Он покупал жене дубленку, а примерял её на меня…
Я рано поняла одну простую и довольно неприятную вещь: красота в женской судьбе — это не даром данный подарок, а тяжелейшее искушение, за которое потом приходится расплачиваться сполна. Когда ты молода, тебе кажется, что весь мир положен к твоим ногам, что поклонники, прыгающие на одной ноге по Пальчиковому переулку до самой твоей коммуналки, и перевернутые цистерны с молоком в Душанбе — это естественный фон твоей юности.
Но приходит время, и ты остаешься один на один с тишиной, со своими ошибками, с неумолимой памятью. Я никогда не боялась выглядеть смешной или грешной. Я боялась одного — прожить жизнь не по-настоящему, не любя.
Всю жизнь меня сопровождали слухи, зависть и шепотки за кулисами. Недоброжелатели часто шипели в спину, будто я была более хороша собой, чем талантлива. «Она играет не Маргариту, а свое неистовое желание сыграть Маргариту!» — с ядом чесали языками критики. Пусть так.
Я не спорила и не спорю с ними до сих пор. Но для меня роль булгаковской Маргариты в легендарном спектакле 1977 года никогда не была просто текстом, выученным наизусть. Я не играла на сцене. Я там жила, любила, ненавидела, рыдала и истошно ждала чуда. Я была готова на все, чтобы соединиться со своим настоящим, единственным Мастером — Леней Филатовым.
МОСКВА, КОТОРАЯ НЕ ВЕРИЛА СЛЕЗАМ
Когда я училась на факультете музкомедии в ГИТИСе, я казалась себе недосягаемой. Своенравная, избалованная, я прогуливала занятия, ненавидела комсомольские собрания и избегала любой общественной нагрузки.
Меня, москвичку, не интересовало ничего из этого советского официоза. А потом пришли экзамены. Помочь с конспектами мне согласился Валера Золотухин — неказистый, низкорослый парнишка из алтайского села Быстрый Исток, который приехал покорять столицу и моментально стал председателем ученического совета и факультетским комсоргом.
Наш брак, сыгранный 16 февраля 1963 года, всем вокруг казался нелепостью, какой-то абсолютной дикостью. Я сама проявила инициативу: позвала его на Новый год к родственникам в Павловский Посад, а потом привела домой и с порога заявила своей маме, Матрене Кузьминичне: «Это мой муж». Бедная мама расплакалась от ужаса.
Она видела рядом со мной совсем других, столичных и авантажных кавалеров, а тут — деревенский парень в облезлой ушанке, еще и ниже ростом. Единственное, что меня тогда зацепило — мистика имен. Его родителей тоже звали Матреной и Сергеем, как и моих! Я решила, что это знак свыше. Наш педагог Анхель Гутьеррос в тот вечер писал в дневнике, что звонок Золотухина с просьбой стать посаженным отцом прозвучал для него как гром среди ясного неба.
Вся наша жизнь в первые годы была какой-то странной смесью нищеты, страсти и бытовой неустроенности. Мы вместе пришли в Театр на Таганке к Юрию Любимову. В моем дипломе значилась «артистка оперетты», я успела сняться в кино — в «Коллегах», в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», а в «Белом рояле» в Душанбе за мной бегали толпы, переворачивая цистерны с молоком на улицах.
Но на Таганке все это не имело никакого значения. Здесь царила жесткая студийность: на сцену запрещалось выходить с накрашенными глазами или румянами, сегодня ты играл главную роль, а завтра стоял в массовке.
Валера быстро выбился в премьеры, а у меня дела шли тяжело. Ему просить за меня казалось ниже своего достоинства. Лишь однажды на худсовете он ляпнул Любимову: «Прибавьте Шацкой зарплату, потому что она красавица, а красота — это тоже талант!» Я страшно стеснялась нашей бедноты.
На улице в районе Таганки меня уже узнавали, а я прятала глаза, стыдясь своего никчемного пальто и дешевой шапки с помпоном, и нарочно заходила в метро через самый дальний павильон. Помню, как Валера рассчитывал в своем дневнике гипотетическую Государственную премию в 2500 рублей: отложить на банкет, купить мне шубу, ему — «пальто-шмотье», отправить деньги старикам…
Премию ту, конечно, никто не дал — спектакль «Живой» запретили на долгие двадцать лет. Шубу мне Валера купил позже — как «гонорар» за то, что я придумала емкое и точное название для его первой книги — «Дребезги».
ДНЕВНИКИ, ИЗМЕНЫ И ГОРЕЧЬ ПРЕДАТЕЛЬСТВА
Наш брак с Валерием Сергеевичем продлился почти пятнадцать лет, но с годами он превратился в сущий ад. Позже я назову этот союз роковым недоразумением. Мы жили в двухкомнатной квартире, у нас рос замечательный сын Денис. В день его рождения к роддому вместе с Золотухиным пришел Володя Высоцкий — они нарисовали под окнами стихи на асфальте. Володя вообще к нам тепло относился, дарил мне стихи на тридцатилетие, мы пели с ним дуэтом… Но внутри нашего дома распадалось абсолютно все.
Где-то на пятом году совместной жизни я узнала о его изменах. Валера никогда особо не прятал свой дневник, а я не страдала излишним чистоплюйством: заметила, что тетрадь исчезла с привычного места, и тут же ее отыскала. А потом не гнушалась и перепиской. Так я узнала о его романе с Ией Саввиной, которая что-то репетировала у нас на Таганке.
Он даже сравнивал нас в своих записях, вынося вердикт: «все-таки Шацкая лучше». Меня еще долго не оставляло чувство омерзения и брезгливости. Я так и не смогла простить ему того первого предательства, за которым последовала целая череда других. Переболев, я просто отпустила его внутренне, хотя делила с ним один быт.
Но терпеть, чтобы кто-то открыто посягал на мое, я не намерена была никогда! Когда я раньше времени вернулась домой и застала какую-то девицу с телевидения, я избила ее тростью так, что бедняжка угодила в больницу. А с его серьезной любовью, ленинградкой Женей Сабельниковой, я боролась изо всех сил: узнав, что Валера засобирался в Ленинград, напросилась с ним и явилась по найденному в письмах адресу прямо к ее матери, где высказала всё, что думала.
С годами Золотухин меня только раздражал. Меня всегда вымораживало его угодничество, то, как он постоянно кланялся, расшаркивался и гнул спину перед нужными людьми. Ссоры вспыхивали на пустом месте: денег катастрофически не хватало, он отказывался дать мне «десятку» на сапоги, и я в сердцах подала на алименты, лично отвезя исполнительный лист на «Мосфильм».
При этом после развода он мгновенно построил кооператив, купил дачу и машину! Выходит, всю жизнь копил и прятал от нас деньги? От него за все годы я не видела подарков, кроме какого-то «бабушкиного» платка с бахромой да кубика Рубика.
В подпитии Золотухин тащил в дом случайных встречных — от подвозивших таксистов до сомнительных знакомых. Однажды после скандала и пьяной выходки я убежала к родственникам в Павловский Посад, и Валера даже не подумал меня искать. В другой раз я сама перебрала шампанского в ресторане, сцепилась с кем-то и кричала в милиции: «Если бы у меня был пулемет, я бы всех вас перестреляла!»
Ночевать пришлось в отделении, потому что приехать за мной муж отказался. Я неоднократно писала заявления о разводе в народный суд Ждановского района, выставляла его вещи на лестничную клетку. В моем дневнике постоянно мелькало: «Почему З. не уходит? До тошноты надоело…» В итоге он ушел сам — к Тамаре, помощнице режиссера с «Ленфильма». Разводились мы ровно так же, как и женились: с шутками, прибаутками, тортом и шампанским.
ВСТРЕЧА С МАСТЕРОМ И ПУТЬ ЧЕРЕЗ АД
А ведь Валера даже не подозревал, что к тому моменту я уже несколько лет жила совсем другой, тайной жизнью. В моей судьбе появился Леня. Леонид Филатов.
Впервые я увидела его в 1969 году, когда забежала в театр из декрета. Он был на шесть лет младше меня и только поступил в труппу. Спустя время Леня позвал меня в кафе в перерыве между репетициями, давал читать свои невероятные стихи — он ведь писал с пятнадцати лет, сочинял гениально. Мы даже поцеловались на задворках театра — и хотя ничего тогда не произошло, между нами всё сразу стало предельно ясно.
Наш настоящий роман начался 9 мая 1972 года. Мне всегда была противна унизительная роль любовницы, но я ею стала! В тот праздничный день нас неудержимо потянуло в театр. На сцене репетировали «Под кожей статуи Свободы». Я стояла в темноте прохода, Леня подошел сзади и нежно поцеловал меня в шею… В этот миг во мне будто разжалась тугая пружина, освободив от многолетнего тяжелого напряжения.
Это было время мучительной, тайной страсти. Он тоже был несвободен — женат на актрисе Лидии Савченко, с которой они жили совсем рядом с нами, на Андроньевской. Мы прятались по общежитиям, снимали углы у подруг. Было безумно стыдно и унизительно, когда мать одной из них застукала нас в комнате… Мы часами говорили по телефону, а в разлуке общались «телепатией», чтобы не выветриться друг из друга.
Леня шифровался в телеграммах, называл меня Нелли Семеновной Шарыгиной, а сам подписывался «Артуром». Сколько раз я пыталась порвать этот порочный круг! Особенно когда получала от него сухие строчки: «Я не хочу больше с тобой дружить». В 1975 году на гастролях в Болгарии он покупал жене дубленку, а примерял её на меня… Разомкнуть этот проклятый треугольник Леня решился только в 1982-м, когда при всех поцеловал меня на проводах перед гастролями.
Когда летом 1980 года на экраны вышел «Экипаж», мой худенький Леня с носом уточки мгновенно превратился в главного секс-символа страны. Сам он лишь смущенно отмахивался: «Какой из меня супермен? До “Экипажа” я и на пляже-то стеснялся раздеваться!» Позже Жванецкий емко обронит: «Худой, злой, больной — но какова страна, таков и секс-символ». Но для меня он всегда оставался единственным Мастером.
Рядом с Леней я впервые в жизни почувствовала себя настоящей женщиной — желанной, любимой, единственной. Он поражал меня своей феноменальной щедростью. В первый же год совместной жизни достал где-то трехлитровую банку черной икры и заставил нас есть её большими ложками. Из заграничных поездок привозил чемоданы подарков, а я рыдала — отродясь не видела к себе такого человеческого отношения. В день рождения он устилал мою комнату розами.
А в Нью-Йорке обегал весь город, чтобы найти мне особый желтый пиджак. Леня посвящал мне стихи: «У меня есть, слава богу, первоклассная жена!..» Я рядом с ним помягчела, оттаяла. Даже подначивала сына: «Денечка, ты же любишь Ленечку, давай ты тоже станешь Филатовым!» Правда, Леня сам воспротивился, и Денис остался Золотухиным.
Он был принциальным, вспыльчивым, едким. Если видел фальшь — сыпал горохом, действовал молниеносно. Когда режиссер Худяков позвал на пробы в фильм «Успех» Янковского, Леня просто выбросил сценарий в окно! Он категорически запрещал мне работать и зарабатывать на «сомнительных» концертах: «Тебе что, есть нечего? Я мало зарабатываю?»
При этом сам написал для меня концертный цикл о Пушкине. Когда он сочинял своего «Федота-стрельца», я помогала ему искать рифмы, а Золотухин потом язвил в прессе, что ставил свечки, когда я вышла за Филатова, ведь тот снимался в двенадцати фильмах сразу и грозился купить дом в Лондоне.
БАТАЛИИ НА ТАГАНКЕ И ВАЛЬКИРИЯ РЕВОЛЮЦИИ
Мои отношения с режиссером Юрием Любимовым всегда складывались тяжело. Я не терпела его хамства и крика, отвечая так, что оглядывалась вся труппа. Когда он назначал меня в «Деревянные кони» и на прогоне скривился: «Что это за березка на голове?», я затаила обиду, а через год на общем собрании прямо при всех выпалила: «Юрий Петрович, вы — говно. Хамство — ваш удел!» Потом пришлось извиняться, но он еще долго подкалывал меня: «Зачем ты обидела старого человека?..»
И все же, когда Любимов пробил «Мастера и Маргариту», судьба расставила все по местам. Спектакль собирали из обрезков прошлых декораций: занавес из «Гамлета», маятник из «Часа пик», плаха из «Пугачева». Главную роль должна была играть Наташа Сайко, но однажды она не пришла на репетицию. Любимов гаркнул на меня: «Знаете текст?» Я знала каждую строчку! Я понимала, что это моя роль, моя судьба.
Как и булгаковская героиня, я жила тайной, сокрытой от людей жизнью, страдала от невозможности быть с любимым. Спектакль стал местом наших единственных легальных свиданий. Филатов играл Мастера нечасто — сначала Любимов предлагал роль Золотухину, но я умолила Валеру отказаться: «У тебя и так есть Бумбараш, мне будет тяжело с тобой играть!» И в итоге сыграла с Леней.
В сцене бала я сидела обнаженной спиной к залу, и когда раздался звонкий шлепок — оттого что какой-то зритель вывернул шею и получил от жены пощечину — я лишь улыбнулась. Я искала глазами только моего Мастера.
А потом наш театральный мир рухнул. В 1983 году Любимов уехал в Лондон и был лишен гражданства. Пришел Анатолий Эфрос, которого труппа встретила в штыки. Золотухин «присягнул» Эфросу, а Леня отказался репетировать и ушел в «Современник». Позже он написал горькую пьесу «Сукины дети». Смерть Эфроса от инфаркта в 1987 году Леня потом переживал как личную трагедию, мучился до конца дней.
Когда Любимов вернулся, былой Таганки уже не было. Все вылилось в дикий, кровавый раскол 1993 года. Труппа разделилась. Золотухин остался с Любимовым, а Леня стал идейным вдохновителем «Содружества актеров Таганки» под руководством Николая Губенко.
Они переписывались через газеты пафосными воззваниями. Золотухин взывал: «Что скажут о вас ваши дети?», а Леня чеканил в ответ: «Лично я знаю, что скажет один из них, которого я воспитываю!» Журналисты потом подхихикивали: в чем Золотухин виноват пред Филатовым — в том, что женился на Шацкой первым?
Я в этой театральной войне была не просто женой, а настоящей валькирией. Я ходила по судам, дежурила в здании театра день и ночь, опасаясь силового штурма. Однажды мы с подругой везли мужикам на баррикады бутерброды и термос с кофе и прямо на Таганской площади попали под настоящую стрельбу! Оказалась бандитская разборка, но газеты наутро уже пестрели заголовками: «На Таганке уже стреляют!»
Я убеждена: этот раскол, эти бесконечные судебные дрязги и нервотрепка окончательно подкосили здоровье Лени.
ПОСЛЕДНИЙ АКТ И ВЕЧНАЯ ТИШИНА
В 1994 году в «Содружестве» мы выпустили «Чайку». Критики тогда ядовито писали обо мне: «В том, что Шацкая актриса скверная и удручающе провинциальная, не остается сомнений после первого же выхода». Но мне было уже плевать. Прямо во время спектакля у Лени случился микроинсульт.
Сцену сменила бесконечная череда больниц. Я бросила театр и всю себя посвятила мужу. Мой сын Денис, который к тому времени окончил семинарию и стал священником, успел нас обвенчать. Я верила в порчу, возила в дом экстрасенсов, православных старцев, искала лучших врачей и деньги на лечение. Леня два года пробыл на гемодиализе, а в октябре 1997 года ему пересадили донорскую почку.
Сам Леня потом писал: «Нина взвалила меня на горб и тащит по жизни… Я думал, она, как многие красивые артистки, взбалмошная, беспечная. Думал, буду ей в тяжесть. А она…» В больничной палате он посвящал мне строки: «Милая, ты не пугайся, я не умру никогда…»
Я цеплялась за его жизнь изо всех сил. После пересадки сразу купила ему четыре новых элегантных костюма — чтобы у него был стимул жить! Мы продали дачу под Вереей и купили домик на Николиной Горе. Он изменился, стал сентиментальным, слезливым, считал болезнь наказанием за прошлую злость. Но голова оставалась светлой. Он диктовал стихи, вел на телевидении программу «Чтобы помнили» об ушедших актерах, за которую мне потом вручали «ТЭФИ».
В последнее свое лето 2003 года он мечущеся пытался написать пьесу о человеку, победившем смерть. А в октябре его не стало. Двусторонняя пневмония, 56 лет. Меня вызвали в больницу прощаться, но я не успела буквально на считанные минуты… На панихиде в Доме кино из «любимовцев» пришел только Золотухин. Юрий Петрович Любимов репетицию отменять не стал.
После смерти Лени я прожила еще долгих восемнадцать лет. Я написала две честные, пристрастные книги — «Прости… прощай, Таганка!» и «Биография любви». Я имела на эту правду полное право. С Золотухиным мы не общались двадцать лет, но на склоне лет, в 2010-х, оттаяли — встречали Новый год одной большой семьей с детьми и шестерыми внуками. Когда в 2013 году Валерий умер, я искренне плакала: это была огромная утрата для наших внуков, которым он всегда помогал.
Когда в мае 2021 года уходила я сама, бушевал карантин. Проводников в последний путь было немного, деньги на похороны собирали всем миром. Вокруг моего упокоения потом тоже пытались раздуть газетный скандал: мол, сын Денис предоставил место на Троекуровском, а не похоронил меня на Ваганьковском рядом с Филатовым.
Но чтобы подзахоронить меня к Лене, нужно было демонтировать огромный памятник, а у простого подмосковного священника не было на это ни сил, ни денег. Моя внучка тогда правильно сказала журналюгам: «Лучше бы вы все помолчали. Если бы для бабушки это было так важно, она бы сама позаботилась об этом при жизни».
И внучка права. Мне не нужны мраморные надгробия и места на престижных кладбищах. Моя душа улетела туда, где нет войн за роли, нет больничных палат, нет расколов и нищеты. Я верю, что там, в тишине и покое, меня ждет мой Мастер. Он сидит, поджав под себя ногу, смотрит на меня своими умными, едкими глазами и улыбается. И мы наконец-то вместе. Навсегда.
