«Мы были совершенно разными, но счастье искали в глазах одного и того же мужчины»
Часть первая. Марина Неелова.
Знаете, с возрастом зеркала в гримерках становятся слишком честными. Они перестают льстить, перестают скрывать тени в уголках глаз, морщинки у губ, оставленные тысячами улыбок — искренних и тех, что приходилось натягивать, как тесную перчатку.
Я смотрю в это старое, чуть потускневшее зеркало в родном «Современнике», слушаю приглушенный гул зала за тяжелым бархатным занавесом, вдыхаю этот ни с чем не сравнимый запах театральной пыли, пудры и нагретых софитов, и думаю о том, как странно тасует колоду наша судьба.
Люди до сих пор ищут в моих глазах отголоски громких романов, пытаются раскопать тайны прошлого, задают нетактичные вопросы о Гарри Каспарове, с которым у нас случился тот самый, разорвавший мне душу разрыв.
Но сегодня, когда мне уже не нужно никому ничего доказывать, когда моя жизнь течет размеренно и спокойно рядом с надежным плечом дипломата Кирилла Геворкяна, я хочу вспомнить о другом человеке. О мужчине, который стал для меня началом всего. О человеке, который привез меня в Москву, открыл мне этот жестокий и прекрасный мир, а затем, спустя годы, стал последним причалом для другой актрисы — Ии Саввиной. Об Анатолии Васильеве. Моем первом муже. Толе.
Ленинградские туманы и Москва, которая не ждала
Все началось там, в промозглом, но таком поэтичном Ленинграде. Мое детство пахло сыростью парадных и старыми книгами. Я была робкой, угловатой, пряталась за чужими спинами, но внутри всегда горел отчаянный, неукротимый огонек. Мне казалось, что сцена — это единственное место, где я смогу быть настоящей, где мне разрешат говорить в полный голос. И именно Толя стал тем человеком, который этот огонек разглядел и не дал ему погаснуть.
Мы познакомились в конце шестидесятых. Он, уже не юноша, а начинающий режиссер, снимал свой дипломный фильм «Цвет белого снега». Анатолий Исаакович Васильев, актер прославленного Театра на Таганке. Статный, умный, уверенный в себе. Для меня, двадцатилетней ленинградской девчонки, он был целой вселенной. Он олицетворял ту самую взрослую жизнь, о которой я грезила бессонными ночами.
Он взял меня за руку и увез в Москву. Боже, как я боялась этого города! Огромный, шумный, равнодушный мегаполис, перемалывающий таланты десятками, не прощающий слабости. Без Толи я бы, возможно, сломалась в первый же год, захлебнулась в чужих интригах. Он стал моим проводником, моим Пигмалионом, вылепившим из робкой ленинградки настоящую московскую актрису.
Сначала Театр имени Моссовета. Представляете, каково это — выходить на одну сцену с самой Раневской? Меня даже сравнивали с ней в молодости, что было лестно и невыносимо страшно. А потом случился «Современник».
Попасть туда после съемок со сказочным Олегом Далем в «Старой, старой сказке» казалось абсолютной фантастикой. Галина Волчек поверила в меня, и моя карьера стремительно полетела вверх. Я жила театром, не замечала ничего вокруг, кроме света рампы. А дома меня ждал Толя.
Трещина в хрустале и горечь успеха
Но театр — это ревнивая любовница. Он выпивает тебя до дна, требует полной самоотдачи. И наш с Толей брак не выдержал этого испытания. Это банальная до пошлости история двух творческих людей: когда один из супругов стремительно вырывается вперед, второй начинает задыхаться в его тени.
Мое лицо мелькало на экранах кинотеатров, меня узнавали на улицах, мое имя печатали на афишах крупным шрифтом. А Толя был блестящим актером, умнейшим человеком, но его амбиции начали вступать в неразрешимый конфликт с моим оглушительным успехом.
Отношения портились медленно, тягуче, как киснет дорогое вино в забытой открытой бутылке. Мы перестали разговаривать о важном. Наши вечера, когда-то полные страстных споров об искусстве, превратились в вежливое сосуществование. Ему было невыносимо тяжело делить меня с режиссерами, с поклонниками, с моей фанатичной одержимостью профессией.
А я была слишком молода, слишком опьянена успехом, чтобы вовремя остановиться, обнять его и сказать: «Ты для меня важнее любой роли». Я не сказала. Мы прожили вместе восемь лет, и наш корабль медленно дрейфовал к берегу разлуки. Мы развелись тихо. Без скандалов в прессе. Просто разжали руки и пошли каждый своей дорогой.
Сожалела ли я? Поначалу была сосущая пустота и горькая обида. Но потом, пройдя через другие, куда более страшные испытания, через малодушное предательство молодого шахматного гения, когда я осталась абсолютно одна с дочерью Никой на руках и выстояла, я поняла одну очень важную вещь. Толя дал мне старт, он был нужен мне в начале пути, но мы не были созданы для того, чтобы пройти эту дистанцию до конца. Моим настоящим счастьем стал Кирилл, который принял мою Нику как родную.
Но знаете, что меня по-настоящему поразило? То, кем стал мой бывший муж спустя годы. Когда Москва зашепталась о том, что он связал свою жизнь с Ией Саввиной, я долго не могла поверить. Ия — глыба, человек сложнейшей конструкции, со своей страшной материнской болью. И Толя, который когда-то не смог вынести моей славы, вдруг стал для нее тихой гаванью, стеной, за которой она укрылась.
Это удивительно. Со мной он был одним человеком — молодым, ищущим, ревнивым к чужому успеху, а с ней, набив шишки, стал совершенно иным — мудрым, терпеливым и готовым на жертву. Каждому мужчине нужно свое время и особенная женщина, чтобы раскрыться по-настоящему.
Часть вторая. Ия Саввина. «Мой солнечный мальчик и человек, который не испугался»
Я крайне редко давала интервью, распахивая душу. Люди привыкли видеть меня сильной, резкой, колючей. Мой дорогой Валя Гафт однажды написал про меня эпиграмму: «Глазки светло-голубые, каждый добрый, вместе — злые». И все вокруг смеялись. А я смеялась громче всех. Никто из коллег не знал, сколько горьких слез было выплакано в подушку по ночам, когда смех стихал, и я оставалась одна. Меня часто называли помесью гремучей змеи с нежным колокольчиком. Что ж, пусть так. Змее необходим смертельный яд, чтобы защищать свое гнездо, а колокольчику — гибкий стебель, чтобы не сломаться под жестоким северным ветром.
Мой первый брак подарил мне самое страшное испытание и одновременно самую великую любовь жизни — моего сына Сережу. В 1957 году диагноз «синдром Дауна» звучал как окончательный смертный приговор. Врачи смотрели на меня с брезгливой жалостью. Меня настойчиво уговаривали: «Сдайте его в интернат! Вы же перспективная актриса! Такие неполноценные дети не доживают до шестнадцати лет, он будет просто растением!». В те годы считалось, что такие беды случаются только у алкоголиков. Но как я могла отдать свою кровиночку?
Ни одной ночи я не спала спокойно. Отношения с мужем (Всеволодом Шестаковым — известным учёным-гидрогеологом) дали глубочайшую трещину, мы просто безмолвно существовали в квартире. Я тянула Сереженьку сама, с помощью моей святой свекрови Янины Адольфовны. И мы победили их всех. Мой мальчик не просто выжил. Он освоил алфавит, выучил на память сотни стихов, научился читать по-английски, стал потрясающим художником.
Но чего мне это стоило… К сорока годам я чувствовала себя глубокой старухой, тащащей на худых плечах бетонную плиту. Я совершенно не верила, что в моей жизни может появиться мужчина, который примет не только меня, с моим невыносимым, изломанным характером, но и моего особенного, требующего ежеминутного внимания сына. Кому нужна уставшая женщина с таким страшным багажом?
Соловки и начало тишины
И вот 1979 год. Отпуск на Соловках. Суровая, аскетичная северная красота, пронизывающий холодный ветер, тяжелые воды Белого моря. Туда меня вытащил Олег Ефремов. И именно там я встретила его. Анатолия Васильева.
Ему было ровно сорок. Мне — сорок три. Мы оба были уже побитыми жизнью людьми. Разумеется, я знала, кто он такой. Я знала, что он был первым мужем Марины Нееловой. Я видела Марину — легкую, звонкую, блистательную, порхающую по сцене. Наверное, в их молодости кипели страсти, бушевали амбиции, происходило столкновение талантов. Мне же театральные страсти были абсолютно не нужны. Я сыта ими по горло. Мне нужна была твердая земля под ногами и сильное плечо.
Толя посмотрел на меня так, будто знал меня всю свою жизнь. В нем не было ни капли актерской рисовки, того позерства, которое я искренне ненавидела. Он был поразительно спокойным, основательным, немногословным. И самое главное — он посмотрел на моего больного Сережу не с брезгливой жалостью, а с теплым, человеческим участием. Толя не пытался меня переделать, не пытался соревноваться со мной в успехе, как в своем первом браке. Он принял меня со всеми моими шипами.
Мы вернулись в Москву официальной парой, но жить там не захотели. Мы уехали подальше от суеты в деревню Дорофеево, купили покосившийся дом. Это стала наша личная идиллия — утренняя рыбалка в тумане, свой огород, долгие разговоры при свечах. Я могла не возвращаться в душный город по полгода. Толя стал моим надежным якорем.
*
Он стоически терпел мои внезапные вспышки гнева, мою неконтролируемую резкость. Он просто любил меня. И он стал Сереже настоящим, любящим, заботливым отцом. Он прекрасно понимал, что я никогда в жизни не оставлю сына ради мужчины. Он встал рядом.
Последний аккорд и железная защита
Мы прожили вместе долгих, невероятно счастливых тридцать лет. Тридцать лет без официального штампа в паспорте. Нам не нужны были государственные бумажки, чтобы доказывать преданность. Но когда врачи сказали, что мне оставалось жить всего две недели, я сама предложила Толе пожениться.
Это не было сентиментальным порывом. Это был трезвый расчет матери-волчицы, до последнего вздоха защищающей своего детеныша. Моему Сереже после моей смерти доставалась квартира в центре Москвы, и я видела, как стервятники — алчные родственники первой семьи мужа — уже начали кружить над ним. Я обязана была передать официальную опеку над сыном Толе. Я знала абсолютно точно: Васильев его никогда не бросит. Так и вышло. Он стал той бетонной стеной, о которую вдребезги разбились попытки отобрать у Сережи его дом.
Лежа на смертном одре, чувствуя, как уходят силы, я смотрела в глаза мужа и понимала: этот человек, который когда-то не смог найти себя рядом с купающейся в славе Нееловой, нашел свое высокое призвание в том, чтобы спасти меня и моего беззащитного сына.
Один мужчина. Две великие актрисы. Две непохожие судьбы. Наверное, настоящая любовь — это не когда вы бесконечно смотрите друг на друга, а когда вы вместе смотрите в одну сторону, защищая свой мир от внешнего зла. И я благодарна суровой судьбе, что в моей тяжелой жизни был именно этот мужчина, который научил меня не бояться быть слабой.
