Когда аплодисменты затихают, а тяжелый бархатный занавес Большого театра медленно опускается, ты остаешься один на один с вибрирующей тишиной. И в этой тишине отчетливо понимаешь: слава, ордена, Сталинские премии, рукопожатия первых лиц государства — все это лишь призрачная пыль, которую легко уносит ветер истории. Страх — вот что оседает на губах тяжелым, горчащим осадком, который не смыть ни элитным коньяком, ни сладким ядом народной любви.
Самое трудное в жизни — это не выдержать драму на сцене, не сыграть роковую Кармен или страстную Любашу, а сохранить разум, когда тебя без твоей воли превращают в персонажа чужих, опасных и липких мифов. Я рано поняла одну простую и страшную вещь: божественное меццо-сопрано и статная внешность в тоталитарном государстве — это не просто подарок судьбы, а мишень. Мишень, на которую каждый пытается спроецировать свои страхи, вожделения, политические игры или банальную человеческую зависть.
«Записка в кармане шубы: Ночная Москва и роковой звонок»
Всё, что потом описывали в скандальных книгах, началось в тридцатые годы. Представьте себе эту обстановку: Кремль, торжественный концерт, элита страны в строгих костюмах, пахнущих дорогим табаком и сухостоем официальных речей.
Я выхожу на сцену, пою, отдавая всю себя до последнего дыхания. Зал аплодирует стоя. Впереди — привычный триумф, аплодисменты, букеты. Я ухожу за кулисы, снимаю сценический костюм, накидываю в гардеробной свою любимую шубу, чтобы выбежать на морозный московский воздух, и вдруг… Пальцы в кармане нащупывают жесткий, сложенный вдвое клочок бумаги.
Текст был лаконичным, леденящим кровь, написанным в том самом фирменном, не терпящем возражений стиле того времени: «Вас будет ждать машина. Записку сохраните».
Ну вы же понимаете: в те годы от таких приглашений не отказывались. Если, конечно, в ваши планы входило проснуться утром в собственной постели, а не на нарах в камерном подвале на Лубянке. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, но лицо должно было оставаться абсолютно спокойным. Непроницаемым.
Меня везли через абсолютно пустую, вымершую ночную Москву. Шофер — каменная статуя, смотрящая строго вперед, окна машины плотно зашторены темной тканью, чтобы ты не дай бог не запомнила маршрут. Атмосфера, я вам скажу, не из приятных: ты сидишь в полумраке и думаешь только об одном — увидишь ли ты еще когда-нибудь свет солнца.
Особняк, куда меня доставили, снаружи выглядел угрюмо, темно, почти враждебно. Но стоит переступить порог — и перед тобой открывается совершенно иной мир. Мир, о котором простые советские люди, жившие по карточкам и стоявшие в бесконечных очередях за буханкой полусырого хлеба, не могли даже помыслить.
Пока страна недоедала, на столе у вождя теснились заморские фрукты, элитные грузинские вина, свежайшая икра и такие гастрономические деликатесы, названий которых я, обычная певица, до этого момента даже не слышала.
И сам Иосиф Виссарионович… В домашней обстановке, без парадного мундира и привычного ретуширования, какое делали на официальных портретах художники, он выглядел совсем иначе. Пожилой, уставший человек низкого роста, в поношенном кителе, с заметно пожелтевшими от постоянного курения «Герцеговины Флор» зубами и тяжелым, давящим, буквально насквозь прожигающим взглядом.
Но власть — это ведь самый сильный, самые опьяняющий афродизиак на земле, не правда ли? Или это был просто животный, парализующий страх, который сознание в попытке спастись принимает за роковое влечение?
«Бриллианты в коробках с едой и муж, который всё понимал»
Моя жизнь после той ночи превратилась в какой-то безумный, фантасмагоричный сюрреализм. Вы не успеваете прийти в себя, а буквально через неделю вам выдают ордер на роскошную трехкомнатную квартиру на Кузнецком мосту. Соседи — сплошь партийная верхушка, академики, генералы. Коллеги по Большому театру, которые раньше могли пройти мимо в коридоре и даже не удостоить тебя простым кивком, вдруг начали улыбаться так приторно, слащаво и подобострастно, что зубы сводило от тошноты.
Но самое невероятное — это подарки. Представьте обычный вечер: привозит меня шофер домой после очередного «визита», открывает багажник черной «эмки», а там — горы коробок. Шоколад, лучший коньяк, свежие фрукты, которые в зимней, промозглой Москве достать было в принципе невозможно. А однажды среди этого гастрономического изобилия и коробок с драгоценностями я нашла книгу… брошюру о половой жизни. Своеобразное, конечно, чувство юмора у генералиссимуса, не находите?
А что же муж? У меня ведь был законный, горячо любимый супруг — Дмитрий Мчедлидзе, тоже певец, статный, талантливый человек. Он же все видел. Он видел, как за мной приезжает ночная машина, видел появляющиеся в доме новые меха, дорогие ткани, редкие бриллианты. И молчал. Говорил мне тогда: «Верочка, делай то, что он просит, иначе нас обоих просто сотрут в порошок». Это был вопрос жизни и смерти, вопрос физического выживания нашей семьи.
Это же какой силы должно быть внутреннее, разрывающее изнутри напряжение в доме, когда невидимым третьим в твоей спальне становится сам хозяин Кремля! Это давление способно выжечь человека дотла, превратить его внутренности в пепел, даже если внешне твоя жизнь выглядит как яркая, глянцева советская сказка о «царице Большого театра».
Игры со смертью: между Иосифом и Лаврентием
При всей своей «заботе», Сталин всегда оставался тираном. На людях он любил играть в подчеркнутую строгость. Мог на каком-нибудь официальном приеме при десятках свидетелей громко и сурово спросить: «Почему вы так нарядно одеваетесь, товарищ Давыдова? Надо быть скромнее, ближе к народу». Это была изощренная игра в кошки-мышки. С одной стороны, на сцене ты богиня, перед которой открыты все двери, с другой — ты каждую секунду помнишь, что в любой момент тебя может вызвать к себе в кабинет на Малой Никитской Лаврентий Берия.
О, Берия… Лаврентий Павлович тоже очень «неравнодушно» дышал в мою сторону. И вот это уже был настоящий бег по лезвию бритвы. Отказать Сталину — это моментальная смерть или ГУЛАГ. Но не дай бог не понравиться Берии или, наоборот, проявить к нему хоть грамм внимания — и ты окажешься между двух жерновов, которые перерубят тебя в мгновение ока.
Говорят, Иосиф Виссарионович чувствовал это скрытое соперничество и как-то раз очень жестко, в своей ледяной манере осадил наркова внутренних дел, дав ему ясно понять, что Давыдова — это непоколебимая «территория вождя».
Представляете, в каком аду я жила? Постоянная слежка за каждым шагом, прослушивающие устройства, замурованные в стены, интриги в театре, где меня люто, до скрежета зубов ненавидели за привилегии, спецпайки и три Сталинские премии. Стоили ли эти награды и звания Народной артистки того ежедневного, липкого ужаса? Это была чистейшая золотая клетка, из которой не было иного выхода, кроме как на кладбище.
«Красивая отставка: Куда исчезла певица после смерти тирана?»
К концу 1940-х годов эти визиты стали происходить все реже. Черная машина у подъезда на Кузнецком мосту появлялась уже не так часто, а потом и вовсе исчезла из моей жизни. Вождь старел, тяжело болел, ему становилось совсем не до оперного меццо-сопрано.
Но что меня всегда поражало в этой истории — он не просто бросил меня или отправил в ссылку, как делал с многими. Он устроил мне так называемую «почетную, красивую отставку». Меня выдвинули в депутаты Верховного Совета! Это было так по-советски цинично: сделать из бывшей фаворитки официальное, парадное лицо режима, обвешать регалиями, поместить на предвыборные плакаты и… аккуратно, без шума отодвинуть подальше от Кремля.
На тех предвыборных плакатах я выглядела безупречно — настоящая, гордая советская женщина-труженица. А сама я в тот момент выдохнула с таким облегчением, какого мне не приходилось испытывать никогда в жизни. Свобода — пусть даже такая формальная, под неусыпным надзором органов — явно стоила дороже всех бриллиантов и орденов мира.
Когда в марте 1953 года Сталин умер, мы с мужем сделали единственный правильный и мудрый ход. Мы не стали дожидаться, пока в Москве начнется передел власти и меня как «протеже старого режима» начнут вычищать из театра и публичной жизни. Мы собрали вещи и уехали в Тбилиси.
Там, в Грузии, я преподавала в консерватории, получила звание профессора, жила тихо, достойно, скромно и… молчала. Своего мужа, тяжело больного, я выхаживала до самого его конца, а собственных детей у нас так и не появилось. До самого своего последнего дня — а прожила я 93 года — я категорически отрицала любую интимную связь с вождем. Когда выходила скандальная книга Гендлина «Исповедь любовницы Сталина», я во всеуслышание заявляла, что всё это — грязный, дешевый вымысел, фальшивка и клевета на мое имя.
Но давайте будем честны с собой. Глядя на то, как стремительно взлетала моя карьера в 30-е годы, какие блага на меня сыпались и как «вовремя» я получала главные награды страны, поверить в эти оправдания со стороны людям до сих пор трудно. Хотя, может быть, это просто желание публики видеть грязные интриги и тайны там, где был просто феноменальный, огромный талант и адский вокальный труд? В любом случае, эту тайну я унесла с собой в могилу, оставив миру только свой голос.
