— Вы на что замахнулись, молодой человек? — голос старой билетерши в Театре Ермоловой звучал не грозно, а скорее испуганно.
Георгий Вицин, тогда еще просто Гоша, только смущенно улыбнулся своей фирменной, чуть виноватой улыбкой и протянул контрамарку. Он понимал. Прекрасно понимал. Но сердцу, как известно, не прикажешь, даже если это сердце трепещет перед женой собственного учителя.
Москва, довоенный 1936 год. В воздухе пахнет не только сиренью, но и предчувствием большой беды: большого террора и большой войны.
А в репетиционных залах Театра имени Ермоловой на Большой Никитской бушует буря совсем иного толка. Буря, пахнущая дорогим табаком Николая Хмелева и дешевыми духами начинающего артиста. Здесь, под крышей театра, который патронировал сам Станиславский, разыгрывалась самая настоящая человеческая драма. И главным ее героем был человек, которого вся страна спустя тридцать лет будет знать как хронического трезвенника и труса.
Мальчик из Териоки и примадонна театра
Георгию Вицину едва исполнилось девятнадцать. Он был похож на взъерошенного галчонка — худой, нескладный, с огромными, вечно испуганными глазами. За плечами у него было отчисление из Щепкинского училища за легкомыслие, но в студии МХАТа его уже успели заметить.
Дина Тополева — или Надежда, как значилось в паспорте — была полной его противоположностью. Ей тридцать пять. Она — признанная звезда, прима, женщина с тяжелой копной волос и усталым, но царственным взглядом. И, что делало эту геометрию любви совершенно невозможной, она была законной супругой Николая Хмелева. Художественного руководителя театра. Бога и царя всея Ермоловской труппы. Разница в шестнадцать лет в те времена считалась пропастью.
Дина, уставшая от тяжелого характера мужа Николая Хмелева, сделала шаг навстречу юному актеру, переведя их отношения из плоскости «учитель и ученик» в интимную. Начала приглашать смущенного юношу на долгие молчаливые прогулки по московским бульварам и вести с ним откровенные беседы. Вицин, осмелев, признался ей в любви..
Коллеги крутили пальцем у виска.
— Гошка, ты рехнулся? — шептали ему в курилке. — Это же Дина Хмелева! Хмелев тебя со свету сживет!
*
Но Вицин не жил по законам театральной курилки. Он жил по законам тихого, упрямого созерцания. Он не ухаживал напористо. Он просто существовал рядом.
— Ты для меня загадка, над которой я ломаю — ладно бы голову — свое сердце, — выводил он корявым почерком на листках, вырванных из режиссерского экземпляра пьесы.
Он подсовывал записки в ее гримерную. Он часами стоял под дождем у служебного входа, чтобы просто проводить ее до дома на Ордынке, не говоря ни слова.
Первая близость
Их роман разворачивался в крайне стесненных условиях, типичных для советской творческой интеллигенции того времени. Театр имени Ермоловой стал их главным убежищем.
В те годы гримерки не всегда были индивидуальными, но приме театра Дине Тополевой полагалось отдельное помещение. Именно там, за плотно закрытой дверью, среди запаха грима, нафталина и старых костюмов, происходили их первые, самые осторожные прикосновения, их первая близость… Это было место, где они были в относительной безопасности от глаз труппы.
Вицину было 19, он был девственно чист в плане отношений с женщинами (до этого его главной страстью были книги и йога). Дине — 35, она была женой могущественного Хмелева, женщиной опытной, но, по свидетельствам, глубоко уставшей от тяжелого характера мужа. Инициатива первой настоящей близости исходила от нее. Она понимала его страх, его трепет. Это не был порыв страсти, это было медленное, осторожное сближение двух родственных душ, которые искали спасения от одиночества.
Георгий часами мог молча сидеть рядом с ней на скамейке на Тверском бульваре, грея ее замерзшие руки в своих ладонях после спектакля. Их физическая близость была такой же — тихой, почти бессловесной, лишенной грубости.
Благородство тирана
Николай Хмелев был человеком вулканического темперамента. На сцене он играл Ивана Грозного так, что у зрителей стыла кровь. Дома он привык, что Дина — его продолжение, его тень. Когда он понял, что тень обрела плоть и голос в лице этого нелепого юноши, мир Хмелева пошатнулся.
Он видел письма. Он видел, как Дина, всегда безупречная, начинает светиться при виде Вицина. Мэтр мог уничтожить парня одним щелчком пальцев. Выгнать по статье, закрыть двери всех московских театров, стереть в лагерную пыль.
Но случилось невероятное. Хмелев, скрепя сердце и, вероятно, выпив немыслимое количество валерьянки, выбрал путь абсолютного, почти пугающего благородства.
— Если Надя счастлива с ним, удерживать ее силой я не стану, — бросил он в разговоре с близким другом.
В 1937 году Тополева собрала вещи. Она ушла от властного, знаменитого, успешного мужа к мальчишке, у которого из имущества были только томик Чехова и стоптанные ботинки. Хмелев не просто отпустил ее. Он развелся и сохранил за Вициным все роли. Более того, он продолжал вызывать его на репетиции и разбирать ошибки, словно ничего не произошло. Это был поступок титанической выдержки, за которым скрывалась такая бездна боли, что ее хватило бы на десяток трагедий.
Как Хмелев спас Вицина от фронта
В 1941 году, когда Георгию Вицину было 24 года и его вместе с труппой Театра имени Ермоловой планировали распустить, что неминуемо привело бы молодого актера на передовую, ситуацию в буквальном смысле спас художественный руководитель Николай Хмелев.
Несмотря на личную обиду из-за уведенной жены, он написал письмо лично Иосифу Сталину с просьбой «искусством бить врага». И включил в список актеров Вицина. На что вождь дал согласие, отменил призыв для артистов и отправил труппу на гастроли в Махачкалу со специальными грамотами. Это уберегло Вицина от окопов. Хотя однажды актер все же едва не погиб во время атаки немецкого самолета на корабль, перевозивший труппу.
Одиннадцать лет тишины
Их гражданский брак длился одиннадцать лет. С 1937 по 1948 год. Это были странные, полутемные годы. Они жили в крошечной комнате, где главным украшением были стопки книг.
Вицин, вопреки своему экранному образу, был человеком железной дисциплины. Он занимался йогой еще до того, как это стало модным, не ел мяса и часами стоял на голове. Дина, изнеженная богемной жизнью с Хмелевым, первое время смотрела на эти чудачества с ужасом.
— Гошенька, ну какая йога? У нас даже штор приличных нет, — вздыхала она, разглаживая складки на единственном приличном платье.
— Зато внутри чисто, Диночка, — отвечал он, не открывая глаз из стойки на плечах.
Драма их отношений заключалась в тишине. Дина была бесплодна. Этот медицинский факт, сухой и безжалостный, висел между ними, как пыльный занавес. Георгий, при всей своей внешней неказистости, мечтал о детях. Он обожал возиться с малышами, покупал игрушки племянникам друзей. Дина видела его тоску, но сделать ничего не могла. Она, будучи старше и мудрее, первой поняла: рано или поздно этот мальчик уйдет к той, что сможет подарить ему наследника.
Пасхальное яичко и новая жизнь
Весна 1948 года. В театре Ермоловой празднуют Пасху. На длинном столе в фойе разложены куличи, крашеные яйца, стоит густой запах ванили и ладана.
Вицин, одетый в мешковатый, но чистый костюм, влетел в зал с восторженным криком:
— Хочу похристоваться!
Он обернулся в поисках Дины, но взгляд его споткнулся о другую женщину. За столом, скромно перебирая пальцами край скатерти, сидела Тамара Мичурина. Племянница того самого Ивана Мичурина, биолога-селекционера. Костюмер театра. Ей было двадцать четыре. У нее были огромные карие глаза, в которых тонуло любое мужское беспокойство.
Георгий замер. Яйцо, которое он держал в руке, хрустнуло в кулаке.
— Вот это хват, — усмехнулась Тамара, глядя на его перепачканную желтком ладонь.
Это был финал. Не скандальный, не громкий. Дина все поняла по его глазам в тот же вечер. Она не устраивала сцен, не била посуду. Она просто подошла, погладила его по впалой щеке и сказала:
— Иди, Гоша. Ей ты нужнее. Только не пропадай совсем, ладно? Я к тебе привыкла.
Треугольник с человеческим лицом
В 1949 году Вицин женился на Тамаре. В 1954 году у них родилась дочь Наталья. Казалось бы, старая страница перевернута. Но Вицин не был бы Вициным, если бы умел рвать по живому.
Он начал жить на две семьи. Это не было вульгарной изменой. Это был какой-то причудливый, почти японский по своей эстетике союз. Дочь актера Наталья вспоминала, что отец 20 лет жил буквально на два дома.
Тамара, будучи мудрой женщиной, приняла это. Она понимала, что связь Георгия и Дины — это не просто «похождения» мужчины, а глубокая человеческая ответственность. Вицин уже был мужем другой женщины, но оставался для Дины единственной опорой. Это была родственная нежность, которая со временем полностью вытеснила страсть.
Когда Наташа болела, Георгий Михайлович брал сумку с продуктами и ехал не только в аптеку, но и на квартиру к Дине.
— Диночка, тебе нельзя на сквозняк, — бормотал он, протягивая ей апельсины. — Я тебе печенья принес, овсяного. И смотри, таблетки не забудь.
Тамара Мичурина, женщина невероятной душевной широты, не просто терпела это. Она даже подружилась с бывшей женой мужа!
— Тома, он же блаженный, — говорила Дина, когда Тамара забегала к ней на чай. — Ты с ним намучаешься.
— Ничего, я потерплю, — улыбалась Тамара. — Зато с ним не соскучишься.
Их дочь Наталья обожала «тетю Дину». Она прибегала к ней после школы, чтобы посекретничать. Дина, так и не познавшая радости материнства, выплескивала всю нерастраченную нежность на девочку.
Свидание с памятью
Николай Хмелев ушел из жизни рано — в 1945 году, в возрасте сорока четырех лет, прямо в театре, на генеральной репетиции.
Дина пережила своего первого мужа на десятилетия. К старости она сильно сдала. Деньги закончились, здоровье подводило. И тут на пороге появлялся Вицин. Народный артист, которого на улицах рвали на части. Он приезжал на стареньком «Москвиче», поднимался на пятый этаж без лифта.
— Опять ты со своими авоськами, Гош, — слабо улыбалась Дина с дивана. — Я же не лежачая еще.
— Помолчи, женщина, — по-доброму ворчал он. — Я тут тебе путевку в санаторий выбил. И сиделку нанял. Не спорь со старшими.
Он платил за ее лекарства. Он оплачивал домработницу. Он, человек, который сам жил более чем скромно, отдавал половину своей пенсии женщине, с которой не был расписан уже тридцать лет.
Георгий Вицин покинул нас 22 октября 2001 года. Он до последнего дня кормил голубей на Арбате, прятался от назойливых фанатов за поднятым воротником и читал Зощенко. Дина Тополева пережила его на четыре года, уйдя в 2005-м.
Сегодня, глядя на черно-белые фотографии, мы видим нелепого Труса из комедий Гайдая. Но за этой маской застенчивого алкоголика скрывался человек колоссальной внутренней силы. Он не просто увел жену у учителя. Он сумел выстроить вокруг себя такое поле любви и ответственности, в котором места хватило всем: и брошенной им Дине, и взявшей его в оборот Тамаре, и дочери Наташе…
Единственный след их физической близости, оставшийся в материальном мире — это скульптурный бюст Дины, который Георгий Михайлович вылепил сам. В этом гипсе застыли не страсть, а его взгляд на нее: как на нечто хрупкое, прекрасное и бесконечно печальное.
