— Виталик, убери этот майонезный кошмар со стола, ради бога, — голос Анны Сергеевны не повышался ни на децибел, но звучал так, словно она обнаружила в тарелке дохлую крысу. — Ты теперь заместитель финансового директора крупного холдинга. Тебе по статусу положено разбираться в оттенках вкуса устриц, а не набивать желудок крабовыми палочками по акции.
— Мам, это любимый салат Виталика, я специально готовила, — Катя замерла с полотенцем в руках, чувствуя, как внутри начинает закипать обида, густая и горячая.
— Был любимым, Катенька, когда он работал старшим менеджером в душном офисе за три копейки, — Анна Сергеевна даже не взглянула на невестку. Она действовала уверенно и по-хозяйски: отодвинула салатницу с оливье на край стола, словно это был мусор, и начала выкладывать из своего объемного кожаного шоппера совсем другие продукты.
На клеенчатую скатерть, которую Катя постелила только утром, легли вакуумные упаковки с хамоном, баночки с вялеными томатами, кусок сыра с благородной, резко пахнущей плесенью и бутылка вина, стоимость которой, вероятно, равнялась половине Катиной зарплаты учителя младших классов.
— Виталий, открой вино. И дай мне нормальные бокалы. Не эти граненые стаканы для компота, а стекло. Ах, у вас нет винных бокалов? — свекровь картинно вздохнула, поджав губы, накрашенные дорогой матовой помадой. — Ну конечно. Откуда им взяться. Ладно, будем пить из чего есть, хотя это моветон.
Виталий, еще минуту назад вполне довольный жизнью, вдруг ссутулился. Он посмотрел на салат, который с таким аппетитом ел десять минут назад, потом на мать, распаковывающую деликатесы, и во взгляде его промелькнуло что-то жалкое. Стыд. Ему стало стыдно за их стол, за эту клеенку в цветочек, за жареную курицу, которая теперь казалась грубой и неуместной рядом с испанским мясом.
— Кать, ну правда, убери оливье в холодильник, — буркнул он, отводя глаза. — Мама старалась, привезла угощение. Попробуем новое. Мне теперь и правда надо привыкать к другому уровню.
Катя медленно подошла к столу. Её руки, шершавые от мела и постоянной проверки тетрадей, дрогнули, когда она брала тяжелую хрустальную салатницу. Она чувствовала себя официанткой на чужом банкете, хотя находилась на собственной кухне, в квартире, ипотеку за которую они платили вместе уже пять лет.
— Уровень, значит, — тихо произнесла она, ставя салатницу на полку холодильника. — А восемь лет тебя этот уровень устраивал. И курица устраивала, и мои котлеты.
— Люди растут, Екатерина, — Анна Сергеевна аккуратно подцепила ломтик сыра ножом. — Виталий вырос. Он перешел в лигу, где ценят не котлеты, а амбиции и умение подать себя. Ты посмотри на него. Костюм сидит идеально, взгляд другой, осанка. А ты?
Свекровь окинула Катю взглядом, в котором не было ни капли тепла, только холодная оценка оценщика в ломбарде, которому принесли дешевую бижутерию.
— Что я? — Катя инстинктивно одернула домашнюю футболку.
— Ты все там же. В начальной школе, среди сопливых носов и прописей. Ты не меняешься, милочка. И тянешь его назад. Виталию нужны тылы, которые соответствуют его фронту. Ему предстоят приемы, деловые ужины. Ты думаешь, там будут обсуждать методику преподавания чистописания?
— Мам, ну не начинай, — вяло попытался возразить Виталий, но тут же потянулся за куском хамона. — Вкусно. Реально вкусно. Совсем другое дело, не то что наша колбаса докторская.
— Вот видишь, — Анна Сергеевна победно улыбнулась, наливая вино в обычную кружку. — К хорошему привыкаешь быстро. Я сегодня говорила с Еленой Петровной. Помнишь её? У неё муж в министерстве. Так вот, они ищут молодых, перспективных специалистов для консультаций. Я показала ей твое фото, Виталик. Она была впечатлена. Сказала, что у тебя очень… породистое лицо. Интеллигентное.
Виталий расправил плечи. Слово «породистое» подействовало на него как наркотик. Он выпрямился, поправил воротник рубашки, хотя галстук уже снял.
— Серьезно? В министерстве?
— Более чем. И у них, кстати, дочь. Вероника. Занимается организацией выставок современного искусства. Умница, красавица, два языка, стажировка в Лондоне. Вращается в таких кругах, куда тебе теперь открыта дверь. Елена Петровна намекнула, что им нужен толковый финансист для её галереи. Это, сынок, совсем другие горизонты. Это не ипотеку гасить до пенсии.
Катя стояла у раковины, спиной к ним, и слушала, как её муж и его мать обсуждают какую-то Веронику, галереи и «другие горизонты». Ей казалось, что воздух на кухне стал вязким и ядовитым. Они говорили о ней в третьем лице, или вовсе не говорили, словно она была мебелью, стулом, который пока стоит, но скоро отправится на свалку.
— А я, значит, так, декорация? — Катя резко обернулась. — Приложение к ипотечной квартире?
— Зачем ты утрируешь? — поморщился Виталий, уже захмелевший от одного бокала и от перспектив. — Мама просто рассуждает о будущем. О карьере. Ты же хочешь, чтобы мы жили лучше? Чтобы я зарабатывал?
— Я хочу, чтобы ты оставался человеком, Виталик. А не манекеном, которого мама одевает для витрины.
— Хамство — это признак слабости, Екатерина, — спокойно заметила Анна Сергеевна, отпивая вино. — Ты чувствуешь, что не дотягиваешь, и злишься. Это нормально. Зависть — естественное чувство для тех, кто остановился в развитии. Виталию нужна женщина-партнер, женщина-визитная карточка. А ты… Ты уютная. Как старые тапочки. В них удобно дома, пока никто не видит. Но в люди в них не выйдешь. Стыдно.
— Стыдно? — переспросила Катя, глядя прямо в глаза мужу. — Тебе за меня стыдно, Виталь?
Виталий замялся. Он крутил в руках кружку с дорогим вином, смотрел на мать, которая одобрительно кивала, ожидая «правильного» ответа, и на жену, в её простой футболке и с пучком на голове. В его голове уже крутились картинки из глянцевых журналов: приемы, выставки, женщина в вечернем платье, говорящая на французском.
— Ну… Кать, ты же сама понимаешь, — выдавил он наконец, избегая встречаться с ней взглядом. — Тебе бы правда собой заняться. Стиль сменить. Маникюр сделать нормальный, а то у тебя эти ногти короткие, как у подростка. Мама дело говорит. Статус обязывает.
Анна Сергеевна довольно прищурилась. Первый раунд был выигран. Семя сомнения упало в благодатную почву тщеславия её сына.
— Вот и умница, сынок. Завтра я заеду, обсудим детали встречи с Еленой Петровной. А ты, Катя, помой посуду. И постарайся не разбить ничего, у тебя руки вечно дрожат от нервов. Виталику нужен покой перед важной неделей.
Она встала из-за стола, величественная и непреклонная, оставив на столе недоеденный сыр с плесенью, который теперь казался Кате куском гниющей плоти их брака.
— Ты должен понять, Виталик, семья — это такой же бизнес-проект, как и твой новый холдинг. Есть активы, которые приносят прибыль и статус, а есть пассивы, которые требуют постоянных вливаний и тянут показатели вниз.
Анна Сергеевна сидела в кресле мужа, закинув ногу на ногу, и постукивала ухоженным ногтем по подлокотнику. Она пришла в обед, воспользовавшись тем, что у Виталия был отгул перед вступлением в должность, а Катя, как обычно, пропадала в школе на продленке. В квартире стоял запах свежесваренного кофе — того самого, дорогого, зернового, который мать принесла с собой, демонстративно отодвинув банку с растворимым «Нескафе».
Виталий стоял у окна, нервно теребя пуговицу на рубашке. Ему было неуютно, но этот неуют смешивался со странным, пьянящим чувством собственной значимости, которое мать умело подогревала в нём последние два дня.
— Мам, ну нельзя же так о живом человеке, — неуверенно начал он, глядя на серый двор пятиэтажки. — Катя меня поддерживала, когда я простым клерком был. Мы восемь лет вместе. Это же не пиджак старый, который можно просто выкинуть.
— А кто говорит «выкинуть»? — Анна Сергеевна мягко улыбнулась, словно объясняла неразумному ребенку прописные истины. — Речь идет об оптимизации, сынок. Катя — прекрасная девочка для твоего прошлого. Для жизни от зарплаты до зарплаты, для поездок в Анапу плацкартом и скидок в «Пятерочке». Но ты вырос. Ты перешел на другой уровень игры. А она осталась там. И, что самое страшное, она будет тянуть тебя обратно. Ты хочешь всю жизнь оправдываться перед женой за то, что успешен? Хочешь прятать премии, чтобы не обидеть её маленькую учительскую зарплату?
Виталий поморщился. Мать била точно в цель. Вчера Катя действительно с упреком посмотрела на его новые часы, купленные с аванса. Ничего не сказала, просто посмотрела, и от этого взгляда ему стало душно.
— Вероника — это совсем другое, — продолжила Анна Сергеевна, понизив голос до доверительного шепота. — Я вчера пила чай с Еленой Петровной. Вероника видела твои фотографии с корпоратива. Ты ей понравился. Она сказала: «В нём есть потенциал, но ему нужна правильная огранка». Понимаешь? Она готова вкладываться в тебя. Связи её отца, круг общения её матери… С такой женщиной через год ты будешь не замом, а партнером. У тебя будет свой кабинет с видом на Кремль, а не эта конура с видом на помойку.
— Она правда так сказала? — Виталий обернулся, в глазах загорелся жадный огонек.
— Конечно. Девочка ищет мужа, с которым не стыдно выйти в свет. У неё своя галерея, ей нужен финансовый директор, которому можно доверять. Свой человек. Семья. Ты понимаешь, какие это деньги? Какие возможности? А Катя… Ну что Катя? Будет проверять тетрадки до пенсии и стареть. Учительницы быстро стареют, Виталик. Нервы, мел, дети чужие. Через пять лет она превратится в тётку. А Вероника будет цвести.
Виталий молчал. В голове крутились цифры, образы, перспективы. Восемь лет брака вдруг показались ему не фундаментом, а гирей на ноге. Он вспомнил Катины стоптанные сапоги в прихожей, её вечные рассказы про родительский комитет, её усталое лицо по вечерам. И сравнил это с образом Вероники — той, которую он видел в соцсетях: блестящей, уверенной, в интерьерах дорогих ресторанов.
— И что ты предлагаешь? — глухо спросил он. — Просто взять и выгнать её?
— Зачем грубить? — Анна Сергеевна встала и подошла к сыну, поправив ему воротник, как делала это в детстве перед школой. — Мы цивилизованные люди. Просто объясни ей, что вы стали разными. Что ты перерос этот брак. Это честно, Виталий. Честнее, чем жить с нелюбимой женщиной из жалости и ненавидеть её за украденные возможности. Ты ведь уже её не хочешь, правда? Как женщину?
Виталий отвел взгляд. Он давно ловил себя на мысли, что запах мела и гуаши, который Катя приносила из школы, вызывает у него раздражение.
— Я… я не знаю. Наверное.
— Вот и умница. Решайся, сынок. Елена Петровна приглашает нас в субботу на ужин. Будет замминистра. Если ты придешь туда с Катей, в её китайском платье, на твоей карьере можно ставить крест. А если придешь один, свободный и перспективный… Твоя жизнь изменится навсегда.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Виталий вздрогнул, как пойманный вор, но Анна Сергеевна лишь спокойно вернулась в кресло, принимая непринужденную позу.
Дверь открылась, и в квартиру вошла Катя. Она была нагружена двумя тяжелыми пакетами из супермаркета, лямка одного из них врезалась в плечо, оттягивая старенькое пальто. Лицо раскраснелось от холода и тяжести, из прически выбилась прядь. Она выглядела земной, уставшей и бесконечно далекой от того глянцевого мира, который только что рисовала мать.
— Фух, лифт опять не работает, — выдохнула Катя, с грохотом опуская пакеты на пол в коридоре. — Виталь, ты дома? Я купила фарш, котлет накручу… Ой, Анна Сергеевна, здравствуйте.
Она улыбнулась, пытаясь быть приветливой, но улыбка сползла с её лица, когда она увидела их взгляды. Виталий смотрел на неё не как на жену, а как на досадное недоразумение, пятно на идеальной картине будущего. Он смотрел на её сбившиеся сапоги, на красные руки, на дешевый пакет с логотипом сетевого магазина.
— Привет, — сухо бросил он, не сделав даже шага навстречу, чтобы помочь разобрать покупки.
— Екатерина, мы тут с Виталием обсуждали его график, — ледяным тоном произнесла свекровь, даже не повернув головы. — Боюсь, котлеты сегодня будут неуместны. У Виталия диета. Ему нужно быть в форме.
Катя замерла в проходе, чувствуя, как холодный сквозняк из подъезда пробирает до костей. Она переводила взгляд с мужа на свекровь и видела перед собой глухую стену. Они были командой. Единым целым. А она — курьером, доставившим никому не нужный фарш.
— Виталь? — тихо позвала она. — Ты даже не поможешь?
— Пакеты не тяжелые, сама справишься, — отрезал он, и в его голосе прозвучали те самые металлические нотки, которых раньше там никогда не было. Это был голос не её мужа, а топ-менеджера, увольняющего нерадивую уборщицу. — И вообще, Кать, нам надо серьезно поговорить. Потом. Сейчас я занят.
Он отвернулся к окну, демонстративно показывая, что разговор окончен. Анна Сергеевна удовлетворенно кивнула и сделала глоток кофе. Катя медленно, словно во сне, взяла пакеты и потащила их на кухню, чувствуя спиной, как два хищника провожают взглядом свою добычу, прикидывая, как быстрее и чище от неё избавиться. Решение было принято. Бизнес-план утвержден. Осталось только провести ликвидацию.
— Катя, присядь. Нам нужно обсудить дальнейшую стратегию нашего взаимодействия. — Виталий стоял посреди гостиной в выходном костюме, застегнутый на все пуговицы, словно собирался не с женой разговаривать, а защищать годовой отчет перед советом директоров. Его голос был сухим, лишенным интонаций, механическим.
Катя опустилась на диван, чувствуя, как внутри сжимается ледяной комок. Она видела этот взгляд — взгляд человека, который уже всё решил и теперь просто озвучивает утвержденный протокол. В углу комнаты, в кресле, сидела Анна Сергеевна. Она листала журнал, делая вид, что её здесь нет, но её уши, казалось, поворачивались в сторону говорящих, как локаторы.
— Взаимодействия? — переспросила Катя, глядя на мужа снизу вверх. — Виталь, ты о чем? Мы семья или деловые партнеры?
— В том-то и дело, Екатерина, — Виталий поморщился, словно она сказала глупость. — Люди меняются. Развиваются. Я сейчас выхожу на совершенно новый уровень. Мои задачи, мой круг общения, мои перспективы — всё это требует определенного соответствия. Я проанализировал последние годы. Мы с тобой… как бы это мягче сказать… движемся с разной скоростью.
— С разной скоростью? — Катя усмехнулась, но смех вышел страшным, лающим. — Это когда я ждала тебя с работы до ночи, пока ты доделывал отчеты, чтобы получить это место? Или когда я свои декретные на твой первый костюм потратила? Тогда скорость была одинаковой?
— Не надо драматизировать и припоминать старые инвестиции, — вмешалась Анна Сергеевна, не отрываясь от журнала. — Это было взаимовыгодное сотрудничество на том этапе. Ты вкладывала в мужа, муж тебя кормил. Всё честно. Но проект закрыт. Виталий перерос этот формат.
Виталий кивнул, словно мать озвучила его мысли лучше, чем он сам.
— Мама права. Понимаешь, Кать, я не могу тащить тебя за собой. Ты — прекрасный человек, но… ты обычная. Земная. А мне нужен воздух. Мне нужен масштаб. Я встретил людей, которые видят во мне потенциал. И чтобы его реализовать, мне нужна свобода от быта, от этой… серости. Мы должны оформить развод. Цивилизованно. Без истерик. Квартира в ипотеке, я готов выплатить тебе компенсацию за твою долю, но останусь здесь я. Тебе всё равно такой метраж не потянуть с зарплатой учителя.
Катя смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который еще неделю назад радовался жареной картошке? Перед ней стоял чужой, расчетливый робот, которому перепрошили программу. И пульт управления был в руках у женщины в кресле.
— Ты серьезно сейчас? — тихо спросила Катя. — Ты выгоняешь меня из дома, потому что я «не соответствую»? Потому что я не знаю французского и не хожу по галереям?
— Не только, — Виталий поправил манжеты, сверкнув запонками. — Я встретил женщину, которая меня понимает. Которая из моего круга. Вероника… она другая. С ней я чувствую себя победителем. А с тобой я чувствую себя… ну, просто Виталиком с ипотекой.
Это было последней каплей. Катя вскочила с дивана. Её взгляд упал на полку, где стоял их свадебный альбом в белом кожаном переплете. Тот самый, который они выбирали вместе, споря о цвете обложки. Тот самый, где они, счастливые и глупые, клялись быть вместе и в горе, и в радости.
Она схватила тяжелый альбом. Пальцы побелели от напряжения.
— Значит, Вероника? Дочь чиновника? — закричала она, и голос её сорвался на визг.
— Именно!
— Ты подаешь на развод, потому что мама нашла тебе «достойную партию» — дочку чиновника?! Говоришь, что я «серая мышь» и не подхожу твоему новому статусу, как говорит твоя мать?! Ты променял восемь лет нашей жизни на мамины амбиции и карьеру?! Ну и уходи к этой кукле, предатель!
— Не ори, истеричка, соседи услышат, — холодно бросила Анна Сергеевна, наконец отложив журнал.
— Плевать я хотела на соседей! — Катя сделала шаг к мужу, замахиваясь тяжелым томом. — На бабло ты нас променял, Виталик! На сытую жизнь, где тебе сопли будут вытирать купюрами!
С глухим звуком альбом полетел в Виталия. Он попытался увернуться, выставив руку, но тяжелый переплет ударил его в плечо и с грохотом рухнул на пол, раскрывшись на странице, где они разрезали свадебный торт. Фотография треснула на сгибе, словно подтверждая конец их истории.
— Ты неадекватная! — взвизгнул Виталий, потирая ушибленное плечо. В его глазах впервые за вечер появился не холодный расчет, а животный страх и злоба. — Вот поэтому я и ухожу! Ты дикая! Ты не умеешь себя вести! Посмотри на себя — растрепанная, орешь, кидаешься вещами. Мама была права, ты из деревни, и деревня из тебя никогда не выйдет!
— Да, я дикая! — Катя тяжело дышала, слезы, злые и горячие, текли по щекам, но она их не вытирала. — Зато я живая! А ты — мертвый, Виталик. Ты манекен пластиковый. Ты думаешь, ты в новую жизнь идешь? Ты в рабство идешь!
— Закрой рот! — Анна Сергеевна встала с кресла, и её лицо, обычно бесстрастное, исказилось брезгливостью. — Как ты смеешь так разговаривать с моим сыном? Он — будущее этой семьи. А ты — отработанный материал. Скажи спасибо, что он терпел твою посредственность столько лет. Мы дали тебе шанс прикоснуться к нормальной жизни, но ты, видимо, рождена, чтобы мелом у доски скрипеть. Собирай свои тряпки и уматывай. Чтобы духу твоего здесь не было.
— Это мой дом! — прошипела Катя.
— Это дом моего сына, — отрезала свекровь, подходя к Виталию и демонстративно отряхивая его пиджак от невидимой пыли, словно контакт с альбомом мог его запачкать. — А ты здесь просто квартирантка, у которой закончился договор аренды. Виталий, вызывай такси. Пусть забирает свои вещи сейчас же. Я не хочу, чтобы она ночевала под одной крышей с приличными людьми.
Виталий стоял, глядя на раскрытый альбом под ногами. На секунду в его взгляде мелькнуло сомнение, но рука матери на его плече легла тяжелым грузом, направляя, фиксируя, не давая свернуть.
— Собирайся, Кать, — сказал он тихо, но твердо. — Я не хочу больше этого цирка. Мы с мамой подождем на кухне. У тебя час.
Он переступил через свадебную фотографию, даже не взглянув на счастливые лица в глянце, и вышел из комнаты. Анна Сергеевна проследовала за ним, гордо подняв голову, как адмирал, выигравший морское сражение. Дверь кухни захлопнулась, отрезая Катю от остатков её прошлой жизни.
— Ты даже трусы свои брендовые забираешь? Боишься, что я их изрежу или порчу наведу? — Катя стояла в дверном проеме спальни, скрестив руки на груди. В её голосе не было ни слез, ни истерики, только ледяная, звенящая насмешка, от которой Виталию становилось неуютно даже в его безупречно отглаженном пиджаке.
Виталий лихорадочно сбрасывал вещи в дорогой чемодан на колесиках. Он не собирался ждать, пока Катя съедет. Анна Сергеевна, шепнув ему на ухо пару фраз на кухне, убедила сына, что ночевать в «этой атмосфере ненависти» перед важной встречей нельзя. Поэтому он переезжал к маме, а оттуда — прямиком в новую, блестящую жизнь с Вероникой.
— Я забираю то, что соответствует моему статусу, — буркнул он, не оборачиваясь. — Тебе эти вещи ни к чему. Ты их даже постирать правильно не сможешь, испортишь ткань.
— Конечно, куда уж мне, сиволапой, до кашемира, — Катя усмехнулась и сделала шаг в комнату. — Слушай, Виталь, а ты поводок купить не забыл? Или тебе его новая теща подарит, со стразами?
Виталий резко выпрямился и захлопнул чемодан. Его лицо пошло красными пятнами.
— Что ты несешь? Какой еще поводок? Ты завидуешь, Катя. Просто тупо завидуешь, что я вырвался из этого болота, а ты так и останешься здесь гнить. Я буду вращаться в высших кругах, решать вопросы государственного уровня, а ты будешь проверять диктанты у второгодников.
В комнату, цокая каблуками, вошла Анна Сергеевна. Она уже накинула пальто и держала в руках ключи от машины сына, всем своим видом показывая, что время аудиенции окончено.
— Виталий, не трать бисер. Мы опаздываем. Вероника уже звонила, они ждут нас к чаю. Представляешь, её папа хочет познакомить тебя с замминистра уже сегодня, в неформальной обстановке.
— Слышала, Кать? — Виталий победно вскинул подбородок. — Замминистра. В неформальной обстановке. Это тебе не с трудовиком в учительской сплетничать. Я теперь — часть элиты. Я буду принимать решения.
Катя рассмеялась. Смех был сухим и коротким, как выстрел. Она подошла к мужу почти вплотную, глядя ему прямо в глаза, в которых плескался страх вперемешку с тщеславием.
— Решения? Ты? Виталик, очнись. Ты не в элиту идешь, ты в питомник переезжаешь. Ты думаешь, ты там партнером будешь? Ты будешь их комнатной собачкой. Пуделем при богатой хозяйке.
— Заткнись! — рявкнул Виталий, сжимая ручку чемодана так, что побелели костяшки.
— Нет, ты послушай, — Катя говорила тихо, но каждое слово вбивала, как гвоздь в крышку его самолюбия. — Ты всю жизнь был маминым проектом. Мама решала, в какой институт поступать, мама решала, какие брюки носить. А теперь мама передает тебя из рук в руки другой мамочке, только помоложе и побогаче. Ты думаешь, Вероника будет тебя уважать? Она купила тебя, как аксессуар. Как сумочку к туфлям. Ты будешь сидеть там, где тебе скажут, улыбаться, когда прикажут, и вилять хвостом, когда папа-чиновник кость кинет.
— Ты просто жалкая, ничтожная баба, которая не смогла удержать мужика! — взвизгнула Анна Сергеевна, теряя свое аристократическое самообладание. — Да кто ты такая, чтобы судить? Учителка с копеечной зарплатой! Ты для него — обуза, гиря на ногах! А Вероника сделает из него человека!
— Вероника сделает из него лакея, Анна Сергеевна, — Катя перевела взгляд на свекровь, и в этом взгляде было столько презрения, что женщина даже отступила на шаг. — И вы это знаете. Вам плевать на счастье сына, вам главное, чтобы перед подругами похвастаться: «Мой Виталик пристроен в министерскую семью». Вы же его продали. Просто продали за возможность попить чай в гостиной у чиновника.
Виталий дернулся, словно хотел ударить её, но сдержался. Ударить женщину сейчас — значило бы испортить костюм и репутацию. Он лишь брезгливо скривился.
— Ты сгниешь здесь, Катя. В одиночестве. Никому не нужная, злая, старая училка. А я буду жить. Я буду видеть мир.
— Ты будешь видеть мир из окна золотой клетки, Виталик. И знаешь, что самое смешное? Когда ты им надоешь, когда выйдешь из моды или постареешь, тебя вышвырнут так же, как ты сейчас вышвыриваешь меня. Только у меня останется гордость. А у тебя — ничего. Даже своих яиц, потому что ты их сегодня сдал в ломбард вместе с совестью.
— Пошли отсюда, — Анна Сергеевна схватила сына за локоть и потащила к выходу. — Здесь воняет неудачниками. Мне дурно от этой убогости.
Виталий покатил чемодан по коридору. Колесики гулко стучали по ламинату, отбивая ритм его бегства. У самой двери он на секунду замер, обернулся, желая бросить напоследок что-то уничтожающее, что-то, что стерло бы эту ухмылку с лица жены.
— Ключи оставишь консьержке, когда будешь съезжать, — бросил он через плечо. — И смотри, ничего не укради. Я проверю.
— Катись к черту, пудель, — спокойно ответила Катя. — И не забудь тапочки в зубах хозяину принести. Голос!
Анна Сергеевна с силой толкнула дверь, отсекая их глянцевый мир от Катиной «серости». Замок щелкнул, поставив жирную точку.
Катя осталась стоять посреди коридора. В квартире повисла тишина, но это была не тишина горя или потери. Это была тишина после генеральной уборки, когда из дома вынесли весь мусор, накопившийся за годы. Она посмотрела на пустую вешалку, где еще утром висело пальто мужа, и почувствовала странную, звенящую легкость.
Она медленно прошла на кухню, взяла со стола бутылку того самого дорогого вина, которое принесла свекровь, и вылила его в раковину. Красная жидкость уходила в слив, как грязная кровь их умершего брака. Катя открыла кран, смывая остатки чужой «красивой жизни», вытерла руки и впервые за вечер улыбнулась — не зло, а свободно. Воздух в квартире стал чистым…
