относился к моим вкусам. Он затыкал уши, когда я включал Beatles или Хендрикса, но никогда не говорил: «Немедленно выключи магнитофон!», и мои пластинки не выбрасывались в окно.
Правда, позже, когда я поступил в театральный, парторг нашего училища, показывая на мои волосы, которые были ниже задницы, все время спрашивал: «Ну когда ты их уберёшь?» А мои педагоги защищали меня: «Это его индивидуальность». Я хорошо учился, был отличником, и эти волосы, можно сказать, заслужил.
— Кстати, как вы оказались в театральном вузе? Вы же в школе серьезно увлекались историей, собирались поступать на истфак.
— Это же все дело случая. На «свою беду» в 10 классе я совершенно случайно попал в детскую театральную студию Натальи Сухостав, знаменитого саратовского педагога. Там вдруг почувствовал, что имею успех у школьниц, и это мне понравилось. А потом случилось еще одно «чудо»: меня взяли сразу на главную роль Ивана-дурака, потому что у главного актера вдруг резко подскочила температура и ему срочно потребовалась замена. Повезло, но я этим шансом воспользовался сполна!
Сразу после премьеры спектакля я побежал в буфет за пирожком и вдруг услышал как один из мальчишек в гардеробе восторженно провожает меня взглядом и говорит: «Пап, вон Иван-дурак пошел». Тогда я понял, что я уже популярен. (Смеется). Из таких пустяков рождается судьба. Я решил поступать в Саратовское театральное училище. И поступил, хотя в тот год конкурс был более 1900 человек на место.
*
«ВО МНЕ НЕ БЫЛО НИЧЕГО КОРЧАГИНСКОГО»
— Как получилось, что вас пригласили в картину «Как закалялась сталь» на небольшую роль, а в результате вы сыграли главного героя – Павку Корчагина?
— Рассказываю. Я прилетел на съемки в Киев. В одной руке у меня телеграммка, что у меня близнецы родились в Саратове (я женился на Аллочке на 4 курсе), в другой – вызов на эти пробы, на крохотный эпизод с двумя съемочными днями. Скажу вам больше: у меня не было даже уверенности, что этот фильм будет сниматься – ведь две экранизации «Как закалялась сталь» к тому времени уже были сняты. Нужна ли третья? Одно время я даже подумал, что меня разыгрывают….
Но я, три дня как дипломированный молодой артист, к тому же в новом костюме, который по этому случаю пошила мне мама, прилетел. И режиссер картины Николай Павлович Мащенко мне говорит: «Володя, я тебя как артиста не знаю. Почитай мне что-нибудь!» Терять мне было нечего – я ему прочитал Маяковского. Мащенко понравилось – он сразу перевел меня на роль Цветаева. А это уже, извините, главная роль — антипод Корчагина. Состав планировался такой: Корчагин – Коля Бурляев, Тоня Туманова – Наташа Бондарчук, ваш покорный слуга – Цветаев, Рита Устинович — Наташа Сайко, которая впоследствии сыграла Тоню Туманову. И — в бой!
На первых же съемках – конная атака. Проб же не было никаких. В седло – и вперед! А скакать на коне я не мог. Поэтому меня учили, чуть-чуть поднатаскали… И надо сказать, что моя лошадка сразу меня полюбила, потому, что фамилия Конкин… сами понимаете. Я ее кормил, рассказывал всю свою маленькую судьбу, что я влюблен в супругу свою, что недавно у нас родились двое мальчиков, сахаром подкармливал… Уговаривал, что я лишусь карьеры, если не проскачу как надо. «Голубчик, — говорил коню, — выручай!»
И в кадре случилось следующее. Мащенко сам об этом в своей книге рассказывает. Дескать, после команды «Мотор!» Корчагин-Бурляев в конной атаке поскакал в одну сторону, а все остальные поскакали за мной. Мол, само войско почувствовало героя настоящего. Во всяком случае, такая версия о том, как Конкин стал Корчагиным, принадлежит режиссеру.
— А на самом деле как было?
— На самом деле не все было так просто. Ведь большая часть материала уже была отснята. К тому же, если честно, ничего тогда во мне и корчагинского-то, геройского не было. Поэтому не буду вдаваться в нюансы — это некорректно, неделикатно. Тем более, что Коля Бурляев – прекрасный актер, да и я «на чужих костях» свое счастье никогда строил… Просто Мащенко по каким-то причинам решил поменять героя. Рискнул, попробовал меня и добился того, что ему было нужно.
— А если бы этот фильм, снимавшийся по заказу ЦК, провалился?
— Тогда я бы сильно подвел режиссера и как актера «убил» бы себя навсегда! Но ведь он взял меня «на Корчагина» не за красивые глазки. Перед тем как окончательно определиться с исполнителем главной роли, Николай Павлович мне устроил такие пробы… Эта история не для новичков в кино и тем более не для слабонервных.
— Например?
— Связанного настоящей колючей проволокой, меня «пытали» раскаленными шомполами, обливали водой. И из «пулемета» стреляли, и «даже голодом испытывали»… Мащенко все это любил делать по-настоящему – реалист был до мозга костей! Скажу вам больше: во время съемок я даже в кадре (!) падал в обморок от истощения. Полтора года ушло на Корчагина. Это были такие гонки – не вздохнуть, ни охнуть! В тот момент мне пришлось расстаться с театром, семью я практически не видел. А к 7 ноября 1973 года картина должна была выйти на экраны кровь из носу.
Но надо отдать режиссеру должное – он добился успеха, а я все выдержал и победил! (Смеется!) Так что для меня «Как закалялась сталь» — это не только название фильма. Что-то закалялось и во мне. Именно тогда я обрел настоящий опыт актерский.
— Это правда, что в тот период пришлось отказать Леониду Быкову, который брал вас на роль Кузнечика «В Бой идут одни старики»?
— Конечно, отказал! И Андрону Кончаловскому, который очень хотел, чтобы я сыграл главную роль в его фильме «Романс о влюбленных», пришлось отказать. А когда сниматься? Спать толком некогда было.
— Славу сразу почувствовали?
— Да, я видел огромные очереди за ноябрьским номером «Советского экрана» за 1972 горд, где на обложке была опубликована моя фотография. Были и толпы поклонниц… Но больше всего, как бы пафосно это ни прозвучало, мне запомнилось другое.
Я очень боялся реакции родителей на фильм, где мой герой фактически повторил уход моего старшего брата Славочки. Никогда не забуду: мы с супругой сидели в комнате. Я трясусь – ведь маму с папой еще не видел с момента начала съемок. Звонок в дверь, приехали ОНИ. Мама в длинном пуховом платочке, за ней стоит папа и тоже пошмыгивает носиком. Мама взяла мое лицо в руки и сказала: «Спасибо, сын». И поцеловала меня в лоб. Вот для меня это — высочайшая оценка моего творчества. Я сейчас говорю об этом, и у меня мороз по коже – потому что это был привет от покойного старшего брата младшему.
«НАВЕРХУ СЧИТАЛИ, ЧТО КОНКИН ВСЮ ЖИЗНЬ БУДЕТ ХОДИТЬ В БУДЕНОВКЕ И ЛОХМОТЬЯХ»
— Говорят, в 1970-е годы вы двери в ЦК комсомола чуть ли ногой открывали.
— Да глупости это! Многим казалось, что я был обласкан комсомолом. Если бы это было так, я жил бы сейчас по-другому, уверяю вас… Не верил я никогда комсомолии, циничные это были ребята. Вот они и разграбили всю страну, а сами почему-то олигархами стали… Я никогда не был членом партии.
— Разве?
— Была история, когда на съезде хотели с помпой вручить мне партбилет: «Леонид Ильич Брежнев будет в восторге!» Хорошо, что я об этом узнал накануне и примчался в ЦК комсомола: «Ребята, да вы что?! Вы же меня поссорите с поколением!» К тому же комсомол очень раздражало, что я слушаю рок, ношу джинсы и волосы до лопаток. Они, видно, хотели, чтобы я и в обычной жизни ходил в буденовке, в шинели, в лохмотьях, в сапоге без подметки и галошах без подошв. А я вдруг начал хорошо жить, одеваться. Я очень много работал и через два года купил черную «Волгу». Кто же меня за это будет любить, особенно из начальства?! Этого начальство терпеть не может.
Был случай. Как-то раз прихожу в общество «Знание», а мне говорят: «Владимир Алексеевич, что же вы на прошлой встрече со зрителями сказали то-то и то-то? Это не совсем то, что от вас ждут». Но, по-моему, интеллигенция вообще всегда должна быть в оппозиции к власти, чтобы та чувствовала, что управляет не обществом холуёв. Не скажу, что я был оголтелым диссидентом, но к власти относился критически всегда. Думаю, что мне этого не прощали.
— Действительно существовало негласное распоряжение: Конкина в отрицательных ролях не снимать?
— Не негласное… Это был приказ по Госкино СССР, он существовал в напечатанном виде, от меня скрываемом. Я не понимал, что происходит: меня пробуют очень хорошие режиссеры на роли, противоположные Корчагину, — смешливые, разные… Я вообще-то, если честно, комедийный артист! Играл в театральном училище Шмагу в «Без вины виноватых», Гаврилова – в «Горячем сердце». Мой дипломный спектакль – комедия «Когда цветет акация». Мои педагоги меня и ориентировали на комедию. Они были изумлены, что Конкин сыграл Корчагина.
*
А где-то наверху решили наоборот: отныне Конкин не должен ни петь, ни танцевать, ни смешить с экрана. Теперь это икона! Тем более, что вскоре мы БАМ начали строить… Кстати, потом я понял, что фильм «Как закалялась сталь» неслучайно был снят. Это был спецзаказ. Наверху уже решили, что понадобятся строители узкоколеек. И такой фильм подоспел вовремя.
Так вот. Я пробовался у нормальных режиссеров, в сценариях, где не было ни кожанок, никакой корчагинщины. И все были пробами довольны. Через какое-то время вдруг звонок с извинениями: «Володя, мы не можем вас снимать!» Мол, «у нас по-другому пасьянс разложился». Меня это задевало – я не понимал причины. А потом лично увидел под стеклом в секретариате Госкино СССР документ, где было написано примерно следующее: «Владимиру Конкину не рекомендуется сниматься в ролях, дискредитирующих образ Павла Корчагина». И все сразу понял!
— Но вы же снимались?
— Это Ленечка Быков, который пригласил меня в «Аты-баты, шли солдаты…», а потом Георгий Михайлович Калатозишвили, у которого я в «Кавказской повести» по Толстому Оленина сыграл, стали постепенно «лодочку» раскачивать. Потом у Славы Никифорова в фильме «Отцы и дети» я в 32 года сыграл 18-летнего Аркадия Кирсанова. Ну и так далее. «Лед» был сломлен.
*
*
*
*
Но на это ушли годы. К тому же со временем эта «узда» стала ослабевать. Особенно после «Места встречи…» как ни парадоксально. Потому что в пятой серии мой герой Шарапов – настоящий лицедей.
«БЕЗ МЕНЯ НЕ БЫЛО БЫ «МЕСТА ВСТРЕЧИ…»
— Ну вот вы сами дали повод расспросить вас об этой картине, узнать вашу версию, почему на «Володю Шарапова» вылито столько негатива.
— Как ни странно, до сих пор находятся люди, которые с легкой руки покойных братьев Вайнеров какие-то гадости обо мне говорят. Я даже не предполагал, что так будет. Более того, был в полной уверенности, что они благосклонны к моей кандидатуре. Это потом выяснилось, сколько палок в колеса они за моей спиной мне вставляли. Ясно, что улучшению микроклимата на съемочной площадке это не способствовало.
— Какая главная претензия?
— Якобы «Шарапов – не такой, как в книге!» Да, он не такой. Но он – такой, как его сделал Конкин. Интеллигентный, в костюме. Что же играть одно быдло? И в пятой серии я правильно сделал – мне хватило вкуса и такта не изображать ухаря, разбойничка какого-то. Для меня, как и для всех, – это характерный Шарапов, а не «шестерочка», как они хотели.
*
Многие забыли, что это я предложил Говорухину, чтобы у Шарапова в комнате стояло пианино. Не только у еврейских мальчиков есть склонность к музыке, но и у русских! И они поставили. В результате появилась сцена, где Жеглов-Высоцкий садился за пианино и пел «Лиловый негр вам подавал манто…» Вертинского. Это же все импровизации были – ничего подобного в романе не было. И это пианино потом в банде «выстрелило» точно также, как и ружье у Чехова! Ведь этого тоже не было – ни в сценарии, ни в книге.
Да и вообще, если уж начистоту, от самого романа осталось не так уж много. Главное – то, что мой герой не должен быть похож на Жеглова. И мы действительно были совсем разными — и по-актерски, и по-человечески. Благодаря этому, и получилась самая замечательная пара. Это потом пошли гулять байки-сказки, якобы Высоцкий хотел, чтобы Шарапова играл Ваня Бортник.
— Этого не было?
— Да это паранойя полная. Этого не могло быть ни по каким причинам! Пока у власти были Председатель Гостелерадио Лапин и руководитель объединения «Экран» Хейсин, никаких Бортников быть там не могло вообще.
Мало того, это кино… Хотите, я скажу правду? Это кино даже не было бы запущено в производство, если бы не ваш покорный слуга. Потому что у вашего покорного слуги за спиной был Павка Корчагин, был младший лейтенант Суслин («Аты-баты, шли солдаты!»), и он их сделал очень хорошо. Это явилось единственным карт-бланшем для запуска «Места встречи…» А Высоцкий, Говорухин и Вайнеры все, что угодно могли снимать… на своей кухне. Но никогда им не дали бы возможность снять ЭТО. Повторяю: ни-ког-да и ни при каких обстоятельствах. Поэтому говорить о каких-то альтернативах Конкину просто неприлично. Конечно, если не в маразме те люди, которые еще что-то помнят.
— Но Станислав Говорухин был к тому времени уже известным режиссером…
— А что Говорухин? Он ведь за всю свою жизнь ни одного актера не открыл. Только набирал команду из уже состоявшихся артистов и на этом вылез. Это не Тарковский, который открыл Солоницына, например. Это мы ему сделали судьбу! Кто бы его знал, если бы не было «Места встречи…»? Таких режиссеров как он — пруд пруди! Вот если бы он открыл Мордюкову или Быстрицкую – все было бы понятно!
*
— Почему в самый разгар работы вы хотели уехать со съемок?
— Был такой порыв. Мы уже отсняли большой кусок. Но я почувствовал, что и Говорухин, и Вайнеры, и Высоцкий были мной почему-то очень раздражены. Некое пренебрежение, дружба не сложилась, а я очень тонко чувствую все эти вещи. Меня выживали жестко! И я решил возвращаться в Киев. В конце концов, в моей-то судьбе было все в порядке. «Да пошли они…!»
Витя Павлов меня удержал. Я уже собирал чемоданы. Вдруг стук в дверь. Заходит Витя, который только приехал – у него был первый съемочный день. Мы не были знакомы лично. Когда я рассказал ему причину, Витя, мудрый, тонко знающий жизнь человек, понял, что у меня, конечно, истерика. Он взял со стола сценарий и сказал: «Пошли, подышим!» И вот это меня спасло.
Это очень смешная история! С одной стороны гостиницы «Аркадия», где мы жили, была Высшая партийная школа — там стоял бюст Ленина из белого мрамора, а рядом — бюст Карла Маркса из черного мрамора. И вот, встав между ними, Витя начал вслух читать сценарий. Причем так, что, если бы не эти два бюста, я бы сразу упал на асфальт, потому что устоять от гомерического хохота, слушая, как Павлов читал серьезнейший текст, сил не было. Да еще облокотясь то на ленинскую лысину, то на нос Карла Маркса… Это было так весело!
В результате он вернул мои мозги на место, я понял, что, если уеду, то проявлю слабость. Плюс разразится грандиозный скандал – ведь половина фильма уже снята. Так что спасибо Вите – я сразу нашел в нем отдушину, недостающее мне доброжелательство и что самое главное, — обрел настоящего товарища. Я успокоился. И это, кстати, стало в хорошую сторону на роли отражаться, и многое получилось.
*
*
*
«МОГ ДРОВ НАЛОМАТЬ!»
— Сладкая тема «слава». Она пришла к вам сразу – после «Корчагина»?
— Мгновенно. И продолжалась очень долгое время.
— Каково это – стать знаменитостью в 22 года?
— Спасло то, что к тому времени я был уже не только семейным человеком, но и папой двух замечательных близнецов. Если бы не это, то у меня могло и «крышу снести». Вот представьте… Вдруг в газетах меня стали называть «открытием века». В 23 года я стал заслуженным артистом. Первым в Советском Союзе преодолел эту планку в таком возрасте, и пока, кстати, меня еще никто не переплюнул. Следом — премия Ленинского комсомола, избран делегатом XVII съезда ВЛКСМ… На меня бросались толпами, я объездил почти полмира. Конечно, началось головокружение. Женщины ко мне бросались, хватали, ждали у подъезда, писали, что сходят с ума от любви. Десятки тысяч писем, и охи, и вздохи… Тогда я понял, что такое слава, и как это бывает страшно. (Смеется.)
*
Никогда не забуду, как в 1974 году в Германии, куда я приехал по приглашению тогдашнего партийного лидера ГДР Эриха Хонеккера и ЦК молодежи, «Волгу», в которой я сидел, подняла на руки толпа тельмановцев. Шофер в ужасе кричал: «Вниз! Вниз!» Боялся, что ее уронят или разберут на сувениры.
— Говорят, на XVII съезде ВЛКСМ вас целовал лично Леонид Ильич Брежнев.
— Причем, норовил в губки… (Смеется.) Самое смешное, что не только он. Кто только меня ни целовал: Тодор Живков, Эрих Хонеккер, Фидель Кастро. Что любопытно, на встрече в Германии мне вручала цветы не кто-нибудь, а девочка-тельмановка, которую все сегодня знают, как… Ангелу Меркель. Вот так-то!
— Что в момент поцелуев чувствовали?
— Это сейчас мы с вами можем хохмить на эту тему спокойно. А тогда, если честно, я был в таком ужасе… Вы на секунду себе представьте: к вам тянется губами Генеральный секретарь ЦК КПСС… Ты немеешь, ты просто бюст! Восковая фигура из музея мадам Тюссо, не более того. Я точно также. Мне потом говорили: «Что же ты не попросил у «дорогого Леонида Ильича» квартиру, например? Или хороших ролей без «кожанок»?» А у меня в тот момент даже мысли такой не было.
Причем выглядело все это очень комично. Передо мной выступали Сергей Аполлинариевич Герасимов, Лев Яшин и Слава Третьяк. Затем должны были выйти на сцену члены Политбюро ЦК. Первым шел Леонид Ильич. Подошел к нам. «Помню, помню!» Всем пожал руку, а меня поцеловал. И дальше все повторилось точь-в-точь: остальные члены ЦК всем пожимали руки, а меня целовали. Было очень смешно! И поэтому потом надо мной многие подтрунивали.
А в Харькове был случай еще веселее. Ноябрь 1973 года. Заканчивая свою первую в жизни творческую встречу со студентами харьковского университета, я попрощался и ушел за кулисы. Но… за мной рванули поклонницы. Я – бежать. По неопытности полез на пожарную лестницу. А обезумевшие девушки схватили за брюки и сдернули их. Я висел, ухватившись за ступеньку, а перед ними красовалась моя голая попа. Кошмар! Я этот случай запомнил на всю свою жизнь.
А вообще, есть, конечно, что вспомнить… Если бы не ответственность за семью и если бы не моя любимая жена, которая, оберегла меня от всего, мог и «дров наломать».
*
«РУЖЬЕ МОЖЕТ ВЫСТРЕЛИТЬ В ЛЮБОЙ МОМЕНТ!»
— У вас есть особо любимые картины с вашим участием?
— Боюсь быть банальным, но я как детей все роли люблю, не разделяя. Пожалуй, из всех выделяется только лента Славы Никифорова «Отцы и дети», снятая по одноименному роману Ивана Сергеевича Тургенева. Она примечательна для меня тем, что там в эпизодах снялась вся наша семья – моя покойная супруга Аллочка в роли собирателя крыжовника, наши сыновья Ярослав и Святослав и даже наш ушастый спаниель Степан, который в своей собачьей роли безупречен и просто блистателен. В итоге — Государственная премия СССР.
*
— Вы с 2007 года не снимаетесь. Почему?
— То ли кино сдохло, то ли считают некоторые, что я умер. Не знаю. Сначала меня это беспокоило. А потом… В конце концов то, что я иногда урывками вижу, я не могу до конца досмотреть. То есть это – просто плохо! Многие события и чувства сегодняшней России меня наполняют, но, к сожалению, и, увы, режиссеры, умеющие что-то делать (не так много у нас их осталось из той старой гвардии), подстраиваются под моду.
— Если конкретно, что не так?
— Сегодня у нас в кино русский человек, если он герой, обязательно должен быть с большим изъяном. Это должен быть дебил или контуженный, или, например, как Булдаков сделал генерала – полный кретин. А вот такие достойные русские люди как мыслитель Чаадаев или композитор Глинка, собиратель земли русской Ярослав Мудрый или Александр Невский, академик Павлов — не нужны. Пока есть востребованность в дебилах, актер Конкин режиссерам ни к чему – я под эту рамку, наверное, не подхожу.
— Если оглянуться назад, что самое сложное, из того, что вам пришлось пережить за эти годы?
— Не могу об этом судить. Потому что если я живой, значит, это было мне по зубам. Господь выбрал сильного! А испытаний у меня было огромное количество – очень непростых… Но я остался мужчиной, человеком. И я верю в жизнь, люблю Господа Бога. Пытаюсь быть порядочным, и те, кто воистину любит мое творчество и с пониманием относится ко мне как к литератору, режиссеру, как актеру, то я думаю, что они не прогадали. Потому что я действительно достоин этой любви и уважения. Я их заслужил. Хотя успех – заслуга не моя, а моих корней, моих родителей. Я благодарен своим пращурам, потому что они меня воспитывали еще до рождения, и хорошую кровь давали. Поэтому всеми своими сегодняшними бутербродами с икрой я обязан им. И я хочу, чтобы об этом читатели знали.
— Вы издали семь книг прозы. А когда вы свои откровенные дневники издадите?
— Может, издам посмертно. Но боюсь, я их с собой в гроб возьму. (Смеется.) Там много такого, чего другим читать вредно. А может, последний костер-шашлык на них сделаю. Я всю жизнь пишу, и в этих дневниках вся моя жизнь! А вот если украдут – это будет ужасно. Тогда уж лучше – шашлык!
— И последний вопрос. Какой подарок в юбилей сделал бы вас счастливым?
— (Улыбается.) Любовь и деньги! Любовь, которая не закончилась бы, мои дорогие зрители. А деньги – чтобы я творил, а не собирал копейки на свои пилюли! Потому что, хотим мы этого или не хотим, но я заслужил другой участи. Я не имею права быть нищим! Я – достояние страны! (Смеется.)
— А большое кино в ваших планах есть?
— Как видите, я еще жив и надеюсь пожить подольше. А значит, как у Чехова, — «ружье» может выстрелить в любой момент!
*
