У народной артистки России Ларисы Долиной в биографии есть один человек, которого она не просто не вспоминает — она его как будто вырезала.
Ни строчки в интервью, ни слова в мемуарах. Будто не было. А он взял и рассказал. Всё. Как увидел её впервые, как женился, как целовал беременный живот и как потом она забрала ребёнка и уехала, не оглянувшись.
Анатолий Миончинский — первый муж Долиной. Дирижёр, джазмен, ленинградец. Тот, кто видел её ещё до славы, до телеэкранов и телохранителей, до народной артистки.
Двадцатитрёхлетней девчонкой, которая пела джаз в полупустом зале и не собиралась никому нравиться. То, что он вспомнил спустя десятилетия, не впишется ни в один глянцевый портрет. И меньше всего этого хотела сама Долина.
Пустой зал и Кролл
Восьмилетний сын Анатолия Миончинского умер от рака крови после трёх лет мучительной борьбы. Жена Людмила держалась из последних сил, а сам дирижёр полгода не произносил ни слова.
Он просто отрабатывал концерты. А по вечерам открывал бутылку водки, потому что только так получалось провалиться в тяжёлый сон.
И вот на фоне всего этого — репетиция джаз-оркестра «Современник» в Академии Жуковского, 1978 год. Главный дирижёр Анатолий Кролл сидит в пустом партере, а его заместитель Миончинский занимает кресло рядом.
На сцене поёт Лариса Долина. Заместитель наклоняется к наставнику и тихо спрашивает, что это за девица.
А потом случились гастроли, и вечером музыканты оркестра крепко перебрали. Утром Миончинский откидывает одеяло, а рядом лежит Лариса Долина. Дирижёр в панике.
— Ты же знаешь, что я женат, полгода как сына не стало, я не могу Людмиле снова сделать больно, — вспоминал Анатолий.
Развод с Людмилой затянулся на полтора года, она никак не давала согласия. Миончинский потом назовёт её редким человеком, который очень ему помогал по жизни. Но рядом была Долина. Молодая, громкая, сексуальная — и Анатолий просто не устоял перед этим напором.
Кабаки вместо консерватории
Первое место на конкурсе советской песни в Сочи Ларисе Долиной не дали. Гран-при ушло по знакомству. Зато Кролл заметил двадцатитрёхлетнюю девчонку, которая днём выступала на сцене, а вечерами пела на английском в кабаке при гостинице «Жемчужина». И забрал в Москву.
Анатолий Миончинский к моменту их встречи — музыкант с именем. Десятилетка при Ленинградской консерватории Римского-Корсакова, армия, работа худруком у Валерия Ободзинского, второй дирижёр у Кролла.
А Лариса Долина — девочка без аттестата. С пятнадцати лет на гастролях, справку о восьмилетнем образовании мать купила.
— Пару экзаменов в Гнесинку я за неё сдавал, — рассказывал Миончинский. — А когда стали жить вместе, общих тем не находилось. Она была вульгарная, ржала как лошадь и громко чавкала. Окружение соответствующее: валютные проститутки, фарцовщики.
Два разных мира. Он — из консерваторской среды, с дипломом. Она — из кабаков, из гастрольных автобусов, из Одессы. Миончинский потом признается: без Ларисы Долиной он бы тогда не выкарабкался из той ямы, в которой сидел полгода с бутылкой.
Пузо целовал, песенки пел
Миончинская. Именно так Лариса Долина записана в свидетельстве о браке — 1980 год, загс. Но ни на одной афише эта фамилия не появилась. Кролл ещё до свадьбы вбил: на сцене ты Долина. Фамилия матери. Точка.
А потом Долина рыдала навзрыд — из «Голубых огоньков» вырезали, джаз в начале восьмидесятых не нужен был никому.
Национальность не та, город не тот, дядя уже обосновался в Бостоне. Пол-Одессы сидело на чемоданах. Долина сказала: уезжаю в Америку.
Миончинский послушал, помолчал. А потом:
— Хватит реветь. Соберём свой ансамбль прямо тут, в Питере. Не выйдет — уедем.
Так появился ленинградский «Эскорт» — коллектив, который Миончинский сделал лично для Долиной.
И получилось. А через два года — Болгария, гастроли, и Лариса Долина наконец забеременела. Девочку назвали Ангелиной.
Миончинский потом рассказывал: когда жена ходила с животом, он прижимался к нему губами и пел. Тихо, себе под нос. Это было лучшее время, скажет он потом. Самое светлое. Короткая передышка перед тем, как всё посыпалось.
Семь лет и бутылка
Гастроли сожрали этот брак. Долина уезжала на недели, Миончинский оставался в ленинградской квартире один. Тихо, пусто, бутылка на столе. По его словам — от тоски, по её — потому что слабак.
Долина в интервью говорила прямо: муж не просыхал, закатывал сцены, завидовал.
Миончинский зависть отмёл — он и сам был не из последних в музыке, дирижёр и аранжировщик. А пил — да, пил. Но от пустоты в квартире.
По его версии, Долину сломала слава. Из той девчонки в декольте, которая пела джаз в пустом зале Академии Жуковского, выросла жёсткая, командная женщина. Другой человек. Миончинский смотрел на неё и не узнавал.
А потом был оркестр Армении. Константин Орбелян руководил коллективом, и, по словам Миончинского, каждая солистка так или иначе оказывалась в его кабинете. Долина не скрывала, что бывала там не раз.
А когда Миончинский спросил напрямую про отношения с другими музыкантами — ответила коротко: сбилась со счёту.
Финал был быстрым. Долина запаковала чемоданы, посадила маленькую Ангелину в поезд и укатила в Одессу. Оттуда прислала бумаги на развод. Миончинский остался один.
Удивительно, что ещё жив
Миончинский узнал о внучке из газетной заметки. Не из звонка, не из письма — из строчки в прессе. В 2011 году Ангелина родила девочку, назвала Александрой. И не позвонила отцу. Ни разу за все годы.
Ангелина — та самая девочка, которую Миончинский ждал, целуя живот Ларисы Долиной. Выросла, получила диплом юриста. Попробовала работать по специальности — не затянуло. В итоге осела рядом с матерью, администратором в «Музыкальной академии Ларисы Долиной».
Кто отец маленькой Александры — Ангелина не говорит. Ни журналистам, ни знакомым. В прессе гуляют разные версии, вплоть до имён из прошлого самой Долиной. Но дочь певицы стоит на своём: она знает, от кого родилась Саша. И этого достаточно.
Миончинский потом скажет странную вещь: Долину он так и не полюбил. Но благодарен — за то, что вытащила его из ямы после смерти сына, заставила снова жить. Горькая благодарность. Без любви.
А Долина на вопрос о первом муже реагирует спокойно. Почти равнодушно. — Расстались — и хорошо. Неприязнь была, ненависти — нет. И я удивляюсь, что он до сих пор жив. Пятьдесят лет с бутылкой — не шутка.
А вы бы простили? Или тоже сказали бы: удивительно, что ещё жив?
