— Коля, ты чувствуешь? Чем это так несет? — Елена замерла в прихожей, так и не опустив на пол дорожную сумку. — Мы вроде бы мусор вынесли перед отъездом, я точно помню, как завязывала пакет.
— Да чем несет? Обычный запах, спертый просто, окна-то закрыты были, — отмахнулся муж, стягивая кроссовки и с наслаждением разминая отекшие после долгой дороги стопы. — Лен, не нагнетай. Я есть хочу, как волк. Мама наверняка чего-нибудь приготовила, раз обещала цветы полить и кота покормить.
Елена поморщилась. Запах был не просто «спертым». Он был тяжелым, сладковатым и липким, словно невидимая паутина, мгновенно облепившая лицо. Так пахнет в мясном ряду на рынке под конец жаркого июльского дня, когда продавцы уже собирают товар, а под прилавками остаются лужицы теплой крови и обрезков. Она сделала шаг вглубь коридора, и к горлу тут же подкатил тугой, горячий ком.
— Нет, Коля, это не спертый воздух, — проговорила она, прикрывая нос ладонью. — Это пахнет гнилью. Причем капитальной такой гнилью. Господи, хоть бы кот нигде не нагадил… Или не сдох.
— Типун тебе на язык! — возмутился Николай, проходя в гостиную. — Барсик! Кс-кс-кс! Ты где, морда шерстяная?
Кота видно не было, зато навстречу им из кухни, шаркая растоптанными тапочками, вышла Зинаида Петровна. Вид у свекрови был совершенно невозмутимый, даже какой-то торжественный. Она поправила на груди выцветший халат и держала в руках чашку с чаем, от которой поднимался легкий парок. Контраст между этой умиротворенной картиной и зловонием, которое с каждым шагом становилось всё невыносимее, был настолько диким, что Елена на секунду растерялась.
— А, явились, путешественники, — вместо приветствия произнесла Зинаида Петровна, делая маленький глоток. — Ну, с приездом. Чего кричите с порога? Барсик ваш под диваном сидит, боится вылезать. Нервный он у вас какой-то стал, орет дурниной.
— Зинаида Петровна, здравствуйте, — Елена прошла мимо мужа, направляясь к источнику запаха, который явно исходил из кухни. — Вы что, не чувствуете? У нас дышать нечем! Что случилось? Канализацию прорвало?
Она переступила порог кухни и тут же вросла в пол. Глаза расширились, а сумка с вещами, которую она так и не выпустила из рук, с глухим стуком упала на плитку.
Посреди идеально чистой, белой кухни, которой Елена так гордилась, расплывалась огромная, бурая, маслянистая лужа. Она брала свое начало из-под высокой встроенной морозильной камеры и медленно, но уверенно ползла к обеденному столу, пропитывая швы между дорогим керамогранитом. Жидкость была густой, с красноватыми прожилками сукровицы, и в ней плавали какие-то ошметки.
Елена перевела взгляд на стену. Черный толстый шнур от морозилки валялся на полу, свернувшись, как дохлая змея. Вилка сиротливо лежала прямо в центре кровавой лужи.
В голове у Елены что-то щелкнуло. Пазл сложился мгновенно, но мозг отказывался верить в такую степень бытового идиотизма. Она медленно подняла глаза на свекровь, которая спокойно прислонилась бедром к дверному косяку, с интересом наблюдая за реакцией невестки.
— Вы выключили из розетки морозильную камеру, чтобы сэкономить сто рублей за электричество?! Вы хоть понимаете, что там мяса на двадцать тысяч протухло?! Вы мне сейчас всё возместите, или я за себя не ручаюсь! — заорала невестка, рывком открыв дверцу морозилки.
Вонь ударила в лицо плотной волной, словно кто-то открыл крышку давно забытого гроба. Внутри, в прозрачных пластиковых ящиках, когда-то аккуратно разложенные по пакетам мраморные стейки, филе семги, домашние ягоды и заготовки для супов превратились в омерзительную, серую, склизкую кашу. Пакеты вздулись от газов, некоторые лопнули, и их содержимое стекало вниз, капая на нижние полки и дальше — на пол, пополняя ту самую лужу.
— Не вижи, у меня от твоего голоса мигрень начинается, — поморщилась Зинаида Петровна, даже не подумав извиниться. Она поставила чашку на столешницу, подальше от края, словно опасаясь, что неадекватная невестка её смахнет. — «На двадцать тысяч», ишь ты, выдумщица. Откуда у вас там на двадцать тысяч? Золотые слитки морозите, что ли? Я посмотрела — гудит он у вас больно сильно. Прям надрывается мотор, аж в зале слышно. А счетчик в коридоре крутится, как бешеный вентилятор. Я старый человек, я привыкла тишину слушать, а не этот гул заводской. Думаю, дай выключу на часок, пусть техника остынет, отдохнет. А потом, видать, запамятовала включить. С кем не бывает?
— На часок?! — Елена почувствовала, как кровь приливает к лицу, пульсируя в висках так, что в глазах потемнело. — Мы уехали в пятницу вечером! Сейчас вечер воскресенья! Вы здесь двое суток сидели с выключенной морозилкой? В тридцатиградусную жару? Вы вообще в своем уме?
— Ну и сидела, — пожала плечами Зинаида Петровна. — Окна открыла, сквознячок сделала. Я, между прочим, цветы поливала, как Коленька просил. И пыль протерла на шкафах, а то у тебя вечно там клубы катаются, дышать нечем. А насчет морозилки — нечего на меня кричать. Техника у вас барахло, раз так быстро течет. Мой советский «Саратов» на даче трое суток держал холод, когда свет отключали, и ничего, пельмени даже не слипались. А это ваше модное, импортное недоразумение… Тьфу. Одно название, а толку ноль.
В кухню наконец-то зашел Коля. Увидев лужу и распахнутую дверцу, из которой на пол шлепались капли тухлой жижи, он побледнел, став похожим на мел, и рефлекторно прикрыл рот рукой.
— Мам… ты чего натворила? — прогнусавил он через ладонь, стараясь не дышать носом. — Там же рыба была… Семга, которую мы на Новый год брали по акции, целый пласт… И мясо, что тесть с деревни передал, вырезка свиная… Мы же полгода это копили…
— Ой, да что ты заладил: рыба, мясо, — раздраженно отмахнулась мать, словно от назойливой мухи. — Великое дело, трагедию мирового масштаба устроили. Купите еще, не обеднеете. В магазинах полно всего, полки ломятся. Развели сырость на ровном месте. Подумаешь, вода натекла. Тряпку возьми да вытри, делов-то на пять минут. А то стоит жена твоя, руки в боки, глаза выпучила, только командовать и умеет. «Возместите», — передразнила она Елену с ядовитой ухмылкой. — С матери родной деньги требовать? Совсем стыд потеряли в своем городе. Меркантильные стали, только о рубле и думаете.
Елена смотрела на мужа, ожидая, что он сейчас взорвется. Что он скажет матери, как долго они откладывали деньги, чтобы заполнить эту морозилку качественными продуктами. Как Елена вечерами разделывала туши, фасовала, подписывала каждый пакет маркером, чтобы зимой было чем питаться. Как они радовались, что сэкономили, закупившись оптом. Но Коля лишь переминался с ноги на ногу, стараясь не наступать в жижу своими дорогими кроссовками.
— Лен, ну правда… Закрой дверь скорее, воняет же невозможно, — промямлил он, отводя взгляд. — Мама не специально. Она же объяснила — гудело сильно. Может, там реле сломалось? Может, он и правда неисправен был?
— Реле? — Елена посмотрела на мужа как на умалишенного. Внутри у неё что-то оборвалось. — Коля, у нас инверторный компрессор, его вообще не слышно! Он работает тише, чем твое дыхание во сне! Она просто выдернула вилку! Ты слышишь, что она говорит? Она решила сэкономить нам электричество! Ценой всех наших продуктов! Ты понимаешь, что это всё теперь на помойку?
— Электричество нынче дорогое, — весомо вставила Зинаида Петровна, явно довольная тем, что сын не стал на неё нападать. — А вы жжете его, как не в себя. В каждой комнате лампочки горят, теплые полы эти ваши дурацкие греют, хотя на улице пекло. Я вот хожу, выключаю за вами, копейку берегу. А продукты ваши… Ну, пропали и пропали. Значит, судьба такая. Меньше жрать надо, здоровее будете. А то раскормила мужика, вон пузо уже над ремнем висит. Пост соблюдать надо, а не стейками давиться.
Елена судорожно выдохнула, пытаясь успокоиться, но сладковатый запах гнили проникал в мозг, отравляя способность мыслить рационально. Она чувствовала, как её начинает колотить мелкая дрожь. Это была не истерика, это была ярость. Чистая, незамутненная ярость человека, чей труд и дом были осквернены чужой глупостью.
Она подошла к раковине, схватила рулон бумажных полотенец и с силой швырнула его на стол, прямо рядом с чашкой свекрови. Чашка звякнула, капля чая выплеснулась на скатерть.
— Значит так, — произнесла Елена ледяным тоном, глядя прямо в бесцветные глаза Зинаиды Петровны. — Судьба, говорите? Пост? Я сейчас начну это выгребать. И вы, Зинаида Петровна, не уйдете отсюда, пока я не закончу. Вы будете смотреть на каждый кусок, который я выброшу. И вы, Коля, тоже. Вы будете стоять здесь и дышать этим, пока я не очищу свою кухню от результатов вашей «экономии».
— Я не буду на это смотреть, мне домой пора, у меня сериал через полчаса начинается, — заявила свекровь, отставляя чашку и направляясь к выходу из кухни. — Ишь, командирша выискалась. Сама не уследила за техникой, а на пожилую женщину сваливает. Я вам доброе дело сделала, цветы полила, а вы… Неблагодарные.
Елена сделала быстрый шаг и преградила ей путь своим телом. В этот момент она была готова схватить эту женщину за плечи и встряхнуть так, чтобы у той зубы клацнули.
— Вы никуда не пойдете, — тихо, но отчетливо произнесла Елена. — Вы отдали ключи? Где они?
— На тумбочке в коридоре, — буркнула Зинаида Петровна, пытаясь обойти невестку, но та стояла скалой. — Дай пройти! Чего встала?
— Нет. Сядьте. Сейчас мы будем считать убытки. И Коля тоже сядет.
— Лен, ну перестань, — заныл муж, морщась от запаха. — Ну что мы сейчас выясним? Ну выкинули и выкинули, черт с ним. Давай просто уберем побыстрее. Мама устала, ей домой ехать через весь город, автобусы плохо ходят.
— Устала? — Елена резко обернулась к распахнутой морозилке. Она схватила первый попавшийся пакет с верхней полки. Он был мокрым, липким и мягким, как разложившаяся медуза. Внутри угадывалось что-то серое, бывшее когда-то куриным филе. — Она устала сидеть и нюхать, как гниет наша еда? А я не устала зарабатывать на это? Я не устала таскать эти сумки?
Она с размаху бросила пакет в металлическую раковину. Звук влажного, тяжелого шлепка по нержавейке прозвучал в тишине кухни как выстрел. Пакет лопнул, и струя вонючей, мутной жидкости брызнула на фартук кухни и на рукав халата Зинаиды Петровны.
— Фу! — взвизгнула свекровь, отскакивая и брезгливо отряхивая рукав. — Какая гадость! Ты что творишь, ненормальная? И вы это едите? Трупный яд один! Я же говорю — Бог отвёл. Может, оно и к лучшему, что разморозилось. Почистили карму, так сказать, от мертвечины.
— Карму? — переспросила Елена, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной, белой, расчетливой ненависти. — Вы называете уничтожение еды на двадцать тысяч чисткой кармы? Отлично. Коля, дай мне большие мусорные мешки. Они под мойкой. И перчатки. Живо!
Муж нехотя полез под раковину, стараясь дышать в сторону, втягивая голову в плечи. Он был похож на нашкодившего школьника, который знает, что виноват, но надеется, что «само рассосется».
— Мам, ну ты тоже… могла бы позвонить, спросить, — пробормотал он себе под нос, протягивая жене рулон плотных черных мешков. — Зачем выдергивать-то сразу? Есть же кнопки, настройки…
— А чего тебе звонить? — огрызнулась мать, вытирая рукав бумажной салфеткой. — Ты же вечно занят, то совещание у тебя, то ты за рулем. А я хозяйка опытная, жизнь прожила, сама знаю, как с техникой обращаться. Гудит — значит, неисправна. Выключила — перестал гудеть. Значит, правильно сделала. Логика, сынок. Железная логика. А то, что потекло… ну, значит, хлипкое у вас всё, ненадежное. Китайское небось, в подвале собранное.
Елена с сухим треском оторвала мешок от рулона и натянула резиновые хозяйственные перчатки. Желтая резина с хлопком обхватила пальцы. Она подошла к луже на полу, чувствуя, как подошвы домашних тапочек прилипают к полу.
— Это Bosch, Зинаида Петровна. Немецкая сборка. Мы кредит за него полгода платили, — сказала она, глядя в бурую жижу, в которой отражалась лампочка. — И он работал идеально. Пока вы не применили свою «железную логику».
Она взяла половую тряпку и с отвращением бросила её прямо в центр лужи. Ткань мгновенно пропиталась кровянистой водой, став тяжелой и темной, как сама ситуация.
— Стойте и смотрите, — приказала Елена, разворачивая черный зев мусорного мешка. — Сейчас начнется самое интересное. Мы будем проводить инвентаризацию вашей глупости.
— Ты посмотри на неё, Коля, она же маньячка какая-то, — фыркнула Зинаида Петровна, брезгливо поджимая губы и наблюдая, как невестка погружает руки в желтых резиновых перчатках в зловонные недра морозилки. — Нормальная женщина давно бы всё это в окно выкинула вместе с пакетами, а эта стоит, рассматривает каждую тухлятинку, словно музейный экспонат. Тебе самой-то не противно в этой слизи ковыряться?
— Мне противно жить в одном пространстве с человеческой глупостью, — чеканя каждое слово, произнесла Елена. Она вытащила из нижнего ящика огромный, килограмма на три, кусок фермерской свиной шеи.
Пакет, в котором хранилось мясо, раздулся до состояния тугого воздушного шара. Внутри него плескалась мутная, серо-зеленая жидкость, а само мясо покрылось склизкой пленкой и приобрело синюшный оттенок. Елена осторожно, чтобы не порвать тонкий полиэтилен, опустила этот биологический снаряд в плотный черный мешок для мусора. Запах, вырвавшийся из потревоженного ящика, был настолько густым, что казалось, его можно резать ножом. Это был концентрированный аромат разложения, от которого слезились глаза и резало в носу.
— Опять грубишь матери, — констатировала свекровь, ничуть не смутившись. Она поудобнее оперлась о столешницу, словно пришла на увлекательное шоу. — А я ведь дело говорю. Вы посмотрите, сколько вы жрете! Это же уму непостижимо! Три килограмма мяса одним куском! Куда вам столько? Вы что, рота солдат на учениях? В стране кризис, люди макароны по акции ищут, пенсионеры копейки считают, а они свинину тоннами морозят! Вы зажрались, вот вам и наказание свыше.
— Наказание свыше стоит прямо сейчас на моей кухне и читает мне лекции о морали, — процедила Елена, доставая следующий пакет. В нем когда-то лежали отборные стейки из мраморной говядины, которые они с Колей купили у знакомого мясника. Теперь это были бесформенные, расползающиеся куски темной массы, плавающие в кровавой жиже. Стоимость одного только этого пакета переваливала за пять тысяч рублей.
Елена сжала зубы так крепко, что заболели челюсти. Она аккуратно отправила стейки вслед за свининой. Мешок начал стремительно тяжелеть, а на дне уже собиралась зловонная лужа.
— Лен, давай я вынесу первую партию, — подал голос Николай. Он стоял у самого выхода из кухни, зажав нос рукавом футболки, и выглядел так, словно его сейчас стошнит прямо на дорогой ламинат в коридоре. Ему совершенно не хотелось участвовать в разборках, ему просто хотелось дышать чистым воздухом. — Ну реально, дышать невозможно. Давай просто всё сгребем в кучу и на помойку. Зачем этот спектакль с перебиранием?
— Спектакль? — Елена резко обернулась, едва не задев мужа грязной перчаткой. Глаза её горели холодным бешенством. — Коля, это не спектакль. Это инвентаризация наших убытков. Я хочу, чтобы ты видел, сколько твоих рабочих часов, сколько моих недосыпов и переработок сейчас отправляется в мусоропровод из-за того, что твоей маме помешал звук компрессора.
— Дались тебе эти деньги! — взвилась Зинаида Петровна, возмущенно всплеснув руками. — Всё деньгами меряешь! Желудок на ножках, честное слово! Вы бы лучше о душе подумали, а не о том, как брюхо набить. Вы же молодые, вам двигаться надо, спортом заниматься, капустку жевать, морковку. А вы всё мясо да рыбу красную тянете в дом. Я как заглянула в этот ваш ящик железный, так ахнула. Лежит эта рыба ваша, красная, жирная. Это же холестерин сплошной! Инфаркт в чистом виде! Я вам, можно сказать, здоровье спасла, избавив от этой отравы.
— Вы мне спасли здоровье? — Елена достала тот самый пласт семги. Вакуумная упаковка вздулась, рыба внутри превратилась в рыхлое месиво цвета ржавчины. — Вы испортили продукты, которые мы покупали на свои заработанные деньги. Вы влезли в чужой дом, по-хозяйски распорядились чужой техникой и теперь стоите здесь и рассказываете мне про холестерин?
Елена швырнула рыбу в мешок. Полиэтилен предательски хрустнул, но выдержал.
— В чужой дом? — голос Зинаиды Петровны приобрел визгливые нотки. Она выпрямилась, её лицо пошло красными пятнами негодования. — Это дом моего сына! А значит, и мой дом! Я здесь имею полное право хоть мебель переставлять, хоть розетки выключать! Я старше, я жизнь прожила, я лучше знаю, как хозяйство вести. А твое хозяйство — это сплошное транжирство. Накупила барахла, забила ящики, а оно и стухло. Вот была бы нормальная хозяйка, солила бы сало в банках, да тушенку крутила. Оно бы и без света год простояло. А эти ваши стейки… Баловство одно буржуйское.
Николай переступил с ноги на ногу, всё еще закрывая лицо рукавом.
— Мам, ну правда, не надо про транжирство, — пробормотал он, глядя в пол. — Мы же сами решаем, что нам есть. Лен, ну выкинь ты быстрее, меня сейчас вырвет. Ну ошиблась мама, ну сглупила. Зачем ты её отчитываешь, как маленькую? Давай просто закроем тему. Купим мы тебе твою семгу с зарплаты.
— Купим? — Елена остановилась, держа в руках очередной скользкий пакет, на этот раз с домашними пельменями, которые слиплись в единый серый ком теста и протухшего фарша. — Коля, ты сейчас серьезно? Ты предлагаешь мне закрыть тему? Твоя мать уничтожила наши запасы, загадила кухню, стоит и плюет мне в лицо своими рассуждениями о моей меркантильности, а ты предлагаешь мне это проглотить?
Она бросила ком пельменей в мешок и принялась за пластиковые контейнеры с перетертыми ягодами. Клубника и малина за двое суток жары превратились в брагу. Крышки контейнеров сорвало давлением, и липкая, закисшая пена щедро измазала стенки морозилки, добавляя к трупному запаху мяса резкий, бьющий в нос аромат дешевого уксуса.
— Да что ты к парню пристала! — рявкнула свекровь, делая шаг вперед и угрожающе потрясая указательным пальцем. — Он работает, как проклятый, чтобы твои хотелки обеспечивать! Чтобы ты свои стейки жрала! А ты ему мозг выносишь из-за куска дохлятины! Ты должна ноги ему мыть и воду пить, что он тебя терпит с твоим характером паскудным. Я с самого начала говорила, что ты ему не пара. Всё тебе мало, всё тебе не так!
Елена методично вытаскивала скользкие контейнеры и сбрасывала их в черный пластик. Мешок был заполнен уже наполовину и выглядел как бесформенное, колыхающееся чудовище. Пол вокруг морозилки был залит липкой грязью. Елена физически ощущала, как эта грязь, эта вонь, эта беспросветная тупость проникают под кожу.
— Вы закончили свою лекцию по экономике и диетологии? — ледяным тоном спросила Елена, вытирая испачканную перчатку о край раковины. Она посмотрела на свекровь так, что та на секунду замолчала, поперхнувшись очередным оскорблением. — Потому что мы переходим к математике. И сейчас мы будем считать каждую копейку, которую вы обязаны мне вернуть. Иначе вы отсюда не выйдете.
— Ну вот, основную грязь убрали, а вонища-то стоит, хоть топор вешай, — Зинаида Петровна демонстративно помахала ладонью перед носом, скривившись так, будто это не она устроила газовую камеру в квартире сына, а её насильно привели в общественный туалет. — Хлоркой надо, Лена. Хлоркой всё залить. А то твои модные средства пахнут цветочками, а толку от них — ноль. Только смешиваются с запахом, аж голова кругом идет.
Елена молча стянула резиновые перчатки. Они с влажным чпоканьем отделились от потных рук. Она чувствовала себя грязной не снаружи, а изнутри. Этот сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса въелся не только в пластик дорогой морозильной камеры, он пропитал волосы, одежду, кожу. Казалось, он застрял в носоглотке, и теперь любой вдох отдавал привкусом разложения.
Она бросила перчатки в мусорное ведро, где уже лежала гора черных мешков, готовых к выносу. Три огромных, тяжелых пакета. Три пакета их труда, времени и денег.
— Хлоркой пластик мыть нельзя, он пожелтеет и потрескается, — глухо сказала Елена, подходя к столу. Она взяла свой смартфон, разблокировала экран и открыла калькулятор. Пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от того адреналинового перенапряжения, которое наступает, когда человек готов перейти черту. — Но вам, Зинаида Петровна, это объяснять бесполезно. Для вас техника — это враг, которого надо победить. Давайте лучше о том, что вы понимаете. О деньгах.
— Опять она за свое! — всплеснула руками свекровь, обращаясь к потолку, словно призывая небеса в свидетели человеческой мелочности. — Коля, ты слышишь? У нас горе — продукты пропали, а она стоит и копейки считает! Нет бы чаю матери налить, успокоить, я ведь тоже перенервничала, пока смотрела, как ты это месиво руками трогаешь. У меня давление, между прочим, скачет!
Николай стоял у окна, приоткрыв створку и жадно вдыхая уличный воздух. Он выглядел жалким и помятым. Ему хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимкой, лишь бы не участвовать в этой разборке.
— Лен, ну может, не надо сейчас? — прогундосил он, не оборачиваясь. — Ну потом посчитаем… Мама же не специально…
— Нет, Коля, надо сейчас, — отрезала Елена. Её голос звенел от напряжения, как натянутая струна. — Потому что «потом» вы оба сделаете вид, что ничего не случилось. Что это была милая оплошность. А это не оплошность. Это вредительство.
Она начала набивать цифры на калькуляторе, проговаривая каждую позицию громко и четко:
— Семга, филе, четыре с половиной килограмма. Мы брали по акции, но сейчас она стоит полторы тысячи за килограмм. Итого — шесть тысяч семьсот пятьдесят рублей. Говядина мраморная, стейки «Рибай», три упаковки по две тысячи. Это шесть тысяч. Свиная шея фермерская, три килограмма — еще полторы тысячи. Ягоды: клубника, малина, смородина. Пять килограммов отборной ягоды, которую я лично собирала и чистила. На рынке такая сейчас стоит минимум пятьсот рублей за килограмм. Это две с половиной тысячи. Домашние полуфабрикаты: пельмени, голубцы, перцы фаршированные. Там только мяса на три тысячи, не считая моего труда.
Елена нажала кнопку «равно» и повернула экран телефона к свекрови.
— Итого: девятнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей. Округлим до двадцати, учитывая стоимость моющих средств и испорченных нервов. Зинаида Петровна, я жду перевод. Номер карты у вас есть.
Зинаида Петровна побагровела. Её лицо пошло некрасивыми пятнами, шея надулась. Она смотрела на цифры на экране так, будто ей показали смертный приговор.
— Ты… Ты с ума сошла? — прошипела она, задыхаясь от возмущения. — Двадцать тысяч?! С пенсионерки?! Да у меня пенсия пятнадцать! Ты хочешь меня по миру пустить? Ограбить мать своего мужа? Да как у тебя язык повернулся такое сказать! Меркантильная дрянь!
— А как у вас рука поднялась выдернуть шнур из розетки? — парировала Елена, не отводя взгляда. — Вы сэкономили сто рублей? Поздравляю. Теперь вы должны двадцать тысяч. Это простая арифметика. Вы уничтожили мое имущество. Если бы вы разбили машину Коли, вы бы платили за ремонт? Или сказали бы «ну я же не специально, она слишком громко ехала»?
— Ты не сравнивай железку с едой! — взвизгнула свекровь, топая ногой в стоптанном тапке. — Еда — это… это наживное! Тьфу! Да я вам одолжение сделала! Вы посмотрите на себя! Жрете в три горла! Мясо, рыба, икра! Буржуи недоделанные! В стране кризис, люди хлеб доедают, а у них морозилки от деликатесов ломятся! Бог всё видит! Он меня вашей рукой направил, чтобы избавить вас от этого чревоугодия! Вы же только о брюхе думаете! Желудок на ножках, а не женщина!
— Мама, тише, соседи услышат, — испуганно пискнул Коля, наконец отлипая от окна.
— Пусть слышат! — орала Зинаида Петровна, войдя в раж. Она чувствовала себя праведницей, обличающей пороки. — Пусть знают, какая змея у моего сына на шее сидит! Двадцать тысяч ей подавай! Да за эти деньги можно полгода жить! А она их в унитаз спустила и меня виноватой делает! Да я тебя спасла от ожирения и холестерина! Ты мне спасибо должна сказать, что я эту мертвечину убрала из вашего дома!
Елена смотрела на мужа. Она ждала. Ждала, что он сейчас подойдет, возьмет мать за руку и скажет: «Мама, ты не права. Лена тратила свои силы и деньги, ты должна извиниться». Она ждала, что он защитит её труд, её время, её вклад в их семью.
Коля подошел к столу. Он выглядел измученным. Запах гнили, крики матери, ледяной взгляд жены — всё это давило на него, требуя решения. И он принял решение. Самое простое. Самое трусливое.
— Лен, — начал он, виновато улыбаясь и пытаясь коснуться её плеча. — Ну правда… Ну какие двадцать тысяч? Ну у мамы нет таких денег, ты же знаешь. Ну что ты начинаешь, в самом деле? Ну пропало мясо, ну и фиг с ним. Не жили богато, нечего и начинать, как говорится.
Елена сбросила его руку резким движением плеча.
— То есть, ты считаешь, что это нормально? — тихо спросила она. — Что твоя мать приходит в мой дом, уничтожает продукты на половину моей зарплаты, оскорбляет меня, называет «желудком на ножках», а я должна утереться и сказать «спасибо»?
— Ну она же старенькая, — заныл Коля, включая свою любимую пластинку. — Ну у неё свои причуды. Ну хотела как лучше, сэкономить… Ну переклинило человека. Зачем ты конфликт раздуваешь? Мы же семья. Давай не будем ссориться из-за куска мяса. Я тебе куплю пельменей. Завтра же пойду и куплю пачку «Останкинских», поедим. Не умрем без стейков твоих мраморных.
В кухне повисла тишина. Только гудел холодильник — тот самый, который теперь снова был включен в сеть, но стоял пустым и вонючим.
Елена смотрела на мужа и видела перед собой не мужчину, с которым она планировала прожить жизнь, родить детей и построить дом. Она видела бесхребетное существо, готовое есть дешевые пельмени и жить в грязи, лишь бы не расстраивать «мамочку». Он только что обесценил всё. Не просто мясо. Он обесценил её старания. Её желание кормить его вкусно и полезно. Её право быть хозяйкой в собственном доме.
Слова про «Останкинские пельмени» стали последней каплей. Это был плевок. Жирный, смачный плевок в душу.
— Пельменей купишь? — переспросила Елена, и её голос стал страшным в своем спокойствии. — Значит, стейки и фермерская шея — это для нас «жиру бесимся», а магазинные пельмени из сои — это наш уровень? Ты так себя оцениваешь, Коля? И меня ты так оцениваешь?
— Ой, да не придирайся к словам! — вмешалась Зинаида Петровна, чувствуя поддержку сына. Она победно ухмыльнулась. — Правильно Коленька говорит. Нечего нос воротить. Люди и кашу едят, и счастливы. А ты только о бабках думаешь. Вот и живи со своим калькулятором, а сына не трогай. Он у меня золотой, терпеливый. Другой бы тебе уже давно по губам дал за такие разговоры со старшими.
Елена медленно перевела взгляд с торжествующей свекрови на мнущегося мужа. Внутри у неё что-то умерло. Та часть души, которая отвечала за привязанность, за любовь, за надежду — она просто сгорела, оставив после себя холодную пустоту и брезгливость.
Запах в кухне стал невыносимым. Теперь к аромату тухлого мяса примешивался запах предательства. Он был еще гаже.
Елена подошла к мусорному ведру. Там, сверху, лежал последний пакет, который она не успела завязать. В нем, в луже собственной сукровицы, плавал тот самый кусок разложившейся говяжьей вырезки, который она собиралась пустить на праздничный ужин в честь годовщины их знакомства. Теперь это была просто склизкая, вонючая биомасса.
— Не будем ссориться из-за куска мяса, говоришь? — повторила она слова мужа. — Ты прав, Коля. Ссориться мы не будем.
Она наклонилась и взяла пакет в руки. Он был тяжелым, холодным и мокрым. Жидкость внутри перекатилась с чавкающим звуком.
— Лен, ты чего? — Коля насторожился, увидев странный блеск в её глазах. — Давай я вынесу. Поставь.
— Нет, Коленька, — ласково, но жутко произнесла Елена. — Ты не вынесешь. Ты сейчас это примешь. Как дар. Как символ твоей жизни с мамой.
Зинаида Петровна почуяла неладное и попятилась к выходу, прижимая руки к груди.
— Не смей! — визгнула она. — Только попробуй!
Но Елена уже приняла решение. Она не чувствовала жалости. Не чувствовала страха. Только холодную, расчетливую решимость поставить точку. Жирную, вонючую точку в этой истории.
— Ну что ты застыла, как памятник собственной жадности? — голос Коли прозвучал визгливо, срываясь на фальцет. Он сделал неуверенный шаг к жене, протягивая руку, словно хотел отобрать у ребенка опасную игрушку. — Лена, прекрати этот цирк. Дай сюда пакет. Ты сейчас доиграешься, что он порвется, и мы тут все в дерьме будем. Тебе самой не надоело? Мама, вон, пирожков привезла с капустой, нормальная еда. Выкинь ты эту тухлятину и пошли чай пить.
Елена смотрела на мужа, и в её глазах плескалась темная, стоячая вода. Пакет в её руках был не просто мусором. Это была квинтэссенция их брака. Тяжелая, дурно пахнущая субстанция, которую она тащила на себе, пока он, «маменькин сынок», прятался за юбку Зинаиды Петровны и обещал ей дешевые пельмени взамен достойной жизни. Внутри пакета хлюпало. Три килограмма разложившейся говяжьей вырезки, превратившейся в биологическое оружие.
— Пирожков с капустой? — переспросила она тихо, и от этого шепота у Коли по спине побежали мурашки. — Ты предлагаешь мне заедать унижение пирожками твоей мамы? Той самой, которая считает меня «желудком на ножках»? Той, которая уничтожила наш труд и стоит сейчас, ухмыляясь, уверенная в своей безнаказанности?
— Ой, да хватит уже трагедию ломать! — не выдержала Зинаида Петровна, снова обретая уверенность при виде нерешительности сына. Она подбоченилась, выставив вперед ногу в стоптанном тапке. — «Унижение», «труд»… Слов-то каких набралась! Ты мужика своего унижаешь, заставляя его перед тобой плясать из-за куска мяса! Выкинь сейчас же эту гадость, воняет сил нет! У меня уже голова кругом идет от твоей истерики и от этого смрада! Коля, забери у неё мешок, она же неадекватная!
— Да, Коля, забери, — Елена вдруг улыбнулась. Страшной, кривой улыбкой, от которой лицо её стало похоже на застывшую маску. — Ты же так хотел сэкономить мамины сто рублей. Ты же так хотел «не ссориться». Ты так хотел, чтобы я «не мелочилась». Так вот, дорогой мой. Не мелочись. Получи всё сразу.
Она не стала передавать ему пакет. Она не стала его выкидывать в ведро. Елена подняла тяжелый, налитый зловонной жижей мешок над головой, на долю секунды замерла, наслаждаясь ужасом в глазах свекрови, и с силой, с диким, гортанным выдохом швырнула его вниз. Прямо под ноги мужу.
— Жри! — рявкнула она так, что зазвенели стекла в кухонном гарнитуре.
Пакет с глухим, влажным звуком врезался в пол, аккурат между дорогих кроссовок Николая. Тонкий полиэтилен не выдержал гидравлического удара. Он лопнул с тошнотворным чваканьем, словно раздавленное гигантское насекомое.
Фонтан бурой, густой, маслянистой жидкости, смешанной с кусками серого скользкого мяса, брызнул во все стороны. Жижа залила белые кроссовки Коли, его джинсы до самых колен, забрызгала нижние шкафы кухни и долетела даже до халата Зинаиды Петровны, оставив на нем жирные, кровавые кляксы.
— А-а-а-а! — взвизгнула свекровь, отпрыгивая назад и чуть не падая на скользком полу. — Ты что наделала, дрянь?! Ты мне халат испортила! Коля, ты видел?! Она же больная! Она же психбольная!
Николай стоял, ошеломленно глядя на свои ноги. Вонь, вырвавшаяся из разорванного пакета, была такой концентрации, что у него перехватило дыхание. Это был запах смерти, запах полного разложения. Кусок вырезки, похожий на склизкую жабу, лежал прямо на носке его левого кроссовка, медленно сползая на пол и оставляя за собой мутный след.
— Ты… — прохрипел он, поднимая на жену глаза, полные слез от едкого запаха и обиды. — Ты совсем чокнулась? Это же «New Balance»… Они пятнадцать тысяч стоят… Ты мне кроссовки убила…
— Пятнадцать тысяч? — Елена расхохоталась. Это был сухой, лающий смех, в котором не было ни капли веселья. — Какая ты, оказывается, меркантильная сволочь, Коля! Кроссовки тебе жалко? А мои двадцать тысяч на продукты тебе жалко не было? Мой труд тебе жалко не было? Твоя мамаша только что сказала, что это всё «наживное». Вот и наживешь себе новые кроссовки. А пока ходи в этих. Они тебе очень идут. Под цвет твоей души — гнилые и вонючие.
— Убирайся! — заорала Зинаида Петровна, хватаясь за сердце. — Убирайся из квартиры моего сына! Я сейчас полицию вызову! Ты на нас напала! Ты нас отравила! Коля, гони её в шею!
Елена перестала смеяться. Её лицо мгновенно окаменело. Она перешагнула через лужу растекающейся сукровицы, подошла к мужу вплотную, не обращая внимания на то, что её домашние тапочки тоже промокли в этой жиже.
— Это моя квартира, — произнесла она тихо, но так весомо, что Зинаида Петровна поперхнулась воздухом. — Купленная до брака. И ипотеку плачу я. А ты, Коля, здесь просто прописан временно. Но это мы исправим. Прямо сейчас.
Она развернулась и вышла в коридор. Коля и Зинаида Петровна, ошарашенные и испачканные, остались стоять посреди зловонного болота. Через секунду Елена вернулась. В руках она держала спортивную сумку Коли, с которой он приехал, и его куртку.
— Вон, — сказала она, швыряя вещи прямо в лужу гнилой воды, поверх разбросанного мяса.
— Ленка, ты чего творишь?! — взвыл Коля, пытаясь поймать куртку, но та уже шлепнулась рукавом в бурую жижу. — Ты совсем рехнулась? Куда я пойду? Ночь на дворе!
— К маме, — жестко отрезала Елена. — Туда, где пирожки с капустой. Туда, где экономят электричество. Туда, где тебя ценят. Забирай свою сумасшедшую мать, забирай свои шмотки, пропитанные этим ароматом, и проваливай. Чтобы духу вашего здесь не было через минуту.
— Я никуда не пойду! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Я старая женщина, у меня давление! Я сейчас лягу здесь и умру, и тебя посадят!
— Ложись, — равнодушно кивнула Елена, указывая на пол, залитый тухлятиной. — Место как раз для вас. Мягко, влажно, уютно. Ложитесь рядом с вырезкой, вы с ней теперь одной крови. Или выметайтесь, пока я не помогла вам пинками. Я не шучу, Зинаида Петровна. Я сейчас в таком состоянии, что могу и грех на душу взять.
В глазах невестки было столько ледяной решимости, столько накопленной годами и прорвавшейся в один миг ненависти, что свекровь поняла: эта не шутит. Эта действительно может ударить. Или вышвырнуть, как котенка.
— Пошли, мама, — буркнул Коля, брезгливо поднимая свою мокрую, вонючую сумку. Он выглядел раздавленным. Его мир, где можно было быть хорошим для всех и ничего не решать, рухнул, погребенный под лавиной протухшего мяса. — Пошли. Она бешенная. С ней разговаривать бесполезно.
— Прокляну! — прошипела Зинаида Петровна, пятясь к выходу и стараясь наступать на сухие островки пола. — Будь ты проклята со своей квартирой и со своими стейками! Чтоб ты подавилась ими! Коленька, сынок, не трогай ничего, там зараза! Идем отсюда, здесь сатаной пахнет!
Они пятились в прихожую, оставляя за собой грязные, кровавые следы. Коля, хлюпая кроссовками, подхватил мать под локоть. Он даже не посмотрел на жену. В этот момент он ненавидел её. Не за то, что она их выгнала, а за то, что она оказалась сильнее. За то, что она заставила его увидеть, кто он есть на самом деле — мужчина, стоящий по щиколотку в дерьме, которое сам же и позволил развести.
— Ключи, — потребовала Елена, когда они уже были у двери.
Коля похлопал по карманам, достал связку и с звоном бросил её на пол.
— Подавись, — бросил он. — Ты пожалеешь, Лена. Ты одна останешься. Кому ты нужна такая, истеричка?
— Лучше быть одной, чем с гнилью, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Запах выветрится, Коля. А вот ты — нет. Ты таким и останешься. Мальчиком, который экономит мамины нервы за счет жены.
Она распахнула входную дверь и сделала приглашающий жест.
— Адьос. И маме привет. Скажи ей, что счет за клининг я пришлю ей заказным письмом. Не оплатит — подам в суд. И мне плевать, что она пенсионерка. Принципиально подам.
— Тьфу на тебя! — плюнула Зинаида Петровна на порог, но в квартиру попасть побоялась.
Коля вытолкнул мать на лестничную площадку и вышел сам, сгорбившись под тяжестью мокрой сумки и собственного позора.
Елена с силой захлопнула за ними тяжелую металлическую дверь. Грохот эхом разнесся по подъезду, ставя жирную точку в их семейной жизни. Щелкнули замки. Один оборот, второй, третий. Засов.
Она осталась одна. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая только гудением того самого холодильника, который стал причиной катастрофы. Вонь никуда не делась. Пахло так, что резало глаза. Пол на кухне напоминал место преступления в дешевом хорроре. Стены, гарнитур, её тапочки — всё было в грязи.
Но Елена вдруг почувствовала, как её легкие расправляются. Она сделала глубокий вдох, закашлялась от смрада, но это не имело значения. Воздух был испорчен, но пространство было чистым.
Она медленно сползла по стене в коридоре, сидя на корточках. Сил убирать это прямо сейчас не было. Но она знала, что завтра вызовет службу клининга. Они вычистят всё. Они уберут запах, отмоют пол, вывезут мусор. За деньги можно отмыть любую грязь.
А вот отмыться от жизни с человеком, который тебя не уважает, можно только так — отрезав, вышвырнув, захлопнув дверь.
Елена посмотрела на свои руки. Они дрожали, но уже не от ярости, а от отходняка. Она достала телефон, зашла в банковское приложение и заблокировала карту, дубликат которой был у Коли.
— Экономить, значит, — прошептала она в пустоту коридора. — Ну что ж, Коля. Начнем экономить прямо сейчас. Минус один нахлебник, минус одна сумасшедшая родственница. Отличный баланс.
Она поднялась, сняла грязные тапочки и швырнула их в угол. Босиком прошла на кухню, перешагивая через лужи. Открыла окно настежь. Горячий летний ветер ворвался в помещение, немного разбавляя густой запах гнили.
Елена подошла к подоконнику и посмотрела вниз. Из подъезда вышли две фигуры. Одна — грузная, в цветастом халате, другая — сутулая, с мокрой сумкой на плече. Они шли к остановке, ругаясь и размахивая руками. Коля что-то доказывал матери, та била его сумкой по ноге.
— Всего хорошего, — сказала Елена, глядя им вслед.
Она повернулась к разгромленной кухне. Впереди была бессонная ночь, горы мусора и долгая уборка. Но впервые за три года брака она точно знала: в этом доме больше никогда не будет вонять. Ни тухлым мясом, ни тухлыми отношениями…
