— Откройте, нас заливает! — соседи безуспешно колотили в дверь.
Пришлось вызывать милицию. Дверь квартиры, в которой проживала гражданка Валентина Ивановна Чапмен, вскрыли. Действительно, однушка на втором этаже была затоплена, и глазам вошедших предстала удивительная картина. В воде плавали прекрасные, но ветхие наряды, а их 76‑летняя хозяйка, одетая в старинное платье и с искусным гримом на лице, лежала, словно спала, среди хаоса и запустения.
Стены комнаты были обиты чёрной материей, под потолком парила чайка, сделанная из проволоки и пёрышек, а кухня выглядела как удобная гримёрка с зеркалами, косметикой и прочими принадлежностями. И везде — много киноплёнки, а на кадрах — Валентина и больше никого.
В остальном обстановка выглядела ужасающе. Чапмен не в первый раз заливала соседей, воду вычерпывала и выливала в окно. В комнате из мебели были лишь древние, разваливающиеся кровать и трюмо, повседневная скудная одежда висела на гвоздях, в паре полусгнивших чемоданов — испорченные, некогда роскошные шубы… Пожилая актриса тихо скончалась в полном одиночестве, а ведь когда-то о ней узнала вся страна.
Единственная, дорогая моя матушка, что‑то очень мне тяжело, сердце рвётся
Валентина Караваева родилась в Вышнем Волочке 21 мая 1921 года. Окончив восемь классов, девушка отправилась в Москву и поступила на актёрские курсы режиссёра Юлия Райзмана, которые он вёл на «Мосфильме».
Профессию родителей она скрывала: вначале говорила, что из семьи врачей, а в анкете Союза кинематографистов указала, что отец — служащий, мать — рабочая. Позже появилась информация, что Караваев служил управляющим помещичьим имением, а женился на поповской дочке, — поэтому Валя считала безопаснее придумать им другую биографию.
Да и звали девушку не Валей, а Аллой, но она поменяла не нравившееся ей имя на популярное в те годы — Валентина. В кино Караваева дебютировала в студенчестве, снявшись в крохотной роли в картине «Ночь в сентябре» режиссёра и одного из её преподавателей Бориса Барнета.
Райзман взял студентку на главную роль в фильме «Машенька», съёмки которого начались весной 1941‑го. Один из авторов сценария, Евгений Габрилович, рассказывал, что писал историю уже «на Караваеву»: Райзман оценивал сцены: «Это у Караваевой не пойдёт, перепишите, а вот это хорошо».
Сам Габрилович Валентину совершенно не оценил при первом знакомстве.
— Она сидела в уголке как‑то сжато, неловко, бесцветно, в каком‑то сером и робком платьице, в стоптанных башмаках. Я ужаснулся от её невидности, некрасивости, — вспоминал Евгений.
Да и Райзман её взял только после второй пробы: первую она провалила. В заметках, написанных Валентиной спустя годы, она упоминала: «Я шла на вторую пробу как на счастье любовного свидания».
Перед этой второй попыткой она писала матери:
— Единственная, дорогая моя матушка, что‑то очень мне тяжело, сердце рвётся. Машенька для меня — это жизнь. Пусть всё, всё будет отнято у меня, но чтобы я стала горячей, хорошей Машенькой.
Машенькой Валя стала. И отнято было всё.
С началом войны съёмки приостановили, затем возобновили в Алма‑Ате в 1942 году, и в апреле этого же года зрители посмотрели эту трогательную картину. Вместе с Караваевой играли супруги Вера Алтайская и Алексей Консовский (будущий Принц в «Золушке»), там же снялся и Евгений Самойлов.
Фильм о любви телеграфистки Машеньки и таксиста Алёши, которого сыграл Михаил Кузнецов, был очень популярен. Райзман, Габрилович и Караваева удостоились Сталинской премии. Валентина стала в 22 года самой молодой лауреаткой. Ей выпала редкая удача начать блистательную карьеру, однако в дело вмешался злой рок.
Райзман никогда не снимал в главных ролях одних и тех же актёров дважды, но для Караваевой он сделал исключение, пригласив в ленту «Небо Москвы», где актриса должна была сняться с Петром Алейниковым. По дороге на съёмочную площадку машина, в которой ехала Караваева, врезалась в трамвай: шофёр погиб, а Валентина получила тяжёлые травмы.
В больницах Караваева провела почти полгода. Едва придя в себя на больничной койке, актриса услышала от доктора, что родить она никогда не сможет. «А сниматься смогу?» — спросила Валентина. Больше всего её волновало пострадавшее лицо. Врачи сделали всё, что могли, однако остался крупный шрам от подбородка до уха. Лицо актрисы нельзя было снимать крупным планом.
«Спасите меня! Спасите, иначе мне нет жизни!»
В начале 1943 года Валентину пригласили выступить на концерте для союзников — она прекрасно исполняла американские и французские шлягеры. На ужине актриса познакомилась с помощником атташе английской военной миссии Джорджем Чапменом. Говорили, что он влюбился в неё, посмотрев «Машеньку», ну а увидев её вживую, понял: это судьба.
Уже через месяц после первой встречи он сделал Караваевой предложение. Они поженились, и Валентина, став Чапмен, переехала к супругу в гостиницу «Савой».
У неё могла бы сложиться карьера в театре: её взял Юрий Завадский в Театр им. Моссовета, она блестяще сыграла Нину Заречную в чеховской «Чайке». Оглушительный успех, ещё несколько выходов на сцену в этой роли… и Завадский заменяет её на другую актрису. Караваева якобы вела себя вызывающе — спорила с режиссёром и поправляла других актёров.
И тогда Валентина из театра ушла. Актрису приглашали во МХАТ, впечатлившись её ролью Заречной, но она уехала с мужем за границу, получив разрешение на выезд.
— Я не изменила и не изменю своё русское подданство. Выезд этот будет временным, и он не только желателен мне, так как естественно для жены быть вместе со своим мужем, но даже и необходим, потому что в результате происшедшей со мной автомобильной катастрофы я не могу до полного исправления шрамов на лице сниматься в кино, ибо лечение, хотя и длинное, не привело к желаемым результатам, — объясняла она своё решение.
Чапмен был обеспеченным человеком и не поскупился: Валентине сделали две операции в Швейцарии, однако не совсем удачно: шрам частично убрали, однако онемела верхняя губа. Караваева организовала театр для швейцарской русской общины, играла на сцене, а ещё помогала, как могла, православной церкви.
Почему она вернулась через пять лет, в 1950‑м? Не смогла там жить — всё было чужое… Возвращаться было очень страшно: боялась репрессий за то, что вышла замуж за иностранца и уехала. Поэтому Караваева везла с собой флакон с ядом, вручённый мужем. Вначале отправилась в родной Вышний Волочек — оглядеться. Там работала в местном театре некоторое время.
Фаина Раневская вспоминала, что в 1951 году Валентина попросила её о рекомендательном письме главному режиссёру Театра Красной Армии Алексею Попову. Актрисы познакомились ещё в эвакуации. Фаина письмо написала, но о личной встрече вспоминала с иронией — уж больно экзальтированной показалась ей Караваева.
— Вдруг явилась ко мне без звонка, не договорившись, и опять бухнулась в ноги (первый раз это случилось в эвакуации), целует полы халата, мои шлёпанцы. Я — в панике, выдергиваю, как курица, ноги, хочу поднять её, а она рыдает, не встаёт ни в какую: «Спасите меня! Спасите, иначе мне нет жизни!» — рассказывала Раневская.
В письме Фаина писала: «Я вижу в Караваевой действительно интересную актрису». Однако Валентина почему‑то письмо не отправила.
Она была немножко со странностями — творческая личность…
Лидия Смирнова вспоминала, как в эвакуации они жили с Валей в одной комнате, и Караваева встала в пять утра. Завернулась в простыню и куда‑то отправилась, сжимая в зубах стебель красной розы.
— Куда ты?!
— На свидание с Сервантесом.
Из письма Караваевой к министру культуры Екатерине Фурцевой от 5 марта 1955‑го:
«В 50‑м году я вернулась на Родину из‑за границы, потому что любовь к родной земле и душевная жажда отдать своё творчество именно родной земле — они оказались сильнее всех „обольщений“ комфортабельного буржуазного, эгоистического существования. А сейчас, уже войдя в „классики“, я существую „подселёнкой“ в коммунальной квартире, около чужих семей. Не имея возможности даже для необходимого отдыха, не говоря уже о творческих занятиях. А между тем приезжают из‑за границы люди, которые знают меня как актрису. Бывало и так, что задавались провокационные вопросы: „Правда ли, что вас репрессируют и что вы живёте в трущобах, не имеете своей квартиры?“ <…> Прошу разобраться и навести должный порядок в том недопустимом для Советской страны положении, в котором я нахожусь уже много лет. Не только потому, что оно мучительно и более уже нестерпимо для меня самой. Но потому, что сложившаяся ситуация бросает незаслуженную тень на честь и достоинство нашей Родины и может служить только на руку вражеской пропаганде».
Фурцеву письмо убедило — актрисе выделили отдельную однокомнатную квартиру на проспекте Мира. Караваева поступила в Театр киноактёра. В 1957‑м его закрывали для реновации, и Валентина ушла в Театр имени Пушкина, где иногда играла в спектаклях. Удивительно, но за зарплатой она не приходила: бухгалтеру приходилось приносить ей деньги домой.
— Я ни в чём не нуждаюсь! — гордо утверждала Караваева.
Вся юность, все чувства были отданы тебе, так уж случилось
На жизнь она зарабатывала на киностудии им. Горького дубляжом. Голос у неё был очень приятный: актриса озвучила более 80 фильмов, её голосом говорили Марлен Дитрих, Бетт Дейвис, Ингрид Бергман и множество других актрис.
А вот роли ей не предлагали. Валентину пригласил только Эраст Гарин в «Обыкновенное чудо» — чудесный чёрно‑белый фильм 1964 года. Караваева сыграла придворную даму Эмилию (у Марка Захарова её образ позже воплотит Екатерина Васильева) и появилась в эпизодической роли в «Весёлых расплюевских днях» — последней работе Гарина. И на этом всё.
Актриса писала прозу, стихи и сценарии, тщетно пытаясь пробиться с ними в издательства и кинопроизводства. Но тщетно: её произведения расценивались как графоманство.
В личной жизни Караваевой пришлось несладко. Полковник по имени Александр Константинович был женат. Их роман длился 15 лет: они познакомились ещё до войны, на время замужества она исчезла из его жизни, а потом вернулась — они продолжали встречаться после возвращения Караваевой в Москву. А в 1955‑м произошёл разрыв отношений.
«Вы, очевидно, забыли, что должны вернуть фото и письма, попавшие к Вам в своё время случайно, по ошибке… На что, в сущности, Вы никогда не имели и не могли иметь никакого права. Лживая, фальшивая, не в меру затянувшаяся „случайность“», — писала ему Валентина.
Из другого письма:
<…> «Эта девчонка могла целовать Александра в „Машеньке“, думая о тебе, вспоминая тебя, но в то же время могла и ненавидеть тебя и мстить тебе, целуя другого. <…> Я искала тебя, как ищут хлеб. Ибо ты и был в действительности всегда мой душевный хлеб: вся юность, все чувства были отданы тебе, так уж случилось. И всё, что я когда‑либо делала в творчестве, было связано с тобой, питалось тобой, даже против моей воли и без участия моего сознания».
Поклонников было много, случались и романы — соседи рассказывали, что за Валентиной ухаживали видные мужчины.
— У Александра Грина есть рассказ «Жизнь Гнора», где случается между прекрасным молодым человеком и такой же прекрасной молодой девушкой соединение после долгой разлуки. И молодой Гнор говорит: «Простим жизнь. Она оказалась нищей перед нами». Мы с вами, увы, далеко не гриновские герои. Но есть общее: и перед нами жизнь оказалась нищей, — писала Валентина одному из поклонников в своём стиле.
В 1980‑е актриса уже не играла и не дублировала. Жила на скромную пенсию от Гильдии киноактёров, полученную по протекции Лидии Смирновой.
В 22 года — Сталинская премия, в 23 — шрам на лице, с 24 до 30 — замужняя жизнь с Чапменом. Он вскоре после расставания с Валентиной разбился на швейцарском серпантине в 1952 году… В 43 года — напоминание о себе ролью в «Обыкновенном чуде». А после этого — три километра (как измерили позже) любительской плёнки.
Поклонник Караваевой Виктор Казин проявлял плёнку для Валентины и печатал снимки. На них она медленно старела год за годом, играя Нину Заречную, Анну Каренину, Кармен… Что это было: помешательство, отчаяние или просто занятие, приносящее удовольствие?
Об актрисе снял фильм «Я — чайка!..» племянник Сергея Параджанова Георгий. Он говорил, что идея его документальной картины — выживание в условиях абсолютного одиночества.
— Она не была сумасшедшая, — утверждал Параджанов. — Она была странная. А кому нужен нормальный актёр? Кому нужен нормальный художник? Как сказал Альбер Камю, «искусство — это бунт перед действительностью», а Караваева была одной из немногих, кто бунтовал.
Необычная судьба актрисы одной роли. А на могильной плите Валентины Караваевой выбито: «Незабвенной Машеньке».
