«За иностранца — ради свободы, за бутылку — от тоски»: Исповедь «советской Одри Хепберн», которую считали мертвой еще при жизни
Есть люди, рожденные с особым даром — проходить сквозь жизнь невпопад. Не в тот такт подпевать, не в ту дверь входить, влюбляться не в тех и уходить именно тогда, когда нужно было остаться. Отец мой, когда частый гость нашего дома Володя Высоцкий спросил у родителей, узнают ли они меня в его строках про того, кто «молчал невпопад и не в такт подпевал», сразу расхохотался. Он понял мгновенно. Это действительно про меня.
Я никогда не умела завоевывать мир. Я умела только прятаться от него или бросаться в него вниз головой, ломая кости, души и судьбы. Меня называли «чистейшей прелести чистейшим образцом», сравнивали с Одри Хепберн, завидовали ролям и мужьям. А я просто всю жизнь искала тишину — и находила ее только в самых оглушительных катастрофах.
Москва, которая не ждала
Я появилась на свет в день капитуляции Японии — семимесячной, полуторакилограммовой пищащей точкой. Отец шутил, что я поспешила на салют. Если бы я знала, сколько салютов сменится глухими больничными палатами, я бы, наверное, не торопилась.
В детстве я была невыносимой. Дралась во дворе на Ленинском, капризничала, болела от каждого сквозняка. Ленка Цыплакова потом смеялась: «Ира может открыть холодильник и слечь с воспалением легких». Жизнь ломала меня буквально — руки, ноги, ключицы. В Малом театре даже шутили годы спустя, что для меня фильм «Невезучие» — это не французская комедия, а документальная хроника. Но внутри этой хрупкой, вечно перебинтованной девочки жила дикая, ничем не управляемая гордыня.
Когда я, тринадцатилетняя девчонка, выслеживала у магазина великую Руфину Нифонтову (знаменитую актрису, которая была нашей соседкой) и подкладывала под ее дверь цветы, я не о славе мечтала. Я искала дверь в другой мир. Нифонтова как-то застукала меня и спросила, что я умею, и буркнула: «В драмкружок ходишь? Нет? А зря». И я пошла.
В Школу-студию МХАТ меня взяли случайно. Александр Карев любил статных, рослых красавиц, а тут — я, сжатая в комок, прозрачная. Но уже на втором курсе я играла на сцене Художественного театра в «Зиме тревоги нашей».
И тут же получила свой первый «подарок» от профессии — сплетню, будто я одновременно сплю со своими педагогами Массальским и Пузыревым. Я тогда даже целоваться не умела! Плакала навзрыд в подушку. Ах, если бы я знала, что пройдет время, и меня в прессе сделают и роковой распутницей, и валютной содержанкой, и тяжелобольной алкоголичкой, а в 1997 году и вовсе «похоронят» заживо…
Из МХАТа я сбежала сама — испугалась остаться вечной девочкой-травести. Пошла в «Ленком» к Анатолию Эфросу. Только потом я узнала, что взяли меня туда лишь потому, что прима Ольга Яковлева опять капризничала, и драматург Арбузов шепнул Эфросу: «Возьми девочку из студенческого театра на Лику в «Моем бедном Марате», пусть Ольга перестанет выкаблучиваться».
Я сидела на репетициях Эфроса в самом дальнем углу, боялась дышать. А когда Анатолия Васильевича снимали и уничтожали, я наблюдала это из своего угла. Это был мой первый настоящий урок театрального милосердия, вернее — его полного отсутствия.
Мужчины, роли и побег в чужой рай
С режиссерами я всегда была невыносима. Главрежу «Ленкома», севшему в кресло по комсомольской путевке, я прямым текстом сказала, что он — говно, и ушла. В Театре Маяковского с порога заявила оравшему на всех Андрею Гончарову: «На меня орать нельзя, у меня от этого онемение тела». И ведь он не орал!
В кино меня берегли, как хрустальную вазу. От Гайдая с его осликом в «Кавказской пленнице» (да, да, я пробовалась на роль Нины) я ушла к Пушкину и Даргомыжскому — играть донну Анну в «Каменном госте». Единственное, о чем потом мельком жалела — «Белое солнце пустыни». Но три месяца сидеть в пустыне под паранджой ради трех крупных планов? Нет, это было не для меня.
А потом случился «Доживем до понедельника».
Я не хотела сниматься в «современном школьном фильме». Пошла на пробы только из-за девичьей влюбленности в Вячеслава Тихонова. А сыграла Наталью Сергеевну — и проснулась знаменитой на всю страну. На озвучке я так возненавидела свое лицо и голос, что впервые посмотрела фильм полностью лишь через двадцать лет по телевизору.
Картину резали, обвиняли в очернительстве советской школы, полгода она пылилась на полке. А потом был триумф, Главный приз Московского кинофестиваля… Известие о котором я встретила в больнице с переломанными ногами. Я снова неудачно прыгнула в сугроб на съемках. Пока коллегам вручали Госпремии, я училась заново ходить.
Тогда же в мою жизнь вошел Збигнев Бизонь. Саксофонист из польской группы «Бизоны». Я не искала любви, я искала воздуха. Штамп в паспорте дал мне то, чего не могла дать ни одна роль — свободу перемещения. В декабре 1969-го мы сыграли свадьбу в «Праге», где свидетелем был Миша Анчаров, посвятивший мне потом трогательную песню про маленького органиста.
Уже в мае я поймала себя на том, что на репетиции пишу мужу письмо на польском. Уволилась. И уехала. Варшава, Стокгольм, Лондон… Переезды, заграничные рестораны, светские приемы. Я вяла там, как срезанная роза в хрустальном бокале.
За платье, которое я связала себе из ниток 27 цветов, одна подвыпившая англичанка предлагала мне свой серебристый «Ягуар». А я сидела ночами над остывшей чашкой кофе. Збышек пришел утром, увидел меня в той же позе и все понял. «Что со мной творится?» — спросила я. Я пропадала в прострации. В 1973 году я вернулась в Москву.
Но Москва не прощает тех, кто уезжает. Николай Бурляев потом точечно назвал это «ломкой судьбы». Я выпала всего на четыре года, но вернулась в чужой город. В «Маяковке» царствовала Татьяна Доронина, ей на пятки наступала Наталья Гундарева. Света Немоляева, игравшая мои роли, жестко предупредила: если Печерникова претендует на ее репертуар, она с мужем уходит. Позже, когда по Москве поползли слухи, что я наркоманка, я грешила именно на тот закулисный серпентарий…
Любовь на разрыв и «золотая клетка» Малого
Мои романы всегда были похожи на вспышки пороха. За мной ухаживал Никита Михалков. Но когда кто-то пустил грязную сплетню, будто у нас что-то было прямо на полу в коммуналке Никоненко, я страшно оскорбилась. Решив, что распустил слух сам Никита, я от злости поддалась ухаживаниям его брата, Андрея Кончаловского. Впрочем, и Андрея я быстро отшила — сослалась на то, что иду на спектакль к Высоцкому.
С Володей Высоцким в 1973-м нас свела случайность. Он писал музыку к «Алисе в Стране чудес», работа шла тяжело. А я только вернулась из Европы, ничего из его новых песен не слышала и стала для него идеальным, чистым листом. Три месяца мы летали на крыльях. Я ездила с ним на съемки «Плохого хорошего человека» в Сухуми. А потом раздался звонок от Марины Влади. Я спросила у него прямо в глаза: «Ты любишь Марину?» — «Конечно». — «Тогда зачем всё это?»
И я ушла. Высоцкий был взбешен. Он не привык, чтобы женщины бросали его первыми. С тех пор он со мной даже не здоровался. Когда через пару лет мы играли любовную сцену в «Сказе про то, как царь Петр арапа женил», мы запороли шесть дублей из-за висевшего между нами ледяного напряжения.
Вторым мужем стал Борька Галкин. Он ставил дипломный спектакль в «Маяковке». Поженились в 1976-м. Жили как романтические бродяги — заняли самовольно квартиру в приговоренном к слому доме в Косом переулке. Скошенный потолок, отсутствие душа, самодельная мебель, раскрашенные разделочные доски на стенах… Я спускала все деньги в «Русских узорах», и Боря стал встречать меня в день зарплаты прямо у проходной театра.
Он был хорошим, верным, поэтичным, но… слишком приземленным для моих фантазий. Однажды я приготовила ему изысканный французский обед: луковый суп с вином и сыром, мясо фламбе. Выставила всё это, а он вздохнул: «Ир, а щей не осталось? Твоих, польских, с капустой…» Я жестоко оскорбилась и спустила кастрюлю сложнейшего супа в унитаз. Боря так и не понял, за что.
А потом его позвали в «В зоне особого внимания», меня — в Малый театр, и наш Косой переулок остался в прошлом. Когда мы переезжали в роскошную квартиру на Тверской, 9 — прямо за Центральным телеграфом, — Боря грустно сказал: «Кажется, здесь всё и кончится». Так и вышло. Через два года мы спокойно развелись.
В Малый театр меня заманил Михаил Царев. Посулил «Короля Лира», «Красавца-мужчину» и квартиру. Всё дал. Но честно предупредил: «Наш театр — императорский, старорежимный. В нем новичков едят живьем. Смотри, чтобы не съели».
И меня начали жрать. Меня подселили в гримерку к Элине Быстрицкой. Увидев мои платья, Элина Авраамовна загремела: «Кто позволил?!» Актрисы демонстративно отворачивались, садились на репетициях в первый ряд, ножка на ножку, и шипели. Я была для них чужой: не щепкинская, киношмакодявка из «Доживем до понедельника», которой всё принесли на блюдечке. За семь лет до премьеры «Накануне» мне анонимно звонили домой: «Думаешь, сыграешь? Морду кислотой обольем, ноги переломаем!»
А я… я спасалась, как умела. Я ломала руки, опаздывала из-за съемок, болела. И начала пить.
«Главная алкоголичка Советского Союза»
Я не стесняюсь этого. Я одна из первых актеров, кто открыто признался в своем пьянстве. Накопилась адская, дикая усталость. Когда ты не можешь спать неделями, тебе нужно не выпить — тебе нужно напиться так, чтобы отключить голову, чтобы вырубиться. Я пила не часто, но всегда «в точку» — аккурат перед спектаклем. Театр отменял показы, я платила за свои минутные освобождения жестокими скандалами.
Меня судили, воспитывали. В 1986 году в наказание сослали в костюмерный цех. Целый месяц заслуженная артистка (а точнее, всё еще не заслуженная) Ирина Печерникова гладила чужие штаны и юбки за оклад костюмера второй категории. Андреев, ставивший «Игру», потом писал официальную бумагу начальнику цеха: «Прошу освободить костюмера Печерникову для репетиций». Мы дружили с Олегом Далем. При встрече мы горько смеялись:
— Ну, здравствуй, не народная и не заслуженная!
— Здравствуй, не заслуженный и не народный!
Звание заслуженной мне дали только в 1988-м. И я расстроилась. До этого я была особенной, а стала — как все. А в 1987-м умер Михаил Царев. С новым худруком Юрой Соломиным у нас были никакие отношения. Время остановилось. В репертуаре у меня оставался один «Красавец-мужчина». Когда Соломин намекнул, что с возрастом я смогу перенять репертуар характерных старушек, я поняла: хватит. В октябре 1990 года я написала заявление и ушла. Не из родного дома — из чужого.
Девяностые, кришнаиты и Саша
Девяностые были для меня временем абсолютного бескультурья и нищеты. Перестроечное кино с его чернухой и обнаженкой я презирала. Денег не было сосем. Бывали дни, когда я не могла купить пачку сигарет, а моя любимая собака отказывалась есть пустой геркулес. Пришлось сдать квартиру на Тверской под офис иностранцам, а самой съехать на съемную у Белорусского вокзала и купить развалившийся домик в деревне в Ярославской области.
Я искала спасение во всем подряд. Учила дао, зачитывалась Гурджиевым, ездила в Пюхтицкий монастырь, научилась рейки «прочищать мозги» и скупала эзотерику в магазине «Путь к себе». Но главное спасение — и главная трагедия — ждало меня впереди.
С Сашей Соловьевым — Красавчиком из «Зеленого фургона» — мы столкнулись в конце 1988 года в Феодосии. В клинике психиатра Довженко, куда оба приехали кодироваться от алкоголизма.
Мы знали друг друга давно — он еще студентом дарил мне цветы у сцены, потом работал со мной в «Маяковке». Но там, в Феодосии, гуляя у музея Александра Грина, я впервые в жизни — в сорок с хвостиком лет — влюбилась по-настоящему. На разрыв аорты. У Саши были жена и девятилетний сын. Я жестко сказала: «Возвращайся в семью». И восемь лет прожила «соломенной вдовой», ждала, пока его сын окончит школу.
Мы воссоединились в 1997-м. Наш союз был безумием двух обожженных птиц. Саша не мог расплатиться с долгами за свой фильм, влез в игорный бизнес, связался с бандитами, пережил несколько покушений. Он был невменяем в гневе, особенно когда срывался. Я подсовывала ему Кришнамурти, учила медитации, ходила к индийским предсказателям. Те пообещали: «Береги его до 50 лет, потом всё наладится».
Не уберегла.
На Рождество 2000 года мы собирались ехать в Дивеево. 24 декабря я уехала к очередной деревенской шептухе — отмаливать нашу черную полосу. Саша остался в Москве. Позже я узнала, что 25 декабря его, сильно пьяного, вывели из театра «Русский дом». В тот же вечер его задержал патруль. Я убеждена: его забили милицейскими дубинками.
Я искала его месяц. А он лежал неопознанным в реанимации «Склифа» и умер в первую же ночь нового, 2000 года. Мне позвонили из милиции только 22 января…
Похороны вышли ужасными. Я была в таком полубессознательном состоянии, что дала распоряжение о кремации, не сказав его матери. Она не простила меня. Следующие три года выпали из моей памяти, как непроявленная пленка. Я жила в деревне, одичала, осунулась, превратилась в тень. Я находила под ковриком ржавые иголки и монеты, верила, что меня прокляли, плакала в кинотеатрах, если на экране кто-то умирал.
Финальный аккорд
В 2005 году меня буквально за уши вытащили на свет. Астролог уговорил участвовать в шоу «Формула красоты» на Первом канале: 60 лет, завершение 12 циклов, пора начать с чистого листа.
Мне сделали пластическую операцию, причесали, одели, вывели под софиты. Пресса захлебнулась: «Возвращение Печерниковой!» Но в профессию я так и не вернулась. Репетировала в театре Армии с Бурдонским — ушла, потому что режиссер был слишком нервным. Попробовала у Арцыбашева в «Маяковке» — и снова подвела, не смогла заставить себя радоваться на сцене.
Я поняла простую вещь: половинчатые желания не исполняются. Если ты не хочешь сцены до дрожи в коленях — не имеешь права на нее выходить.
*
Единственным подарком судьбы под конец стал фильм «Земля Эльзы». Мы с Вениамином Смеховым сыграли любовь двух пожилых людей. Сценарий пришел ко мне через день после летнего солнцестояния — а я на склоне лет верила в такие языческие знаки.
*
В юности я искренне восхищалась Ольгой Андровской — за её стервозность, за горящий глаз, за способность жить и играть «наотмашь». Сама я так и не научилась. Я пролистала свою жизнь обратно и поняла: я пробыла в ней скорее созерцателем, прожила её «вприглядку». Но при этом всегда делала только то, что хотела, и платила за эту независимость самую высокую цену.
В последние годы я почти совсем одичала в своем деревенском доме под Ярославлем. Тихо сидела на крыльце, сморкалась в холодный осенний воздух, смотрела, как ветер качает ветки, и ждала. Я знала: где-то там я снова услышу Володин смех, увижу Сашины горящие глаза и наконец-то обниму отца.
Это произошло 1 сентября 2020 года. За день до моего 75-летия.
Был абсолютно обычный, тихий вечер. Я просто накрыла стол, собралась поужинать, села на стул… и сердце остановилось. Мгновенно. Без долгих мучений, без больничных коек, которые я так ненавидела с самого детства, без жалости и больничного запаха.
Врачи потом напишут сухие слова: «острая сердечная недостаточность». А я скажу — мне просто повезло. Уйти так легко, за мгновение до личного юбилея — это настоящая королевская роскошь, какую судьба дарит только избранным.
