Они могли бы промолчать. Взять паузу, отсидеться, сделать вид, что ничего не было. Но не стали.
Раймонду Паулсу — девяносто. Гирту Яковлеву — восемьдесят пять. Возраст, когда уже нечего бояться. И оба воспользовались этим сполна. Сказали то, что многие в Латвии боятся произнести вслух десятилетиями. И страна их услышала. Одни — возмущённо. Другие — с облегчением.
Когда в одной из рижских газет напечатали откровения Паулса под заголовком «Мне уже 90 и я могу, наконец говорить правду», реакция была почти показательной. Большинство сделало вид, что ничего не случилось. Зачем замечать то, что рушит привычную картинку?
А Паулс просто описал реальность такой, какая она есть. Назвал русофобию главной бедой современной Латвии. И добавил, что с разрывом связей с Россией страна превратилась в провинцию. Для Запада — захолустье. Для Востока — тоже.
И этот текст появился в печати. Ещё пару лет назад такое было немыслимо. Значит, что-то меняется. Правда потихоньку прорастает даже там, где её систематически выкорчёвывали.
Паулс — не единственный, кто отказался переписывать собственную биографию под новые политические лекала. Есть ещё один человек того же поколения.
85-летний Гирт Яковлев. Артист, которого знали и любили в каждом уголке СССР. Латыш по матери, русский по отцу. И его жизнь — это и есть тот самый Союз, от которого сегодня многие спешат откреститься.
Яковлев застал девяностые. Наблюдал, как в Латвии начали старательно вымарывать целую эпоху. И тех, кто эту эпоху олицетворял.
Когда местные чиновники устроили настоящую травлю актрисы Вии Артмане, он пытался её защитить. Публично. Открыто. Писал письма, требовал справедливости. Но его слова оказались не нужны. Их тупо не печатали. Никто не хотел слышать голос, который противоречит официальной линии.
Но он не сломался. И сегодня, когда рижский журналист в разговоре осторожно заметил, что вспоминать советское время с теплом нынче моветон, Яковлев ответил так, что у собеседника, наверное, перехватило дыхание.
— Это что же по вашему получается, я должен вычеркнуть всю свою жизнь? — говорит актёр. — Если я откажусь от того времени, я откажусь от самого себя. Тогда я состоялся как личность. Как артист. Кем я только не был на сцене и на экране. Играл чекистов, коммунистов, офицеров вермахта, фашистов. Снимался в Латвии, России, Белоруссии, на Украине. Объездил весь Советский Союз. Побывал в Европе, в Штатах, в Латинской Америке — Колумбия, Венесуэла, Мексика. Летал в Египет, в Китай. Руководил Союзом театральных деятелей. И всё это — моя жизнь. И она была прекрасной. Мне абсолютно не на что жаловаться.
Это не ностальгия старика по ушедшему времени. Это принцип. Отказ жить по чужой указке. Плевать в собственное прошлое, потому что так сейчас модно, — вот это было бы предательством.
В 1971-м на экраны вышла картина «Прощание с Петербургом». И Яковлева начали узнавать не только в Риге. Вслед за ней — «Гонка века», «Долгая дорога в дюнах», «Фронт за линией фронта», «Синдикат-2», «Государственная граница», «Двойной капкан», «Смерть под парусом», «Помнить или забыть», «Обмен». Затем — «Красная капелла», «Джимлай Руди Ралала», «Дом ангелов».
Каждая из этих лент — не просто строчка в фильмографии. Это доказательство. Он был артистом огромной страны. Не маленького государства, которое обижается на всех и вся. Страны, где его работы смотрели миллионы. Где он был нужен, востребован, любим.
Сейчас Яковлев появляется на экранах редко. В основном работает в театре. Без суеты, без истерики смотрит в завтрашний день своей страны. Он не рвёт старые снимки. Не переписывает биографию. Не извиняется за то, что его молодость и зрелость прошли в Советском Союзе.
И именно это делает его неудобным для тех, кому ненависть к прошлому заменила идеологию.
Паулс сказал своё слово в девяносто. Яковлев — в восемьдесят пять. Они дожили до того возраста, когда можно не оглядываться на конъюнктуру. И всем ясно дали понять: можно прожить долгую жизнь, не предав и не продав себя.
А теперь вопрос к нам самим. Кто здесь на самом деле не может отпустить прошлое? Те, кто честно сказал о нём с теплотой и уважением к собственному пути? Или те, кто до сих пор пытается это прошлое уничтожить, выкорчевать, заставить всех о нём забыть?
Ответ очевиден. Но его почему-то боятся признавать.
