— Стой там, где стоишь, и даже не думай делать шаг на паркет в этой зловонной обуви! — брезгливо сморщила нос Виолетта, отступая вглубь прихожей, словно на пороге стоял не ее законный муж, а бродяга с улицы.
Геннадий тяжело привалился плечом к дверному косяку, с трудом разлепляя воспаленные от дикой усталости глаза. Последние четырнадцать часов он провел практически по колено в ледяной жиже, в одиночку устраняя масштабный прорыв центрального канализационного коллектора в элитном жилом комплексе. Его плотная брезентовая куртка насквозь пропиталась сыростью, технической смазкой и тем самым специфическим, въедливым запахом старых городских коммуникаций, который сейчас так раздражал его утонченную супругу. Он глухо опустил на пол массивную сумку с инструментами, металл которых звякнул, отзываясь тупой болью в натруженных суставах его пальцев.
Виолетта, одетая в легкий струящийся шелковый халат, стремительно пересекла гостиную и рывком распахнула широкие пластиковые окна настежь. В теплую, уютную квартиру мгновенно ворвался колючий февральский ветер, закручивая в воздухе невидимые ледяные воронки. Снежные хлопья начали оседать на подоконниках и дорогом ламинате.
— Мама была права, когда говорила, что сантехник — это не пара для девушки с высшим образованием! От тебя вечно пахнет трубами и ржавчиной, мне стыдно идти с тобой в театр! Увольняйся и ищи чистую работу, пусть там платят меньше, зато я не буду краснеть перед подругами, когда ты достаешь свои грязные руки! — заявила жена, демонстративно открывая все окна в квартире.
Геннадий медленно, преодолевая острую ломоту в пояснице, наклонился и начал непослушными пальцами расшнуровывать промокшие рабочие ботинки. Ледяной сквозняк безжалостно хлестал его по вспотевшей спине, пробираясь под грубую ткань шерстяного свитера.
— Закрой окна, Виолетта. На улице минус пятнадцать, мы сейчас выстудим все комнаты, — его голос звучал сипло, глухо, без малейшего намека на извинения или оправдания. Это был ровный тон взрослого мужчины, который знает настоящую цену своему труду и не собирается лебезить перед кем-либо за въевшуюся в кожу техническую грязь.
— Я скорее замерзну насмерть, чем буду дышать этими миазмами подземелья в своем собственном доме! — она скрестила руки на груди, ежась от мороза, но принципиально не сдвинулась с места. — Ты понимаешь, что этот запах мгновенно впитывается в дорогие обои? В мою брендовую одежду? В обивку дивана? Я сегодня два часа проветривала гостиную после того, как ты утром ушел на свою каторгу.
— Эта каторга, как ты изволила выразиться, оплачивает этот самый паркет, на который ты панически боишься пустить меня в ботинках, — Геннадий стянул тяжелую обувь и аккуратно поставил ее на резиновый коврик у порога. — И эти самые стеклопакеты, которые ты сейчас так картинно распахнула. И твой итальянский шелковый халат, кстати, тоже.
— Не смей переводить разговор на деньги и попрекать меня! — высокомерно вздернула подбородок Виолетта, бросая на него презрительный, оценивающий взгляд. — Деньги не отмывают твою репутацию и твой внешний вид. Вчера в кафе Лена спросила, почему у моего мужа под ногтями всегда черная кайма, словно он ковыряется в земле. Знаешь, как мне было невыносимо стыдно? Мой муж — обычный обслуживающий персонал. Человек, который ковыряется в чужих отходах, пока нормальные мужчины сидят в чистых офисах, заключают солидные сделки и носят идеально выглаженные костюмы.
Геннадий расстегнул металлическую молнию на куртке. Морозный воздух обжигал разгоряченное многочасовой физической работой тело, но он не спешил проходить внутрь. Он стоял на грязном придверном коврике, в упор глядя на свою жену. Девушку с красным дипломом искусствоведа, который пятый год бесполезно лежал в нижнем ящике комода, ни разу не пригодившись ни ей, ни работодателям.
— Нормальные мужчины в чистых офисах, Виолетта, за месяц своей протирки штанов зарабатывают ровно столько, сколько я беру за три сложных аварийных выезда, — сухо парировал он, стягивая тяжелую куртку и бросая ее поверх сумки с газовыми ключами. — Твои высокомерные подруги выгуливают свои айфоны, пока их мужья-клерки экономят на бизнес-ланчах. А я сегодня вытащил из дерьма половину элитного комплекса, потому что их хваленые белые воротнички не умеют даже правильно перекрыть магистральные задвижки в подвале. И заплатили они мне за эту работу столько, что тебе хватит на три похода в твой драгоценный театр на места в первом ряду.
— Мне абсолютно плевать на твои грязные наличные! — брезгливо скривилась она, делая еще один шаг назад вглубь коридора. — Снимай штаны.
— Что? — Геннадий остановился, не успев стянуть через голову колючий свитер.
— Снимай свои мерзкие, промасленные рабочие штаны прямо здесь, на коврике. И носки тоже снимай, — ее тон стал ледяным, металлическим, приказным. — Я не позволю тебе трясти этой строительной пылью и заразой над моим чистым полом. Оставишь все это барахло здесь, в прихожей. Потом сам засунешь в тройной мусорный пакет. И абсолютно голым пойдешь в ванную. Не касаясь обоев и дверных косяков.
Геннадий стоял под перекрестным обстрелом лютого ветра из открытых окон и полного отвращения взгляда собственной жены. Мышцы спины сводило судорогой от холода и дикого перенапряжения. Он посмотрел на свои руки — широкие ладони, глубоко въевшаяся в поры кожи машинная смазка, жесткие мозоли, сбитые о чугунные трубы костяшки. Руки человека, который кирпичик за кирпичиком строил их сытую, беспроблемную жизнь. А в трех метрах от него стояла женщина, которая искренне считала себя существом высшего порядка только на основании того, что умела отличать картины Моне от картин Мане, и никогда в жизни не держала в руках ничего тяжелее бокала с игристым вином.
— Я не буду раздеваться догола в прихожей при открытых настежь окнах, Виолетта. Я иду в душ. И ты сейчас же закроешь окна, пока не выморозила батареи отопления, — он сделал уверенный шаг вперед, ступив в одних носках на безупречно чистый ламинат.
— Назад! — резко вскрикнула она, указывая наманикюренным пальцем на коврик. — Я сказала, ни шагу дальше! Ты воняешь, Геннадий! Ты пропитался этой нищетой, грязью и ржавчиной до самых костей!
Он полностью проигнорировал ее жесткий приказ. Тяжелым, мерным, пугающе спокойным шагом он двинулся по коридору прямо на нее. Виолетта инстинктивно отшатнулась, вжимаясь лопатками в гладкую стену. От него действительно исходил мощный, густой запах тяжелого, изнурительного физического труда, холодного металла и сырости, но в этот момент Геннадию было абсолютно на это наплевать. Он чудовищно устал. Он устал быть круглосуточным банкоматом, который почему-то обязан ежедневно оправдываться перед своей женой за то, каким именно способом он добывает для нее эти самые деньги.
— Три сильнее! Ты намыливаешь руки так, будто боишься повредить маникюр, которого у тебя отродясь не было! — надменный голос Виолетты эхом отражался от глянцевой итальянской плитки, заполняя тесное пространство ванной комнаты.
Геннадий стоял под обжигающими струями душа, методично втирая в огрубевшую кожу вонючий, едкий кусок темно-коричневого хозяйственного мыла. Ему казалось, что он сдирает с себя верхний слой эпидермиса вместе с въевшейся мазутной гарью и ржавчиной. Вода, стекающая по его широкой, исполосованной старыми шрамами спине, давно приобрела абсолютно прозрачный оттенок, но жену это совершенно не устраивало. Она стояла прямо в дверном проеме, скрестив руки на груди, и пристально, словно строгий санитарный инспектор, контролировала каждое его движение, полностью игнорируя густой горячий пар.
— Виолетта, я моюсь этим щелочным куском уже второй раз подряд. У меня кожа горит, как после химического ожога, — глухо отозвался он, смывая жесткую, плохо пенящуюся субстанцию с предплечий. Горячая вода безжалостно попадала в свежие глубокие ссадины на костяшках пальцев, вызывая острую, пульсирующую боль.
— Значит, намыливай в третий раз! Пока эта уродливая черная кайма не исчезнет из-под ногтей, а от твоей кожи не перестанет разить подвальной сыростью и канализацией, — жестко парировала она, брезгливо морща напудренный носик. — У нормальных мужчин в офисах руки пахнут дорогим парфюмом и свежемолотым кофе. Моя мать изначально предупреждала, что твой удел — крутить грязные гайки в темноте. А я, глупая, надеялась, что ты пойдешь на заочное, получишь хотя бы диплом менеджера, и мы станем приличной ячейкой общества. Если человек по своей натуре чернорабочий, он всегда найдет грязь и притащит ее в дом.
Геннадий закрыл глаза, подставляя уставшее лицо под тугую струю кипятка. Физическое истощение накатывало на него тяжелыми свинцовыми волнами, но глухая, первобытная злость внутри начинала стремительно кристаллизоваться, превращаясь во вполне осязаемое ледяное спокойствие. Он выключил воду одним резким, выверенным поворотом массивного хромированного рычага. Шум падающих капель моментально прекратился, уступив место тяжелому, напряженному дыханию двух людей, которые окончательно перестали понимать друг друга.
— Мои коллеги, Виолетта, сегодня рисковали своим здоровьем, стоя по колено в ледяных нечистотах, чтобы элита нашего города могла комфортно пользоваться своими хвалеными японскими унитазами, — он медленно перешагнул через высокий бортик акриловой ванны, оставляя широкие мокрые следы на пушистом дизайнерском коврике. — И эти самые нормальные мужчины с запахом кофе из твоих влажных фантазий звонили мне в панике каждые пять минут. Они умоляли спасти их дубовый паркет от затопления, потому что их нежные холеные пальцы не способны даже повернуть ржавый вентиль в стояке.
— Опять твоя примитивная пролетарская философия! — она брезгливо отступила на полшага назад в коридор, когда он потянулся за большим махровым полотенцем. — Ты можешь сколько угодно превозносить свою отвратительную профессию, но факт остается неоспоримым фактом. Ты — обслуживающий персонал. Разнорабочий. Слово-то какое мерзкое, отдает дешевым перегаром и засаленной телогрейкой. И я категорически отказываюсь всю жизнь терпеть рядом с собой человека, которого стыдно показать в приличном обществе.
Геннадий молча и методично вытирался, чувствуя, как жесткая ткань царапает раздраженную агрессивной щелочью кожу. Он внимательно смотрел на женщину, с которой прожил в законном браке четыре года. На ее идеально гладкие волосы, на дорогой струящийся халат, на ухоженные, ни разу не державшие тяжелой тряпки руки. Все это великолепие было щедро оплачено теми самыми деньгами, которые он приносил в дом после своих изнурительных аварийных смен.
— Так не терпи, — ровно и обыденно предложил он, небрежно отбрасывая влажное полотенце в плетеную корзину для белья. — Иди в свое приличное общество прямо сейчас. Только не забудь перед торжественным выходом вернуть мне платиновую кредитную карту, которой ты ежедневно расплачиваешься в ресторанах со своими статусными подругами.
Лицо Виолетты пошло некрасивыми красными пятнами от возмущения, но она быстро взяла себя в руки, выпрямив спину словно натянутую струну и вздернув подбородок еще выше. Ее взгляд стал колючим, непроницаемым и абсолютно чужим.
— Я не намерена с тобой препираться, Геннадий. Я ставлю тебе ультиматум. И на этот раз я говорю абсолютно серьезно, — ее голос приобрел стальные, непререкаемые интонации, не терпящие никаких возражений. — Завтра же утром ты увольняешься из своей конторы. Найдешь себе нормальную, чистую работу в офисе приличной компании. Пусть это будет должность младшего клерка, помощника логиста, да кого угодно! Пусть там платят в три раза меньше, мне абсолютно плевать! Мы немного ужмемся в расходах на первое время. Но ты будешь уходить из дома в выглаженном костюме и возвращаться чистым, а не в виде куска вонючего мазута.
— А если я откажусь участвовать в этом бреде? — Геннадий скрестил мощные руки на груди, с мрачным интересом наблюдая за этой сюрреалистичной, абсурдной сценой.
— Тогда ты больше никогда не переступишь порог спальни, — Виолетта безапелляционно указала тонким пальцем с безупречным французским маникюром на холодный кафельный пол ванной комнаты. — Будешь спать здесь. Или в коридоре на коврике для обуви, вместе со своими уродливыми ботинками. В чистую постель к женщине с высшим образованием я тебя в таком виде больше не пущу. Выбирай прямо сейчас: либо ты становишься нормальным респектабельным человеком, либо живешь в ванной, как бродячая собака, которую пустили погреться.
Геннадий стоял посреди залитой ярким светом ванной комнаты, окруженный приторными ароматами дорогой женской косметики и едким, удушливым амбре дешевого хозяйственного мыла. Этот ультиматум прозвучал не просто глупо, он прозвучал как окончательный приговор их совместному будущему. Она действительно свято верила, что имеет полное право диктовать ему условия, шантажировать его комфортом в квартире, которую он купил от первого до последнего квадратного метра на свои заработанные мозолями деньги, и на полном серьезе требовать, чтобы он отказался от своей независимости ради ее фальшивого престижа.
— Жить в ванной, значит? — усмехнулся Геннадий, шагнув в коридор и вытирая на ходу влажные волосы запасным полотенцем. В его голосе не было ни капли веселья или растерянности, только ледяной расчет человека, который окончательно понял, с кем делит одну жилплощадь. — А ведь твоя интеллигентная мама забыла вложить в твою голову с красным дипломом одну маленькую, но очень важную деталь. Базовую математику и причинно-следственные связи.
— Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — возмутилась Виолетта, семеня за ним по светлой прихожей. Ее шелковый халат развевался от ледяного сквозняка, который продолжал беспрепятственно тянуть из открытого окна в гостиной. — Я ставлю конкретные условия нашего дальнейшего совместного проживания! И я требую немедленного ответа! Либо офис, либо коридор!
— Условия в этом доме ставит исключительно тот, кто обеспечивает их финансовое выполнение, — отрезал Геннадий, подходя к брошенной у порога тяжелой рабочей куртке. Он нагнулся, ничуть не заботясь о том, что стоит босиком на холодном ламинате. — А теперь давай проведем детальную инвентаризацию твоей успешности. Твой красный диплом искусствоведа пылится в комоде ровно с того самого дня, как мы поженились. Пять лет ты рассуждаешь о высоком искусстве, выставках и инсталляциях, не заработав при этом ни единого рубля. Твой итальянский шелковый халат, в котором ты сейчас передо мной вышагиваешь, стоит как две зарплаты того самого младшего клерка, к которому ты меня так настойчиво сватаешь. Твои омолаживающие сыворотки на полке в ванной стоят как его годовая премия.
— Духовность и культурный уровень не измеряются бумажками! — с вызовом бросила она, высокомерно скрестив руки на груди. Она брезгливо наблюдала, как муж запускает чистую руку во внутренний карман промасленной, грязной куртки. — Моя мама всегда говорила, что деньги — это просто грязь. Особенно когда они добыты таким примитивным, низменным, физическим способом. Мама предупреждала, что ты — генетическая ошибка в нашем кругу. Неотесанный грубиян, который способен только разрушать тонкую душевную организацию людей искусства своим хамством и грубостью.
— Генетическая ошибка? — Геннадий резко выпрямился и обернулся. В его крупной, все еще красной от горячей воды и жесткого мыла руке была плотно сжата толстая, перетянутая двумя канцелярскими резинками пачка крупных купюр. — Смотри сюда, Виолетта. Внимательно смотри на эту грязь.
— Убери это! Мне противно смотреть на то, как ты кичишься своими подачками! — она демонстративно отвернулась в сторону зеркала, но ее цепкий взгляд предательски скользнул по тугой пачке пятитысячных купюр.
— Подачками? — он сделал тяжелый шаг к ней, вынуждая ее отступить. — Здесь двести пятьдесят тысяч рублей. Наличными. Это моя личная доля за сегодняшний ночной кошмар в затопленном подвале. За то, что я четырнадцать часов по пояс в ледяной жиже менял треснувший чугун, пока такие утонченные натуры, как ты и твоя мама, спали в теплых постелях. На эти самые подачки ты завтра собиралась идти в элитный салон красоты делать свой французский маникюр. На эти низменные физические деньги куплена путевка на Мальдивы, куда ты планировала лететь в начале весны со своими статусными подружками. Твоя тонкая душевная организация почему-то просто отлично уживается с моей грязной профессией, когда дело касается спонсирования твоих капризов.
— Ты меркантильный, примитивный мужлан! — выплюнула она прямо ему в лицо, стараясь выглядеть максимально оскорбленной. — Для тебя не существует ничего святого! Ты искренне думаешь, что можешь купить мое уважение и мое молчание этой пачкой резаной бумаги? Моя мама…
— Твоя мама, — жестко, словно забивая гвозди, перебил он, чеканя каждое слово, — живет в трехкомнатной квартире, где я своими руками, абсолютно бесплатно, сделал полный капитальный ремонт. От замены гнилой алюминиевой проводки до установки немецкой сантехники. Потому что у ее покойного мужа, академика-теоретика, руки росли из одного известного места, и он за всю жизнь не смог даже полку ровно повесить. Твоя мама жрет красную рыбу на праздники, купленную на мои грязные деньги. Она посещает богемные выставки, приезжая туда на такси комфорт-класса, которое ежедневно оплачиваю я со своей карты. Вы обе — обычные социальные паразиты. Вы ловко прикрываетесь красивыми рассуждениями об эпохе Возрождения, но при этом с огромным удовольствием тянете деньги из моего кармана.
— Ты не смеешь так говорить о моей семье! Мы — потомственные интеллигенты! Мы элита этого города! — ее лицо исказилось от неприкрытой злости и уязвленного эго.
— Вы — банкроты, Виолетта. Моральные и финансовые, — Геннадий с силой хлопнул пачкой денег по своей широкой ладони. — Ваша хваленая элитарность заканчивается ровно в тот момент, когда нужно пойти в супермаркет и купить кусок нормального мяса. Ты требуешь, чтобы я уволился и сел в чистый офис за сорок тысяч в месяц? Отлично. Замечательная идея. Только тогда твой ежедневный рацион сократится до пустых макарон, а в свой обожаемый театр ты будешь ходить исключительно пешком и смотреть спектакли с самой дальней галерки.
— Я легко найду себе нормального, успешного мужчину! Человека моего круга! — она надменно вскинула голову. — Который будет пахнуть дорогим парфюмом, носить итальянские костюмы и обсуждать со мной поэзию, а не притаскивать в дом вонь канализации и строительный мусор!
— Так иди и ищи, — он равнодушно пожал плечами, не спуская с нее пристального, тяжелого взгляда. — Прямо сейчас. Надевай свой белый кашемировый пуховик, бери сумочку от известных дизайнеров, купленную на мои грязные сантехнические деньги, и вали на мороз искать своего идеального принца с запахом свежемолотого кофе. Посмотрим, сколько дней он прокормит твои королевские амбиции на свою менеджерскую зарплату. И как быстро он выставит тебя за дверь, когда поймет, что кроме умения красиво расставлять чашки на столе и цитировать поэтов Серебряного века, ты больше ни на что не способна. Ни приготовить нормальный ужин, ни встретить мужа после тяжелой работы. Твоя интеллигентность — это просто красивая ширма для обыкновенной бытовой инвалидности.
— Я готова пойти на определенный компромисс ради сохранения нашей семьи, — голос Виолетты неуловимо изменился, мгновенно потеряв свои стальные, визгливые нотки, как только ее взгляд намертво прикипел к тугой пачке пятитысячных купюр в широкой ладони мужа.
В ее расширившихся зрачках на секунду промелькнула та самая неприкрытая, первобытная алчность, которую она годами так тщательно и старательно маскировала возвышенными беседами о духовности и высоком искусстве. Возникла тяжелая, вязкая пауза. Ледяной февральский ветер из распахнутых настежь окон продолжал безжалостно выстуживать некогда теплую и уютную квартиру, закручивая на дорогом ламинате крошечные снежные вихри, но жена словно по мановению волшебной палочки совершенно перестала замечать пронизывающий холод.
— Знаешь, мама всегда учила меня быть мудрее и снисходительнее к чужим недостаткам, — продолжила она, нервно поправляя полы своего струящегося шелкового халата и делая робкий, почти заискивающий шаг навстречу мужу. — Раз уж ты принес эти… средства в наш дом, мы можем пустить их на благое дело. Очистить их от этой жуткой подвальной энергетики, так сказать. Приобщить твои физические усилия к настоящему прекрасному.
— Продолжай, — глухо отозвался Геннадий, не опуская руки с деньгами. Он смотрел на нее абсолютно пустым, немигающим взглядом, как усталый исследователь смотрит на примитивный микроорганизм, поведение которого давно изучено и предсказуемо до тошноты.
— На этих выходных будет очень громкая театральная премьера в Большом драматическом, — Виолетта попыталась изобразить на лице милую, понимающую улыбку, которая сейчас выглядела как неумелая пластиковая маска. — Девочки уже забронировали лучший столик в панорамном ресторане после спектакля. Мне жизненно необходимо новое вечернее платье. И подходящие туфли. И, пожалуй, то самое жемчужное колье, которое мы с тобой видели в ювелирной витрине на прошлой неделе. Отдай эти деньги мне, Гена. Я потрачу их на поддержание статуса нашей семьи в приличном обществе. А ты… ты пока можешь действительно пожить у себя в гараже, как и предлагал. Как раз отдохнешь там, подумаешь над своим неподобающим поведением, успокоишь нервы и найдешь себе приличную работу в чистом офисе. Согласись, сейчас это самый идеальный выход для нас обоих.
Тихий, сухой смех Геннадия эхом отразился от стен промерзшей прихожей, прозвучав как зловещий треск ломающегося под ногами льда. Он не смеялся так искренне уже много лет. Это был горький смех взрослого, сильного человека, у которого только что окончательно открылись глаза на происходящий абсурд.
— Идеальный выход? Очистить подвальную энергектику покупкой платья и побрякушек? — он медленно, тяжело покачал головой, и мимолетная ухмылка моментально стерлась с его лица, оставив лишь жесткие, высеченные из гранита черты. — Господи, какая же ты дешевка, Виолетта. Искренняя, эталонная, беспримесная дешевка в очень дорогой упаковке.
— Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — она снова вспыхнула, оскорбленная до глубины души тем, что ее жест был так грубо растоптан. — Я, переступая через себя, предлагаю тебе единственный шанс сохранить наш законный брак!
— Наш брак сдох ровно в тот момент, когда ты приказала мне раздеваться догола на грязном коврике для обуви, словно прокаженному псу, — холодно и методично начал рубить словами Геннадий, делая шаг к вешалке. — Твоя хваленая аристократическая брезгливость испарилась ровно за три секунды, стоило тебе увидеть толстую пачку наличных. Грязные трубы, ржавчина, въевшийся мазут? Все это внезапно перестало иметь хоть какое-то значение, когда на горизонте замаячило новое колье и пьяные посиделки с твоими лицемерными подружками. Ты, оказывается, готова с радостью стерпеть генетическую ошибку и неотесанного грубияна, если этот грубиян прямо сейчас молча отстегнет тебе четверть миллиона на твои инфантильные капризы.
Он плавно и аккуратно убрал перетянутую резинками пачку купюр глубоко во внутренний карман чистой повседневной ветровки. Затем его потяжелевший взгляд медленно опустился на брошенную у порога промокшую, воняющую сыростью и многочасовым трудом рабочую куртку.
— Я не дам тебе больше ни единой копейки, Виолетта. Ни из этих заработанных денег, ни из будущих, — Геннадий наклонился, небрежно подхватил с пола свою тяжелую, грязную брезентовую робу и, не дрогнув ни единым мускулом на лице, надел ее прямо на чистое, только что вымытое горячей водой тело. Холодная, влажная и грубая ткань неприятно обожгла распаренную кожу, но этот физический дискомфорт был ничем по сравнению с тем всепоглощающим отвращением, которое он сейчас испытывал к женщине напротив.
— Что ты делаешь, сумасшедший?! Ты же только что вышел из душа! Ты снова невыносимо воняешь и пачкаешь мой идеальный пол! — истерично взвизгнула жена, в неподдельном ужасе отступая назад, когда густой запах технических масел и сырого подземелья снова плотно заполнил пространство прихожей.
— Я просто возвращаюсь в свою естественную среду обитания. К своим ржавым трубам, железным гайкам и честному, тяжелому труду, — он абсолютно спокойно застегнул металлическую молнию на куртке до самого подбородка. — А ты, дорогая моя, остаешься в своей. С кристально чистым паркетом, открытыми настежь окнами и своим совершенно бесполезным красным дипломом в тумбочке.
Геннадий неторопливо достал из кармана джинсов тяжелую связку ключей. Привычным движением отцепил от металлического кольца маленький глянцевый пластиковый прямоугольник и с небрежным стуком бросил его на стеклянную поверхность обувной тумбы.
— Это моя платиновая кредитка, за счет которой ты так успешно имитировала жизнь высшего общества, — его голос звучал ровно, как зачитываемый в суде приговор. — Я полностью блокирую ее через банковское приложение ровно через пять минут, как только выйду из подъезда на улицу. Баланс на ней будет нулевым. Счета за эту элитную квартиру, безлимитный интернет, твой телефон, кабельное телевидение и доставку готовой еды с завтрашнего утра ты оплачиваешь сама. Исключительно из своих собственных, заработанных средств. Которых у тебя, как мы оба прекрасно знаем, нет и никогда не было.
— Ты не посмеешь так со мной поступить! — Виолетта побледнела так сильно, что ее лицо стало практически сливаться с белоснежными итальянскими обоями. В ее срывающемся голосе впервые за все годы их знакомства прорезался животный страх. — Это абсолютно незаконно! Мы состоим в официальном браке! Ты по закону обязан меня содержать и обеспечивать мой уровень жизни! На что я буду жить, Геннадий?! На что я пойду завтра в театр?!
— Продашь свой итальянский шелковый халат. Или мамину эксклюзивную коллекцию искусствоведческих журналов, — жестоко пожал плечами Геннадий, с усилием поднимая с пола свою массивную, звенящую металлом сумку с инструментами. — Ты же сама полчаса назад требовала, чтобы я переехал жить в гараж? Считай, что твое заветное желание исполнено. У меня там отличный свежий ремонт, хорошо утепленные стены, удобный диван, огромная плазма и холодильник, доверху забитый нормальным мясом. И самое главное, Виолетта, там нет абсолютно никого, кто смотрел бы на меня сверху вниз, как на вонючую грязь под своими ухоженными ногтями.
— Гена, подожди… Гена, стой! — она внезапно сорвалась с места и бросилась к нему, напрочь забыв про ледяной сквозняк, про его грязные рабочие ботинки и робу. Слепая, удушающая паника полностью исказила ее некогда утонченное лицо. — Гена, пожалуйста, ты не можешь так просто уйти и бросить меня! На улице минус пятнадцать градусов! У меня в холодильнике осталась только руккола и обезжиренный диетический йогурт! Гена, я же умру здесь от голода!
— Закрой окна, Виолетта. Простудишься, — бросил он через плечо, даже не подумав обернуться на ее отчаянный крик.
Геннадий тяжело, с привычным усилием ступил в свои рабочие ботинки, на ходу заталкивая непослушные пятки. Широко распахнул входную дверь и уверенно шагнул в ярко освещенный, чистый подъезд элитного дома. Замок щелкнул с сухим, безжалостным металлическим звуком, отсекая его прошлую, фальшивую жизнь словно острая гильотина.
Виолетта осталась стоять совершенно одна посреди идеальной, стерильной прихожей. Ледяной февральский ветер с протяжным завыванием беспрепятственно гулял по выстуженной квартире, раскачивая хрустальные подвески на дорогой дизайнерской люстре. Она медленно, словно в трансе, перевела пустой взгляд на заблокированную кредитную карту, одиноко лежащую на стеклянной тумбочке, а затем посмотрела на свое бледное отражение в большом зеркале. Перед ней стояла женщина с высшим образованием, безупречным чувством стиля и полным отсутствием понимания того, как ей прожить завтрашний день. И впервые в ее комфортной, сытой жизни ей стало по-настоящему, невыносимо холодно…
