— Ты время видела? — голос Антона, прокуренный и недовольный, долетел до нее еще до того, как Екатерина успела закрыть за собой входную дверь. — Я тут с голоду пухну уже третий час, а она где-то шляется. У меня, между прочим, режим, мне желудок портить нельзя.
Екатерина медленно выдохнула, глядя на свое отражение в пыльном зеркале прихожей. На нее смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, в строгом пальто, которое уже давно требовало химчистки. Она поставила тяжелую сумку с ноутбуком на пол, аккуратно сняла сапоги и, перешагнув через валяющийся посреди коридора мужской кроссовок 45-го размера, прошла в комнату.
В гостиной царил привычный полумрак, разбавляемый лишь мерцанием огромного телевизора. На диване, в позе римского патриция, возлежал Антон. Одной рукой он чесал живот под застиранной майкой-алкоголичкой, в другой держал пульт. Вокруг него, словно оборонительный ров, были разбросаны пустые банки из-под дешевого пива и тарелки с засохшими корками пиццы двухдневной давности.
— Я с кем разговариваю? — Антон даже не повернул головы, продолжая гипнотизировать экран, где бегали футболисты. — Где ужин? Я тебе с утра сказал: хочу мясо по-французски и тот салат с ветчиной. У меня сегодня день тяжелый был, на ногах все время, спина отваливается.
Екатерина молча прошла мимо него. За пять лет брака этот сценарий был отыгран тысячи раз. Раньше она бы бросилась извиняться, судорожно скидывала бы одежду и бежала к плите, попутно слушая его брюзжание. Она бы чувствовала вину за то, что задержалась на работе, зарабатывая деньги, на которые он и купил это пиво. Но сегодня внутри нее было пусто и холодно, как в выстуженном склепе.
Она зашла на кухню и включила верхний свет. Лампа безжалостно высветила поле битвы, которое она проиграла еще неделю назад. Раковина была забита грязной посудой с горкой. Жирная сковорода стояла прямо на столе, в ней плавали застывшие ошметки яичницы. Пол лип к ногам — кажется, Антон пролил здесь сладкий чай и даже не подумал вытереть. В углу мусорное ведро уже не закрывалось, источая кислый аромат гниения.
— Кать! Ты оглохла? — крик из комнаты стал громче. — Я жрать хочу! Неси давай, пока футбол не кончился!
Екатерина не ответила. Она подошла к холодильнику, открыла его и достала маленький пластиковый контейнер с греческим салатом, который купила в кулинарии возле офиса. Затем отодвинула локтем грязную кружку с присохшим ободком от кофе, освобождая себе крошечный пятачок чистого пространства на столе, и села на табурет.
В проеме кухонной двери появилась грузная фигура Антона. Он шаркал тапками, и вид у него был крайне возмущенный.
— Ты че делаешь? — он уставился на нее, искренне не понимая происходящего. — Ты села жрать? А мне? Где мое мясо?
— В магазине, Антон, — спокойно ответила Екатерина, подцепив вилкой кусок брынзы. — Или в морозилке, куском льда. Если хочешь — грызи.
Антон замер, словно наткнулся на невидимую стену. Его лицо начало медленно багроветь. Он привык, что Екатерина — это удобная функция, безотказный механизм по обеспечению его комфорта. Мультиварка на ножках, банкомат и уборщица в одном лице. Сбой программы в его понимании мира был невозможен.
— Ты, кажется, попутала что-то, дорогая, — он шагнул в кухню, наступая прямо в липкое пятно на полу, но даже не заметил этого. — Я мужик. Я добытчик. Я прихожу домой и требую нормального отношения. А ты приходишь, садишься и точишь свой силос в одно рыло? А ну встала быстро!
Он с грохотом опустил кулак на стол, так что грязные ложки подпрыгнули и звякнули.
— Добытчик? — Екатерина подняла на него глаза. В них не было страха, только безмерная усталость и брезгливость. — Ты работаешь охранником сутки через трое в супермаркете, Антон. Твоей зарплаты хватает ровно на бензин для твоей ржавой машины и на сигареты. Квартиру оплачиваю я. Еду покупаю я. Кредит за твой телефон плачу я. Ты не добытчик, ты — иждивенец с завышенным чувством собственной важности.
— Чего?! — Антон задохнулся от возмущения. — Ты меня куском хлеба попрекать будешь? Да я тебя, дуру, замуж взял, когда ты никому не нужна была! Да ты мне ноги мыть должна! Я охраняю объект! Это ответственность! А ты бумажки перекладываешь в тепле!
Он схватил грязную сковородку со стола и с размаху швырнул ее в раковину. Грохот металла о металл, звон разбившейся тарелки, стоявшей в стопке, — звук был оглушительный. Жирные брызги разлетелись во все стороны, попав на светлую блузку Екатерины.
— Быстро метнулась и приготовила ужин! — заорал он, нависая над ней. От него пахло потом и несвежим перегаром. — У тебя полчаса! Чтобы через полчаса здесь стояло первое, второе и компот, как положено! И посуду помой, свинарник развела, зайти противно! Ты баба или кто? Я в этом гадюшнике жить не намерен!
Екатерина медленно посмотрела на жирное пятно, расплывающееся на рукаве. Потом перевела взгляд на мужа. Он стоял, уперев руки в боки, выпятив живот, и тяжело дышал, уверенный в своем праве повелевать. В его глазах не было ни капли любви, ни грамма уважения. Только злость потребителя, у которого сломался любимый тостер.
— Ты прав, Антон, — тихо произнесла она, закрывая крышку контейнера с недоеденным салатом. Голос ее был ровным, лишенным эмоций. — В этом гадюшнике жить действительно невозможно.
— Ну вот, давно бы так, — самодовольно хмыкнул он, решив, что привычный крик возымел действие и «баба» сейчас побежит исправляться. — Давай, шевелись. Я пока досмотрю тайм. И пиво мне холодное принеси, когда начнешь готовить, у меня горло пересохло на тебя орать.
Он развернулся, чтобы величественно удалиться обратно на диван, к своему футболу и подушкам. Он был абсолютно уверен в своей победе. Но Екатерина не встала к плите. Она встала, взяла со стола салфетку, вытерла руки и, обойдя ошарашенного мужа, направилась в сторону спальни.
— Эй, холодильник в другой стороне! — крикнул он ей в спину, чувствуя неладное.
— Я не к холодильнику, — бросила она через плечо, не останавливаясь. — Я за чемоданом.
Антон стоял в дверном проеме спальни, подперев плечом косяк. Его лицо, еще минуту назад выражавшее лишь ленивое недовольство, теперь исказилось гримасой злобного недоумения. Он наблюдал, как Екатерина достала с верхней полки шкафа старый дорожный чемодан, сдула с него пыль и с грохотом раскрыла на кровати.
— Ты этот цирк для кого устраиваешь? — процедил он, скрестив руки на груди, где пятно от кетчупа на майке расплылось бурой кляксой. — Думаешь, я сейчас на колени упаду? «Ой, Катенька, не уходи»? Да щас. Побегаешь, помыкаешься по подружкам и приползешь обратно. Кому ты нужна-то? Тридцать пять лет, детей нет, жопа обвисла. Ты в зеркало себя видела?
Екатерина не отвечала. Она двигалась с пугающей механической точностью. Открыла ящик комода, достала стопку белья, аккуратно уложила на дно чемодана. Затем потянулась за блузками. Ее движения были лишены той суетливости, которая обычно сопровождает женские истерики. Это было не бегство в ночи, а планомерная эвакуация.
— Ты меня слышишь, курица? — Антон отлип от косяка и шагнул в комнату. Его мужское самолюбие, раздутое до размеров дирижабля, получило болезненный укол. Игнорирование бесило его больше, чем крики. — Я тебе русским языком говорю: положи вещи на место и марш на кухню. У меня желудок сводит. Ты жена или кто? Я тебя содержу, я тебя крышей над головой обеспечил!
Екатерина замерла с вешалкой в руке. Она медленно повернулась к мужу. В тусклом свете спальни ее лицо казалось высеченным из камня.
— Ты меня содержишь? — переспросила она тихо, но в этом шепоте было столько яда, что Антон невольно отступил на шаг. — Ты последний раз коммуналку платил три года назад. Продукты в этом доме появляются только потому, что я их приношу. Ты даже туалетную бумагу, которой пользуешься, не покупаешь. Ты живешь в моей квартире, спишь на постельном белье, которое я купила, и жрешь еду, которую я приготовила. Ты не муж, Антон. Ты — плесень.
— Заткнись! — рявкнул он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Правда была слишком неудобной, слишком острой, и он привык защищаться от нее агрессией. — Я мужчина! Мое дело — решать глобальные вопросы, а твое — обеспечивать тыл! Ты должна быть благодарна, что я вообще с тобой живу! Другой бы давно тебя вышвырнул и молодую привел!
— Так приводи, — Екатерина бросила блузку в чемодан. — Прямо сегодня. Только сначала с вещами на выход. Квартира на меня записана, забыл?
Антон покраснел так, что казалось, у него сейчас пойдет кровь из ушей. Он подскочил к кровати и схватил ее за руку, сжимая запястье с такой силой, что побелели костяшки.
— Ты, дрянь, меня шантажировать вздумала? Квартирой попрекать? Да я здесь ремонт делал! Я полку прибил!
— Одну полку за пять лет, — Екатерина вырвала руку. — И та упала через два дня. Отойди от меня.
Она вернулась к шкафу, доставая джинсы. Антон тяжело дышал за ее спиной. В его голове не укладывалось, что привычная схема «наорал — подчинилась» дала сбой. Он чувствовал, как теряет контроль над ситуацией, над своей удобной жизнью, где он был царем горы. И это чувство страха трансформировалось в слепую ярость.
— У тебя мужик появился, да? — вдруг осенило его. Голос стал низким, вибрирующим от злобы. — Ну конечно… Нашла себе какого-нибудь папика? Или такого же неудачника? Кто на тебя позарился?
Екатерина остановилась. Она положила джинсы в чемодан и впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза. Взгляд ее был чистым и спокойным, что взбесило Антона еще больше.
— Да, — просто сказала она. — Я встретила мужчину. Его зовут Павел. И знаешь, в чем разница между вами? Он не считает, что наличие члена между ног освобождает его от обязанности быть человеком.
— Ах ты шлюха! — взревел Антон, брызгая слюной. — Подстилка! Я так и знал! Пока я на работе горбачусь, ты хвостом крутишь!
— Я работаю больше тебя, Антон, — ее голос стал тверже, злее. — И зарабатываю больше. Но дело даже не в деньгах. Павел готовит ужин. Сам. Представляешь? Он не орет на меня из-за немытой кружки. Он просто берет и моет ее. Мы готовим вместе, мы разговариваем, мы живем. А с тобой я существую. Я обслуживающий персонал с функцией секса по расписанию.
Она захлопнула крышку чемодана, щелкнув замками. Этот звук прозвучал как выстрел. Антон смотрел на нее, и его кулаки сжимались и разжимались. Картинка в его голове — жена с другим, нормальным, заботливым мужиком — вызывала у него приступ тошнотворной ревности пополам с уязвленным самолюбием. Как она смела сравнивать? Как она смела предпочесть кого-то ему?
— Никуда ты не пойдешь, — прошипел он, делая шаг вперед и перекрывая ей путь к выходу. — Ты моя жена. Штамп в паспорте видела? Ты отсюда выйдешь только вперед ногами.
— Отойди, — предупредила Екатерина, берясь за ручку чемодана.
— Нет! — он схватил ее за волосы на затылке и резко дернул на себя. Боль пронзила голову, слезы невольно брызнули из глаз, но Екатерина не закричала. — Ты думаешь, ты самая умная? Решила кинуть меня? Попользовалась и бросила?
Екатерина попыталась вырваться, но Антон был тяжелее и сильнее. Он прижал ее к шкафу, дыша перегаром прямо в лицо. Его глаза были безумными, налитыми кровью.
— Я для тебя просто кухарка и уборщица?! Ты требуешь ужин из трех блюд, когда я приползаю с работы, и даже жалкую кружку за собой помыть не можешь! Я встретила того, кто готовит ужин вместе со мной и ценит мой труд! Я больше не буду твоей служанкой!
— Заткнись! — заорал Антон, тряхнув ее так, что голова ударилась о дверцу шкафа. — Не смей мне про него рассказывать!
— Отпусти мои волосы! — прохрипела она, пытаясь разжать его пальцы, впивающиеся в корни. — Ты делаешь мне больно! Я все равно уйду! Слышишь? Уйду! Ты мне противен!
— Ты уйдешь, когда я разрешу! — он замахнулся свободной рукой, собираясь ударить ее наотмашь, чтобы поставить на место, чтобы выбить из нее эту дурь, эту независимость, этого Павла.
В этот момент в прихожей раздался звук поворачиваемого ключа, а затем уверенные шаги. Дверь не была заперта. Антон замер, не опуская занесенной руки, и обернулся на звук. В проеме спальни появилась высокая, крепкая фигура мужчины в кожаной куртке. Это был не полицейский, не сосед. Это был тот, кого Антон меньше всего ожидал и хотел здесь видеть.
Павел стоял в дверном проеме, заполняя собой почти все пространство. Он не был похож на героя боевика, просто крепкий, коренастый мужик в кожаной куртке, с тяжелым взглядом человека, который привык решать проблемы, а не создавать их. Он молча смотрел на руку Антона, вцепившуюся в волосы Екатерины, и в его глазах не было ни удивления, ни ярости — только холодный расчет, с каким смотрят на сломанный механизм, который проще выкинуть, чем чинить.
— Руку убрал, — произнес он. Голос был спокойным, будничным, словно он просил передать соль, но от этого тона у Антона по спине пробежал неприятный холодок.
Антон, все еще тяжело дыша от собственной вспышки гнева, медленно разжал пальцы. Екатерина, воспользовавшись моментом, отшатнулась к стене, потирая голову. В ее глазах больше не было слез, только злая решимость. Она не бросилась к Павлу искать защиты, не спряталась за его спину. Она осталась стоять, глядя на мужа с тем же выражением брезгливости, с каким смотрят на прилипшую к подошве жвачку.
— Ты кто такой? — прохрипел Антон, пытаясь вернуть себе утраченное доминирование. Он шагнул навстречу незнакомцу, расправляя плечи, чтобы казаться шире. — Ты как сюда вошел? Это частная собственность! Я сейчас полицию вызову! Вломился в мой дом, к моей жене!
— Вызывай, — Павел равнодушно пожал плечами, проходя в комнату и вставая между Антоном и Екатериной. — Только сначала объяснишь им, почему у твоей жены синяки на запястьях.
Антон затравленно оглянулся на Екатерину, потом снова на Павла. Его мозг, затуманенный злостью и уязвленным самолюбием, лихорадочно искал выход. Он привык быть королем в этой квартире, привык, что его слово — закон, а тут какой-то посторонний мужик ведет себя так, будто он здесь хозяин.
— Слышь, ты, герой-любовник, — Антон скривил губы в ухмылке, хотя руки у него предательски подрагивали. — Забирай эту подстилку и валите оба. Думаешь, я расстроюсь? Да я счастлив буду! Только вещички мои не трогайте. Чемодан этот я покупал! Положи на место!
Он сделал выпад в сторону кровати, пытаясь схватить ручку чемодана, но Павел перехватил его руку. Движение было коротким, экономным и жестким. Антон дернулся, пытаясь вырваться, но хватка была стальной.
— Не трогай, — тихо сказал Павел, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь ничего не покупал, кроме своего пива. Катя мне рассказала, как вы живете.
— Рассказала она! — взвизгнул Антон, чувствуя, как боль в выкрученной кисти отрезвляет. — Нажаловалась! Бедная овечка! А то, что я ее терпел пять лет, она не рассказала? То, что она бесплодная, не сказала? Я мужик, мне наследник нужен, а она только по карьерной лестнице скачет!
Екатерина вздрогнула, словно от пощечины. Это была их общая боль, тема, которую они договорились не поднимать, но сейчас Антон использовал ее как оружие, стараясь ударить побольнее напоследок.
— Заткнись, — процедила она сквозь зубы. — Ты даже анализы сдать не удосужился. Тебе было плевать на детей, тебе нужна была нянька для тебя самого.
— Да пошла ты! — Антон рванулся и, извернувшись, попытался ударить Павла свободной рукой в челюсть. Это был жест отчаяния, глупая попытка доказать свое превосходство физической силой, раз уж словесно он проигрывал.
Удар вышел смазанным и нелепым. Павел даже не уклонился, просто выставил блок и резко толкнул Антона в грудь. Тот отлетел назад, споткнулся о разбросанные им же тапки и с грохотом рухнул в открытый шкаф, потянув за собой вешалки с одеждой.
Грохот падения на секунду заглушил шум крови в ушах. Антон лежал в груде своих старых рубашек, нелепо раскинув ноги, и смотрел снизу вверх на двух людей, которые возвышались над ним. В этот момент он выглядел именно тем, кем и был на самом деле — капризным, злобным ребенком, у которого отобрали игрушку.
— Ты жалок, Антон, — произнес Павел, не делая попытки добить или поднять его. — Ты орешь про то, что ты мужик, а ведешь себя как истеричка. Посмотри на себя. Валяешься в грязном белье, в квартире, которую даже не ты купил, и пытаешься качать права.
— Это мой дом! — заорал Антон, пытаясь подняться, но путаясь в рукавах упавшего пуховика. — Выметайтесь! Оба! Чтобы духу вашего здесь не было! Я вам устрою! Я вам жизнь испорчу! Ты, тварь, еще приползешь ко мне!
Екатерина молча подошла к чемодану, застегнула молнию и поставила его на пол. Она даже не смотрела на барахтающегося в шкафу мужа. Для нее он перестал существовать как мужчина, как личность. Он превратился в досадную помеху, в шум, который нужно просто перетерпеть.
— Пошли, Паша, — сказала она, берясь за ручку чемодана. — Здесь нечем дышать.
— Стоять! — Антон наконец выбрался из груды одежды. Лицо его было красным, волосы всклокочены, на лбу надувалась шишка от удара о полку. — Ты не имеешь права! Я муж! По закону все пополам! Я этот чемодан не отдам!
Он снова кинулся к ним, растопырив руки, пытаясь загородить проход. В его глазах читалось безумие. Он не мог допустить, чтобы они просто ушли. Они должны были страдать, бояться, умолять. Сценарий в его голове рушился, и он пытался склеить его криком и агрессией.
Павел тяжело вздохнул, словно ему приходилось успокаивать буйного алкоголика в подъезде. Он шагнул навстречу Антону и, схватив его за грудки, с силой впечатал в стену рядом с дверным косяком. Штукатурка посыпалась на пол.
— Слушай меня внимательно, «хозяин», — тихо, почти ласково произнес Павел, приблизив свое лицо к лицу Антона. — Мы сейчас уйдем. Спокойно. Без истерик. А ты останешься здесь. Со своим грязным полом, со своими пустыми банками и со своей гордостью. И если ты дернешься хоть на сантиметр, пока мы не выйдем из подъезда, я вернусь. И тогда мы поговорим по-другому. Ты меня понял?
Антон замер, чувствуя, как чужие пальцы сжимают ткань майки так, что она трещит. В глазах Павла не было угрозы, там было обещание. И это пугало больше всего. Антон судорожно сглотнул и отвел взгляд. Весь его боевой запал улетучился, оставив после себя лишь липкий страх и унизительное осознание собственной слабости.
— Отпусти, — просипел он.
Павел разжал руки и брезгливо отряхнул ладони, словно коснулся чего-то заразного.
— Катя, выходи, — сказал он, кивнув на дверь.
Екатерина выкатила чемодан в коридор. Колесики гулко простучали по ламинату. Антон сполз по стене, хватая ртом воздух, и смотрел им вслед. Внутри него все клокотало от ненависти, но сделать он ничего не мог. Он был раздавлен — не физически, а морально. Его маленький уютный мирок, построенный на эксплуатации и подавлении, рухнул за один вечер.
Екатерина прошла на кухню, перешагивая через разбросанную обувь мужа, словно через кучи мусора на городской свалке. Павел остался стоять в дверном проеме, скрестив руки на груди и не сводя тяжелого, предупреждающего взгляда с Антона. Тот, все еще прижимаясь спиной к стене, потирал ушибленное плечо и злобно сопел, но приблизиться к жене не решался. Его гонор сдулся, оставив после себя лишь липкую, трусливую злобу.
— Ты даже чашку за собой не помоешь напоследок? — вдруг выдал он, когда Екатерина остановилась у стола. Голос его дрожал от бессилия и какой-то фантастической, непробиваемой наглости. — Оставляешь меня в этом свинарнике? Я, между прочим, с работы пришел, я устал. Кто это все убирать будет? Пушкин?
Екатерина медленно обернулась. Она смотрела на него не как на мужа, не как на врага, а как на досадное недоразумение, ошибку в расчетах, которую наконец-то удалось исправить. Она достала из кармана связку ключей от квартиры — тех самых, которыми он открывал дверь, считая себя хозяином жизни.
— Убирать это будешь ты, Антон, — произнесла она ледяным тоном, бросая ключи на стол. Металл звякнул, ударившись о липкую поверхность клеенки, рядом с грязной ложкой. — Или не будешь. Мне все равно. Можешь зарасти грязью по уши, можешь спать на этих крошках. Это теперь твое королевство.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он, отлипая от стены и делая неуверенный шаг к кухне, но тут же останавливаясь под взглядом Павла. — Это и мой дом тоже! Я здесь прописан! Ты обязана обеспечить мне быт! Ты жена, а не квартирантка! Где мой ужин, тварь? Я голодный, как собака! Ты обязана меня накормить!
Екатерина усмехнулась. Эта просьба — «накорми», брошенная в лицо женщине, которую он только что таскал за волосы, — была квинтэссенцией его натуры. Бытовой инвалид, уверенный, что мир вращается вокруг его желудка.
Она открыла холодильник. Свет лампочки мигнул, освещая полупустые полки. Екатерина достала тот самый контейнер с греческим салатом, который так и не успела доесть. Сняла крышку. Овощи внутри уже пустили сок, сыр раскрошился.
— Ты хочешь ужин? — спросила она, подходя к нему вплотную. Павел напрягся, готовый перехватить руку Антона, если тот дернется, но Антон лишь жадно уставился на еду, рефлекторно облизнув губы.
— Давай сюда, — буркнул он, протягивая руку. — Хоть что-то от тебя полезное будет. Вилку дай.
— Держи, — коротко сказала Екатерина.
Она не отдала ему контейнер. Резким, широким движением она перевернула пластиковую коробку прямо над его головой. Холодные помидоры, куски мягкой брынзы, оливковое масло и листья салата шлепнулись на его лысеющую макушку, потекли по лбу, застревая в бровях и попадая за шиворот растянутой майки.
Антон ошалело замер. Масло стекало по его носу, капая на грязный пол. Он стоял, моргая, с куском помидора на ухе, и выглядел настолько жалко и нелепо, что даже злость Екатерины испарилась, уступив место брезгливости.
— Приятного аппетита, — спокойно сказала она, отбрасывая пустой контейнер в раковину, прямо поверх горы немытой посуды. — Это твое первое, второе и компот. Посуду можешь не мыть, вылижешь.
— Ты… ты… — Антон хватал ртом воздух, размазывая салат по лицу. Его глаза налились кровью, но страх перед Павлом, который стоял рядом, как скала, парализовал его волю. — Сука! Я тебя убью! Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне на коленях, будешь умолять, чтобы я тебя пустил!
— Пошли, Катя, — Павел мягко взял ее за локоть, разворачивая к выходу. — Здесь больше нечего делать. Пусть доедает.
Они вышли в коридор. Екатерина подхватила ручку чемодана. Колесики загрохотали по полу, отбивая ритм прощания. Она не оглянулась. Ни на грязную кухню, ни на сваленные в кучу вещи в шкафу, ни на мужа, который стоял посреди разгрома, украшенный остатками еды, как шут гороховый.
— Валите! — несся им в спину истошный вопль Антона. — Валите к черту! Чтобы вы сдохли! Да кому ты нужна, старая вешалка! Я завтра же бабу приведу! Молодую! Красивую! А ты сгниешь со своим качком!
Павел открыл входную дверь, пропуская Екатерину вперед. В лицо ударил прохладный воздух подъезда, пахнущий свободой и сыростью, но этот запах был в сто раз чище, чем спертый дух квартиры, пропитанный эгоизмом и перегаром.
— Дверь захлопни, — бросил Павел через плечо, не глядя на Антона. — И замки смени, если денег хватит. Хотя воровать у тебя нечего.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком, отсекая вопли Антона. Щелкнул замок. На лестничной клетке воцарилась тишина, нарушаемая лишь удаляющимся стуком каблуков и шорохом чемоданных колес.
Антон остался один.
Он стоял посреди коридора, тяжело дыша. По шее текло масло, неприятно холодя кожу. Тишина в квартире вдруг стала звенящей, давящей. Он слышал, как гудит холодильник на кухне, как капает вода из неплотно закрытого крана в ванной — кап, кап, кап.
— Ну и валите! — крикнул он в закрытую дверь, но голос его сорвался и прозвучал жалко. — Подумаешь! Напугали!
Он стряхнул с плеча кусок огурца и поплелся на кухню. Ноги скользили по липкому полу. Он зашел в свою обитель и огляделся. Гора посуды в раковине казалась теперь не просто кучей тарелок, а неприступной крепостью. На столе засыхали пятна кетчупа. Мусорное ведро, переполненное до краев, источало кислый запах.
Антон сел на табурет, чувствуя, как мокрая от масла майка липнет к спине. Он посмотрел на пустой стол. Ужина не было. Чистой вилки не было. Жены, на которую можно было наорат и заставить все это убрать, тоже не было.
В животе предательски заурчало. Он потянулся к шкафчику, где обычно лежали запасы печенья, но там было пусто. Екатерина ничего не купила. В хлебнице лежал лишь заплесневелый кусок батона.
Он сидел один, грязный, униженный, посреди квартиры, которая мгновенно превратилась из уютного гнезда в холодную, враждебную пещеру. Осознание того, что завтра утром чистые носки не появятся в ящике сами собой, а чашка кофе не материализуется на столе, накрыло его тяжелой, удушливой волной.
Он схватил грязную ложку со стола и со всей силы швырнул ее в стену. Ложка отскочила и упала за плиту. Легче не стало. Антон обхватил голову руками, размазывая остатки салата по лысине, и завыл — глухо, злобно, безнадежно, как побитый пес, которого выгнали на мороз, но который все еще уверен, что виновата в этом погода, а не он сам…
