Люди почему-то думают, что если ты улыбаешься с экрана в ситцевом платье, а в далеких Каннах тебя называют «прелестной актрисой со свежестью пастушки», то и жизнь твоя — сплошное яблочко на золотом блюдечке. На самом деле настоящая жизнь начинается там, где гаснут софиты и ты остаешься наедине с холодной комнатой, старым шрамом или липким страхом перед завтрашним днем.
Кажется, никто и никогда не говорил обо мне с придыханием. Даже в 1954 году, когда совсем молоденькой я впервые оказалась на Лазурном Берегу, местная пресса писала обо мне без ложного трепета. Журналисты тогда чуть ли не пари между собой заключали: натуральный у этой советской девушки румянец или это хитрости гримеров.
Меня никогда не называли культовой дивой, не считали секс-символом эпохи или безусловным кумиром поколения. Зато мое имя не сходило с уст ровно полвека, и на эту народную любовь не могли повлиять никакие смены политических режимов или модных веяний.
Я рано усвоила одну простую, но жестокую истину: слабость показывать людям нельзя. На твоей душе могут скрести кошки, мир может рушиться в тартарары, но ты обязана выйти к публике в лучшем наряде, на самых высоких шпильках и улыбаться так, будто за спиной нет никаких потерь. Если не можешь улыбнуться — сиди дома в четырех стенах и не порчи этот мир своим отчаянием.
Не случайно моя автобиографическая книга называется предельно честно: «Я — счастливый человек». Для миллионов зрителей я так и осталась «женщиной с сияющими глазами». Но за этим сиянием скрывались пуды чужих обид, жестокие закулисные мести, сломанные судьбы и личные драмы, о которых в советских газетах писать было не принято.
Глава первая. Полтавская Жирафа в кумачовом платье
В детстве я была невероятно нескладной, длинной и ужасно замкнутой девчонкой. Сверстники в родной Полтаве беспощадно дразнили меня Жирафой. Я дико комплексовала из-за своего роста — всего-то 170 сантиметров, но среди ровесников казалась себе нескладной каланчой, сутулилась, прятала плечи и даже в самых смелых мечтах не могла вообразить, что когда-нибудь на меня будут смотреть миллионы глаз.
Моя фамилия происходит из Полтавской области, из небольшого украинского села Лучки. Когда годы спустя я стала известной и, по мнению земляков, сказочно богатой, меня просто завалили письмами и бесконечными просьбами о финансовой помощи многочисленные «родственники».
А ведь корни мои были самыми простыми. Сама я любила повторять, что я трижды казачка: потому что играла в «Кубанских казаках», была из донских в «Цыгане», а по рождению происходила из запорожских казаков.
Родители мои были истовыми, фанатично преданными партийцами. Они партизанили в Гражданскую войну, в нашем доме никогда не праздновали ни традиционный Новый год, ни дни рождения, а меня — единственную дочь — назвали в честь пламенной революционерки Клары Цеткин. Отец, Степан Григорьевич, работал председателем совхоза.
В начале тридцатых годов его как видного партактива отправили получать высшее партийное образование, после чего он преподавал историю партии в полтавской школе милиции. Мать, Анна Ивановна, в юности увлекалась самодеятельностью — ходили слухи, будто она даже выступала в одном передвижном театре с самим великим Иваном Козловским.
Она тоже поднимала сельское хозяйство, а Великую Отечественную встретила в кресле директора крупной кондитерской фабрики. Мама воевала, прошла тяжелыми дорогами и, как и отец, дошла до самого Берлина.
Но в мирные годы с мамой случилось страшное несчастье: она нелепым образом потеряла свой партийный билет. Для коммуниста той закалки это был чудовищный, смертельный стресс, обернувшийся тяжелейшим инсультом. Мама так и не оправилась полностью от этого удара, хотя прожила еще долгие годы.
Из-за занятости родителей меня, а впоследствии мою дочь и внука, вырастила сестра матери — Акулина Ивановна, наша обожаемая баба Киля. Простая неграмотная крестьянка, она отдала нам всю душу. Когда мне исполнилось четырнадцать, я совершила поступок, которым гордилась: отдала свою любимую овчарку на службу на погранзаставу.
За это меня в числе лучших школьников премировали поездкой в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. В столице, в универмаге знаменитого Дома на набережной, я купила первую в жизни нарядную вещь — пластмассовый поясок с прелестным бантиком. Вернувшись в Полтаву, я торжественно пообещала родным, что Москва обязательно мне покорится.
А начиналась дорога к искусству с простого кумача. Первое нарядное платье мне сшила своими руками та самая баба Киля из ярко-красной ткани. Училась я в украинской школе, где до революции преподавал отец самой Веры Холодной. Полтава дышала искусством.
Помню, как к нам с гастролями приехали Григорий Александров и Любовь Орлова. Я часами сторожила их у служебного входа, чтобы хоть краешком глаза увидеть живую легенду. И вдруг Орлова неожиданно обернулась и спросила меня: «Девочка, где у вас букинистический магазин?». Я впервые в жизни услышала это мудреное слово, смертельно растерялась и не смогла вымолвить ни слова.
Кто бы мог подумать, что одиннадцать лет спустя, в 1954 году, когда я летела в Канны представлять ленту Всеволода Пудовкина «Возвращение Василия Бортникова», Любовь Петровна окажется в той же делегации и прекрасно меня вспомнит!
Правда, пятидесятилетняя звезда общалась со мной свысока и даже позволила себе вопиющую бестактность: объявила мою прическу немодной и самолично выстригла мне челку, которая мне категорически не шла и изуродовала весь облик. Перечить великой актрисе я не смела.
Глава вторая. Военный ВГИК, Тамара Макарова и «мадам Помпадур»
Война застала нашу семью в эвакуации в казахском Джамбуле. Там я случайно узнала, что эвакуированный из столицы ВГИК набирает новый курс в мастерскую Сергея Герасимова в Алма-Ате. Я отправилась туда на свой страх и риск. Экзамены дались тяжело: я ничего не смыслила в теории кино, не знала имен Эйзенштейна или Пудовкина, брала лишь естественностью и искренностью. Меня зачислили в июле 1943 года, а уже в сентябре институт вернулся в Москву.
В столице провели дополнительный набор, и наш курс, который позже назовут «молодогвардейским», разросся до пятидесяти человек. Отсев шел жесточайший: каждый семестр кого-то отчисляли, до третьего курса дошли человек пятнадцать. Я была тихой, незаметной студенткой, на которую никто не ставил. На первом курсе над моей головой нависла реальная угроза отчисления.
Меня спасла жена Герасимова, несравненная Тамара Федоровна Макарова. Она была моим кумиром с детства: я знала наизусть все ее роли, а дома тайком надевала мамины туфли на каблуках, крутила волосы на раскаленный гвоздь и воображала себя актрисой. Когда мне грозил вылет, Тамара Федоровна великодушно предложила мне поставить совместный отрывок с моей соседкой по общежитию Инной Макаровой. Меня оставили.
Первой серьезной киноработой стал крупный план у Александра Довженко в «Мичурине» — режиссеру понадобилось именно мое юное, одухотворенное лицо. А благодаря той же Тамаре Макаровой четверокурсница Лучко попала к Александру Птушко в новеллу для фильма «Три встречи». Герасимов отпускал студентов на съемки со скрипом, но раз там играла Макарова, возражать не стал.
Снимали картину в Чехословакии. Условия послевоенного времени казались раем: мне выделили личную артистическую гримерную из двух комнат, где имелся даже крошечный бассейн, из-за чего группа дразнила меня «мадам Помпадур».
В дипломном спектакле «Молодая гвардия» я с трепетом играла Ульяну Громову, и сам автор романа Александр Фадеев хвалил меня. Однако когда за экранизацию взялся Герасимов, роль Громовой отдали второкурснице Нонне Мордюковой. Мне же достался крошечный эпизод тетки Олега Кошевого — спасибо украинскому говору.
Официальная версия гласила, что я заболела, но правда была проще: режиссер увидел юную Мордюковую и понял, что играть должна только она. Я была глубоко обижена. И когда объявили пробы в музыкальную комедию Ивана Пырьева «Веселая ярмарка», я уперлась: «Если это массовка — не пойду!». Но Пырьев неожиданно утвердил меня на роль Даши Шелест.
Глава третьня. «Кубанские казаки», Сталин и месть Пырьева
Пырьев на площадке был ураганом — мог орать, оскорблять, швырять предметы. Я его панически боялась. Но со мной он общался сладким голосом: «Что, деточка, попробуем еще раз?». А после удачного дубля с Владленом Давыдовым даже чмокнул в щеку, вызвав всеобщие шушуканья.
Премьера «Кубанских казаков» в феврале 1950 года принесла бешеный успех и Сталинскую премию. Одной этой роли хватило бы на всю жизнь. Я всегда защищала картину от обвинений в «лакировке действительности». В 1989 году на съемках фильма «Войди в каждый дом» в кадре неожиданно пошли кадры из «Казаков», и я расплакалась. А на юбилее Пырьева, когда ленту даже не упомянули, чуть не ушла со сцены в знак протеста.
При этом Пырьев был человеком мстительным. Когда Иосиф Хейфиц позвал меня в «Большую семью», я снялась и получила приз в Каннах, но дорога на «Мосфильм» для меня закрылась на годы. Пырьев мстил за то, что я отвергла его ухаживания и выбрала Сергея Лукьянова.
Лукьянов играл в «Казаках» Гордея Ворона. Он был ведущим вахтанговцем, звездой проката. По официальной версии он был из шахтеров, но правда открылась позже: дед — статский советник, отец погиб на Первой мировой, мать — венгерская цыганка, эмигрировавшая после революции и бросившая семилетнего сына. За связь с ней в 1930-е Лукьянова сослали в Сибирь.
Наша встреча на съемках была мгновенной: Сергей вошел в гримерку, замер и произнес: «Я пропал!». Это была любовь с первого взгляда. Но он был женат почти 20 лет на балерине Надежде Тышкевич, прошедшей с ним ссылку. Развод дался тяжело, первая семья так и не простила меня. А слухи о том, будто Сергей из-за ревности ударил себя ножом в сердце — грязная ложь завистников.
Сергей был человеком бурной страсти и невероятной ревности. После моей поездки в Канны в 1954 году и встречи с Пабло Пикассо, назвавшим меня «женщиной Достоевского», муж в порыве ревности пробил гвоздем подаренную художником керамическую тарелку!
Мы жили красиво, в высотке на Котельнической, но здоровье Сергея подтачивали инфаркты. В 1965 году во время бурного собрания в театре Вахтангова, где он защищал опальных коллег, его сердце остановилось. Ему было 54 года. Мой мир рухнул.
Глава четвертая. Вторая весна, «Цыган» и шпильки
Спас меня второй муж — журналист «Известий» Дмитрий Мамлеев. Мы случайно встретились в кооперативе на Лесной улице. Этот брак продлился 37 лет, до самой моей смерти. Дима обожествлял меня, называл «своим парнем», носил на руках и собирал каждую газетную вырезку. Его круг составляли маршалы, писатели и архитекторы, и он во всем мне помогал.
Именно благодаря Мамлееву и писательскому упорству Анатолия Калинина родился культовый телесериал «Цыган» (1979). На роль Будулая долго искали актера, пока моя дочь Оксана не подсказала кандидатуру Михая Волонтира из Бельцов. Мне пришлось звонить в Совмин Молдавии, чтобы актера отпустили на съемки.
Сериал сделал меня абсолютной народной любимицей, хотя сама я всю жизнь мечтала играть характерных, резких персонажей, а не только «правильных женщин». Я с наслаждением сыграла Черную душу в «Снежной сказке», мафиози в «Игре в смерть» и опустившуюся алкоголичку в ленте «Виновата ли я?».
Я была жадной до жизни: ездила с концертами, заседала в исполкоме Моссовета, выбивала квартиры и путевки коллегам, собирала деньги на лечение Волонтира, просила Наину Ельцину помочь забытой Марине Ладыниной. Хозяйкой я была никакой — чего стоила история с курицей, выпрыгнувшей из духовки на пол! Но на людях всегда оставалась королевой в ярких нарядах и на 12-сантиметровых шпильках.
Утром 26 марта 2005 года меня не стало — оторвался тромб. Я до последнего дня не встречалась со старостью, готовилась к кинопремии и собиралась «выгулить» новое платье. Праздник жизни для меня не закончился.
Когда меня не стало в 2005-м, мой Дима остался совсем один в нашей любимой квартире. Он так бережно хранил всё, что было связано со мной, даже заботился о моём пушистом любимце, словно я вот-вот вернусь.
От боли и тоски он спасался работой над книгой и — написал обо мне трогательную рукопись «Далекое и близкое эхо», вложив в неё всю свою душу и память о нас. Он безумно скучал, жил воспоминаниями и пережил меня ровно на семь лет, тихо уйдя в 2012 году, чтобы мы наконец снова смогли быть вместе…
