— Парни пришли смотреть финал Лиги Чемпионов! Ты не смеешь выгонять моих друзей! Иди на кухню и нарежь нам закуски, живо! Не позорь меня перед пацанами, или я тебе устрою веселую жизнь, когда они уйдут! — заявил муж жене, едва она успела переступить порог и закрыть за собой входную дверь.
Владимир стоял в коридоре, широко расставив ноги, загораживая проход вглубь квартиры. На нем была растянутая майка-алкоголичка, на животе уже красовалось свежее жирное пятно, а лицо лоснилось от пота и выпитого алкоголя. Его глаза, обычно спокойные, сейчас горели пьяным, злым азартом. Он чувствовал за своей спиной поддержку стаи и сейчас отыгрывал роль сурового хозяина дома, альфа-самца, чье слово — закон.
Катя медленно прислонилась спиной к холодному металлу двери. У неё не было сил даже снять плащ. Голова раскалывалась так, словно внутрь черепной коробки залили раскаленный свинец. Мигрень началась еще в обед, на совещании, а пока она полтора часа добиралась по пробкам домой, боль превратилась в пульсирующего монстра, выгрызающего левый глаз. Она мечтала только об одном: темноте, тишине и таблетке обезболивающего. Но вместо спасительной прохлады дома её встретил удушливый, липкий смрад.
Квартира, которую она с такой любовью вычищала все выходные, напоминала вокзальный туалет. В нос ударил густой, тошнотворный запах дешевых сигарет — они курили прямо в квартире, даже не выходя на балкон. К табачной вони примешивался тяжелый дух перегара, запах вяленой рыбы и мужского пота. В узком коридоре валялась обувь: стоптанные кроссовки сорок пятого размера, грязные ботинки, чьи-то шлепанцы. Катя едва не споткнулась о брошенную прямо на коврик спортивную сумку.
— Володя, ты в своем уме? — тихо спросила она, морщась от каждого звука. Собственный голос казался ей оглушительным скрежетом. — У меня мигрень. Я просила тебя не устраивать сборищ посреди рабочей недели.
— Сборищ? — Владимир хохотнул и обернулся через плечо в сторону гостиной. — Слышали, пацаны? Она это сборищем называет! Это финал, Катя! Раз в год такое бывает! Ты давай, не умничай. Мигрень у неё… Таблетку выпила и пошла резать колбасу. Серый колбасы хочет.
Из гостиной донесся утробный ржач и звон стекла. Телевизор орал так, что, казалось, вибрируют стены. Комментатор захлебывался восторгом, трибуны ревели, и этот рев физически бил Катю по ушам.
Она, не разуваясь, прошла мимо мужа в комнату. Зрелище, открывшееся ей, заставило желудок сжаться в спазме отвращения. На её светло-бежевом диване, поджав ноги и стряхивая пепел прямо на пол, сидели трое. Серый — грузный, с красным одутловатым лицом, Димон — тощий и вертлявый, похожий на крысу, и Паша, который уже, кажется, плохо соображал, где находится, и бессмысленно пялился в экран.
Журнальный столик был завален горой мусора. Банки из-под пива — пустые и полные, пакеты с чипсами, разорванные так, что крошки разлетелись по всему ковру. В центре стола, прямо на глянцевом журнале по дизайну интерьера, лежала распотрошенная вяленая рыба. Чешуя блестела везде: на подлокотниках кресел, на полу, на одежде гостей. Дым стоял такой плотный, что люстра казалась мутным пятном в тумане.
— О, хозяйка явилась! — зычно крикнул Серый, поднимая банку в приветственном жесте. Пиво плеснуло через край, капая на обивку дивана. — Катюха, здорово! А мы тут, это, болеем! Ты не серчай, мы культурно.
— Культурно? — Катя обвела взглядом комнату. Её взгляд остановился на прожженной дырке в шторе. Видимо, кто-то неудачно махнул сигаретой. — Вы превратили квартиру в свинарник.
— Э-э-э, полегче! — подал голос Димон, вытирая жирные руки о свои джинсы. — Мы гости вообще-то. Вован, скажи ей. Чё она настроение портит?
Владимир, вошедший следом за женой, почувствовал, как его авторитет пошатнулся. Ему нужно было срочно восстановить контроль. Он подошел к столу, схватил горсть сухариков и демонстративно закинул их в рот, громко хрустя.
— Кать, я тебе русским языком сказал, — процедил он, и в его голосе появились стальные, угрожающие нотки. — Не начинай. Парни отдыхают. Я отдыхаю. Я работаю как вол, имею право расслабиться в своем доме? Имею. Твое дело — обеспечить уют. Иди на кухню, там в холодильнике сыр остался и ветчина. Сделай нарезку красиво, лимончиком укрась. И пива еще принеси, там внизу, в ящике.
Катя смотрела на него и не узнавала. Точнее, узнавала ту его сторону, которая вылезала наружу только после третьей литры пива в компании этих дегенератов. Обычно он был спокойным, даже пассивным, но стоит появиться зрителям — и он превращался в домашнего тирана, жаждущего оваций за унижение близкого.
— Я не буду ничего резать, — сказала она ровно, хотя внутри всё дрожало от боли и ярости. — Я иду в спальню. Сделайте звук тише. И откройте окна, здесь дышать нечем. Если вы не прекратите курить в комнате, я вылью ведро воды на каждого.
— У-у-у, какая грозная, — загоготал Паша, который, наконец, сфокусировал взгляд на Кате. — Вован, ты смотри, она тебя под каблук загонит. Сейчас командовать начала, а завтра зарплату отбирать будет. Не мужик ты будешь, а тряпка.
Эти слова подействовали на Владимира как красная тряпка на быка. Он побагровел. Ему стало стыдно перед «пацанами». Его мужское эго, раздутое алкоголем, требовало немедленной сатисфакции.
Он шагнул к жене вплотную, нависая над ней всей своей тяжелой, потной массой. Запах перегара ударил ей в лицо, вызвав новый приступ тошноты.
— Ты как со мной разговариваешь? — прорычал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты берега не путай. Я сказал — закуску на стол. Быстро! Ты меня поняла? Или мне тебе помочь понять?
— Убери руки, — Катя отшатнулась, когда он попытался схватить её за локоть. — Ты пьян и отвратителен.
— Это я отвратителен?! — заорал Владимир, перекрывая шум стадиона. — Я тут хозяин! Это мои друзья! А ты — ты должна знать свое место! Кухня — вон там!
Друзья одобрительно загудели. Серый хлопнул себя по колену: — Во, правильно, Вован! Бабу надо в строгости держать! Давай, Катюха, не ломайся, тащи жратву!
Катя посмотрела на эти сальные, довольные рожи, на мужа, который упивался своей безнаказанностью, и поняла, что разговоры закончились. Она молча развернулась и пошла к двери спальни, надеясь просто закрыться на замок и заткнуть уши берушами. Но она не учла одного: Владимир уже завелся, и просто так отпускать жертву, не добившись полного подчинения на глазах у публики, он не собирался.
Катя закрыла за собой дверь спальни, но тонкое полотно из ДСП было жалкой преградой для того бедлама, что творился в трех метрах от неё. Она прижалась лбом к прохладным обоям, пытаясь выровнять дыхание. В висках стучали молоточки, ритмично и безжалостно, вторя басам, доносящимся из телевизора. Ей хотелось упасть на кровать, накрыться подушкой и исчезнуть, раствориться, лишь бы не слышать этого пьяного гогота и не чувствовать унижения, которое липкой грязью покрывало её с ног до головы.
Но расслабиться ей не дали. За стеной раздался грохот, словно что-то тяжелое уронили на пол, а следом — взрыв хохота, от которого, казалось, задребезжали стекла в оконной раме.
— Ну ты, Серый, криворукий! — заорал Владимир, и в его голосе не было ни капли сожаления, только пьяное веселье. — Весь ковер уделал, придурок!
— Да ладно, Вован, не кипишуй! — отозвался бас гостя. — Жена уберет, у неё работа такая. Ты ж сказал, она у тебя дрессированная!
Смех стал громче, переходя в противное ржание. Катя замерла. Эти слова, словно раскаленная игла, пронзили пелену боли. «Дрессированная». Вот кем он её выставлял перед своими собутыльниками. Не любимой женщиной, не партнером, а удобной функцией, прислугой, об которую можно вытирать ноги, чтобы казаться круче в глазах неудачников.
Она открыла дверь. В коридоре стоял сизый дым — они всё-таки закурили прямо в комнате, наплевав на её просьбу. Катя медленно прошла в гостиную. Картина, представшая перед ней, была финальным мазком в этом портрете семейного краха. Тяжелая хрустальная пепельница, подарок её мамы, валялась перевернутая на пушистом светлом ковре. Серый пепел и окурки черными червями расползались по ворсу, втаптываемые ботинком гостя, который даже не пытался их поднять.
На экране телевизора разворачивалась драма: судья назначил пенальти. Комментатор визжал, трибуны сходили с ума. Владимир и его друзья, забыв про упавшую пепельницу, подались вперед, их лица, красные и потные, выражали предельное напряжение. Они даже не заметили, как Катя вошла. Для них её не существовало.
Она не стала кричать. Кричать было бесполезно — её голос утонул бы в реве стадиона. Катя молча подошла к тумбе с телевизором. Её движения были четкими и спокойными, пугающе спокойными для человека, у которого внутри бушевал лесной пожар. Она нагнулась к розетке.
— Давай, бей! Бей, сука! — орал Димон, сжимая кулаки.
Катя обхватила пальцами черную вилку шнура питания и с силой, вложив в это движение всю свою ненависть и боль, рванула её на себя.
Экран погас мгновенно. Вместе с ним оборвался визг комментатора и гул трибун. В комнате повисла оглушительная, ватная тишина, в которой был слышен только тяжелый сиплый вдох Серого. В черном глянце погасшего экрана отразились три растерянные физиономии, застывшие с открытыми ртами.
Первым очнулся Владимир. Секунду он смотрел на черный прямоугольник, не понимая, что произошло, а потом медленно перевел взгляд на жену, все еще сжимавшую шнур в руке. Его лицо исказилось, превратившись в маску звериной ярости. Вены на шее вздулись, глаза налились кровью. Она посмела. Она не просто выключила телевизор — она выключила его авторитет. Она унизила его в самый святой момент, перед «пацанами».
— Ты что сделала, тварь?! — взревел он, вскакивая с дивана так резко, что журнальный столик пошатнулся, и пустые банки с грохотом посыпались на пол.
Он подлетел к ней в два прыжка. Катя даже не успела выпрямиться. Владимир схватил её за плечи жесткими, чужими пальцами, больно впиваясь в кожу сквозь ткань блузки.
— Ты мне весь кайф обломала! Ты хоть понимаешь, что ты натворила, дура?! — орал он, тряся её так, что голова Кати моталась из стороны в сторону, и каждый рывок отдавался в затылке вспышкой ослепительной боли. — Там пенальти! Решающий!
Катя не сопротивлялась. Она обмякла в его руках, глядя на мужа пустыми, остекленевшими от боли глазами. Это еще больше разозлило Владимира. Ему нужно было сопротивление, крик, истерика — что угодно, что оправдало бы его агрессию, что позволило бы ему почувствовать себя правым. А её молчание было как ушат холодной воды, но вместо того, чтобы остудить, оно заставило его закипеть окончательно.
— Убирайся! — рявкнул он и с силой толкнул её в сторону коридора.
Толчок был таким мощным, что Катя не удержалась на ногах. Она отлетела назад, ударилась плечом о косяк двери, ведущей в коридор, и, споткнувшись о край ковра, едва не рухнула на пол. Острая боль прострелила руку, но она даже не вскрикнула, лишь судорожно схватилась за ушибленное место.
Владимир, уже не контролируя себя, схватил со стола первую попавшуюся пустую банку из-под пива. Алюминий с хрустом смялся в его кулаке.
— Пшла вон в свою конуру! — взвизгнул он и со всей дури швырнул банку в жену.
Снаряд пролетел через всю комнату и гулко ударил Катю в бедро, отскочив затем на ламинат с дребезжащим звуком. Это было унизительно. Это было дно. Но Владимир, казалось, упивался моментом. Он чувствовал себя карателем, восстанавливающим справедливость.
— И не смей выходить, пока я не разрешу! — проревел он, подлетая к двери спальни, в проеме которой застыла жена.
Он схватил ручку двери и с размаху захлопнул её прямо перед носом Кати. Поток воздуха ударил ей в лицо, взметнув волосы. Щелкнул язычок замка.
Оказавшись в полумраке спальни, Катя услышала, как муж что-то кричит уже ей через дверь, а потом громко топает обратно к дивану.
— Не обращайте внимания, пацаны! — его голос за дверью резко сменил тональность, в нём зазвучали виноватые, заискивающие нотки, смешанные с бравадой. — Баба совсем с катушек слетела. Истеричка, что с неё взять. Ща всё включим, момент еще в повторе покажут.
— Ну ты, Вован, даешь… — раздался неуверенный голос Димона. — Может, зря ты так жестко?
— Нормально! — отрезал Владимир. — Их воспитывать надо, иначе на шею сядут. Наливай давай, стресс снять надо. Она меня опозорила, прикиньте? Перед вами! Сумасшедшая.
Слышно было, как он возится с вилкой, пытаясь воткнуть её обратно в розетку. Через секунду снова заговорил телевизор, и комнату наполнил привычный гул стадиона, словно ничего и не произошло. Звонко чокнулись банки.
— За футбол! И чтоб бабы знали свое место! — провозгласил тост Серый, и дружный гогот троих мужчин окончательно похоронил остатки уважения, которое когда-то жило в стенах этой квартиры.
Катя стояла в темноте, прижимая ладонь к ноющему бедру. Она не плакала. Слез не было. Было только холодное, кристаллическое понимание того, что её брак, который она семь лет пыталась строить, латать и украшать, только что был раздавлен пустой пивной банкой и втоптан в грязный ковер. Она медленно подошла к кровати и села на край. Головная боль никуда не делась, но теперь она стала фоном, на котором рождалась холодная, расчетливая ярость.
За дверью спальни, отделявшей Катю от пьяного вертепа, продолжалась жизнь. Жизнь, в которой ей, как оказалось, отводилась роль безмолвной мебели или боксерской груши. Катя сидела на краю кровати, не включая свет. В темноте звуки казались громче, отчетливее, они проникали сквозь стены и ввинчивались в мозг раскаленными шурупами. Мигрень никуда не делась, но характер боли изменился. Если раньше это была пульсирующая, горячая волна, то теперь боль стала холодной, стальной и сосредоточенной. Она словно заморозила эмоции, оставив только кристально ясное сознание.
— Ну ты, Вован, даешь, — донесся до неё пьяный, восхищенный голос Паши. — Я думал, ты подкаблучник, а ты, оказывается, тигр! Так её, шварк — и в будку! Учись, Димон, как баб строить надо.
— Да я всегда так, — голос Владимира звучал самодовольно, но Катя, знавшая его интонации наизусть, уловила в нём нотки облегчения. Он боялся. Боялся, что перегнул палку, но ещё больше боялся потерять лицо перед этой сворой. — Распустилась она просто. Думает, если работает в офисе, то королева. А дома мужик главный. Кто платит, тот и музыку заказывает, понял?
— Золотые слова! — рыгнул кто-то из гостей. — Давай за хозяина!
Звон стекла. Гогот. Очередной взрыв шума от телевизора — видимо, повторяли острый момент.
Катя медленно провела ладонью по бедру. Место удара горело огнем. Завтра там будет огромный черный синяк. Она представила, как утром, собираясь на работу, будет замазывать его тональным кремом, чтобы коллеги не косились. И вдруг поняла: не будет никакого «завтра» в привычном смысле. Не будет утра, не будет стыдливых оправданий мужа, не будет её молчаливого прощения ради сохранения «семьи». Внутри неё что-то щелкнуло. Не громко, не пафосно, как в кино, а сухо и окончательно, словно перегорел предохранитель, отвечавший за терпение, страх и жалость.
Она встала. Голова закружилась, но она удержалась на ногах, схватившись за спинку кровати. Ей нужно было выйти. Не для того, чтобы устроить истерику — на это не было сил, да и желания тоже. Ей нужно было увидеть их лица. Ей нужен был финал.
Катя пригладила растрепавшиеся волосы, одернула блузку и решительно нажала на ручку двери.
В гостиной стоял сизый туман. Казалось, воздух можно резать ножом. Когда она появилась в дверном проеме, смех стих, но не сразу. Троица на диване повернула к ней осоловелые лица. Владимир, сидевший развалившись с банкой пива на животе, напрягся. В его глазах мелькнула тревога — вдруг сейчас начнет орать, вызывать полицию, портить авторитет? Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть на опережение, но Катя его опередила.
— Ты прав, — сказала она тихо. Её голос был абсолютно ровным, лишенным каких-либо эмоций. Это был голос робота, автоответчика. — Я погорячилась. Вам нужны закуски?
В комнате повисла тишина, нарушаемая только бубнежом комментатора. Владимир моргнул, не веря своим ушам. Друзья переглянулись.
— Чего? — переспросил муж, подозрительно щурясь.
— Я говорю, ты прав, — повторила Катя, глядя сквозь него, на пятно жира на обоях. — Парни пришли, футбол, финал. А я со своей головой лезу. Сейчас всё сделаю. Нарежу колбасу, сыр. Сделаю бутерброды. Вы же голодные.
По лицу Владимира расплылась широкая, пьяная улыбка победителя. Он обвел друзей торжествующим взглядом: «Видели? Учитесь!».
— Во! Другой разговор! — гаркнул он, хлопнув ладонью по подлокотнику. — Сразу бы так, Катька! А то устроила тут цирк. Давай, метнись кабанчиком на кухню. И пивка захвати холодненького, а то это нагрелось уже.
— Конечно, Володя. Сейчас, — кивнула она и, не меняя выражения лица, прошла через гостиную.
Она шла мимо них, чувствуя на себе их липкие, оценивающие взгляды. Димон что-то сально прошептал Паше, тот гнусно хихикнул. Катя даже не поморщилась. Сейчас они казались ей не людьми, а какими-то насекомыми, вредителями, которых нужно просто вывести.
Кухня встретила её хаосом. На столе громоздилась гора грязной посуды, накопившейся за два дня, пока муж «отдыхал». Засохшие корки пиццы, пустые пачки из-под сухариков, лужицы пролитого чая. В раковине кисла гора тарелок. Обычно этот вид вызывал у неё тоску и желание немедленно начать уборку, но сейчас она смотрела на этот срачельник с холодным равнодушием патологоанатома.
Катя подошла к столешнице. Владимир хотел закуски. Владимир хотел шоу. Он его получит.
Она открыла ящик со столовыми приборами. Рука замерла над большим поварским ножом. Нет, это слишком просто, слишком грязно, и потом будут проблемы с законом. Ей не нужно было их убивать. Ей нужно было уничтожить то, что для них сейчас было важнее жизни — их гнилой, вонючий комфорт. Их священный футбол.
Взгляд упал на массивные кухонные ножницы для разделки птицы. Тяжелые, с прорезиненными ручками и лезвиями, способными перекусить куриные кости. Катя медленно взяла их в руку, взвесила. Приятная тяжесть. Следом она достала с верхней полки большой пластиковый поднос. Поставила на него самую глубокую миску, какую нашла.
— Кать, ну ты где там? Заснула? — донесся из гостиной нетерпеливый крик мужа. — Штрафной сейчас пробьют!
— Иду, любимый, — отозвалась она. Голос не дрогнул.
Она подошла к крану и включила холодную воду. Наполнила миску до краев. Вода была ледяной, прозрачной. Затем она положила на поднос ножницы, аккуратно прикрыв их кухонным полотенцем, словно это был сюрприз. Изысканное блюдо от шеф-повара.
Сердце стучало ровно, редко, мощно. Страха не было. Было только ощущение правильности происходящего. Она возвращалась в гостиную не жертвой, которую загнали в угол, а хищником, который долго ждал в засаде и наконец-то выбрал момент для прыжка. Мигрень отступила окончательно, уступив место кристальной ясности. Катя подняла поднос и шагнула в коридор.
Катя вошла в гостиную бесшумно, словно привидение. Гул стадиона здесь достигал своего апогея — шла последняя минута добавленного времени, и напряжение в комнате было почти осязаемым, густым, как кисель. Трое мужчин сидели, подавшись вперед, буквально влипнув взглядами в экран. Они напоминали загипнотизированных кроликов, чьи жизни зависели от того, куда покатится пятнистый мяч на зеленом газоне.
Она подошла к журнальному столику. Владимир, даже не повернув головы, протянул руку в её сторону, ожидая нащупать тарелку с бутербродами. Его пальцы нервно подрагивали.
— Давай сюда, быстрей! — рявкнул он, не отрываясь от экрана. — Сейчас угловой будет!
Катя с грохотом опустила поднос на стол, прямо поверх рассыпанных чипсов и грязного журнала. Звук удара пластика о дерево заставил Димона и Пашу вздрогнуть и оторваться от телевизора. Владимир тоже повернулся, на его лице застыло раздражение, готовое перерасти в новый скандал.
— Ты чего грохочешь? — начал было он, но осекся.
Катя сдернула кухонное полотенце. Под ним не было ни колбасы, ни сыра, ни дымящейся пиццы. Там лежали массивные стальные ножницы для птицы, хищно поблескивающие в свете люстры, и стояла глубокая миска с водой.
— Закуски не будет, — произнесла Катя. Её голос звучал тихо, но в этой неожиданной тишине он прозвучал как выстрел.
Прежде чем кто-либо успел среагировать, она схватила ножницы. Движения её были плавными и быстрыми, отточенными годами работы на кухне. Она не бросилась на мужа, как они, возможно, испуганно подумали в первую долю секунды. Она сделала шаг к тумбе с телевизором, где змеился толстый черный клубок проводов.
— Э! Ты чё удумала?! — заорал Серый, первым поняв её намерение.
Но было поздно. Катя нагнулась, выхватила из пучка нужный кабель — толстый антенный провод, и с силой сжала рукоятки ножниц. Сталь вгрызлась в пластик и медь. Раздался сухой, неприятный хруст, похожий на звук ломающейся кости.
Экран телевизора мигнул и погас. Рев стадиона оборвался мгновенно, словно кто-то перекрыл кислород целому миру. В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание четырех человек.
Владимир сидел с открытым ртом, глядя на черный прямоугольник, в котором больше не было жизни. Он не мог поверить своим глазам. Финал. Последняя минута. И темнота.
— Ты… — просипел он, медленно поднимаясь с дивана. Его лицо наливалось пунцовой краской, кулаки сжимались. — Ты что наделала, сука?!
Он шагнул к ней, занося руку для удара. В его глазах не было ничего человеческого, только слепая ярость зверя, которого лишили куска мяса. Димон и Паша вжались в спинку дивана, испуганно наблюдая за развязкой.
Катя не отступила. Она стояла прямо, держа ножницы опущенными вниз, но не выпуская их из рук. А второй рукой она спокойно взяла со столика миску с ледяной водой.
Когда Владимир оказался в полуметре от неё, готовый обрушить на жену весь свой пьяный гнев, она с размаху выплеснула содержимое миски ему прямо в лицо.
Холодная вода ударила его с силой пощечины. Он захлебнулся собственным криком, ошалело мотая головой, фыркая и отплевываясь. Вода стекала по его волосам, по носу, капала с подбородка на пропотевшую майку, смешиваясь с грязью и потом. Весь его боевой запал был сбит этим простым, унизительным душем. Он стоял мокрый, жалкий, растерянный, моргая покрасневшими глазами.
— Остынь, — сказала Катя.
В этом слове не было злорадства. Только брезгливость. Она аккуратно положила ножницы на тумбу рядом с обрезанным проводом, словно ставила точку в длинном и утомительном предложении.
— Пацаны… — растерянно протянул Владимир, вытирая мокрое лицо ладонью. Он искал поддержки, пытался сохранить остатки авторитета, но, обернувшись, увидел лишь испуганные и смущенные лица своих собутыльников. Они отводили глаза. Весь их кураж испарился вместе с картинкой на экране. Перед ними была не «истеричка», которую можно загнать под лавку, а женщина, которая перешагнула черту страха.
Катя больше не смотрела на них. Для неё в этой комнате больше никого не было. Она развернулась и пошла в прихожую. Там, на вешалке, висел её плащ и стояла сумочка, которую она так и не разобрала, придя с работы.
— Стой! — крикнул ей вслед Владимир. Голос его дрожал от смеси ярости и внезапного, липкого страха одиночества. — Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться! Слышишь?! Я тебя на порог не пущу!
Катя накинула плащ, даже не застегивая пуговицы. Обула туфли, игнорируя боль в ушибленном бедре. Она взяла с полки ключи от машины, а свою связку ключей от квартиры достала из кармана и демонстративно бросила на пол. Металл звякнул о плитку, поставив финальный аккорд в этой симфонии распада.
— Я не вернусь, Володя, — сказала она, не оборачиваясь. — Убирай за собой сам.
Она открыла входную дверь. С лестничной клетки пахнуло прохладой, запахом подъезда и чем-то еще — возможно, свободой.
Когда тяжелая металлическая дверь захлопнулась за её спиной, отсекая вопли мужа и запах перегара, Катя впервые за этот вечер глубоко вдохнула. Мигрень прошла. Совсем. Будто вместе с перерезанным проводом она перерезала и тот нерв, который годами тянул из неё жилы, заставляя терпеть, подстраиваться и прощать.
Она вышла из подъезда в теплую майскую ночь. Где-то вдалеке слышались крики болельщиков — кто-то праздновал победу, кто-то оплакивал поражение. Но Кате было всё равно, кто выиграл этот матч. Свой личный финал она выиграла с разгромным счетом, пусть и заплатила за это слишком высокую цену. Она села в машину, завела двигатель и, не глядя на окна своей бывшей квартиры, тронулась с места, растворяясь в огнях ночного города…
