— Почему в прихожей нет коврика? — Марина замерла на пороге, не разуваясь, и пакеты с продуктами в её руках вдруг показались непомерно тяжелыми, оттягивающими плечи к самому полу. — И чем это пахнет? Хлоркой? У нас что, санобработка была?
— Мама заходила, — отозвался Алексей из кухни. Звук работающей микроволновки на секунду заглушил его голос, но интонация читалась безошибочно: спокойная, сытая, даже какая-то умиротворенная. — Сказала, что коврик — это рассадник бактерий и пылевых клещей. Она его на балкон вынесла, на мороз, прожариться. А полы протерла с «Белизной». Говорит, у нас тут дышать нечем было, пыль по углам клубилась.
Марина медленно опустила пакеты на пол, прямо на голый, еще влажный ламинат, который теперь блестел мертвенным блеском, как в операционной. Запах был не просто резким — он был удушающим, въедливым, знакомым до тошноты. Это был запах не чистоты, а казенного учреждения, запах дешевого хлорного раствора, который свекровь, Антонина Петровна, считала единственным средством, способным убить любую заразу. Марина поморщилась. Ей казалось, что этот запах теперь въестся в её волосы, в одежду, в кожу.
— Мы же договаривались, Леша, — Марина говорила тихо, стараясь не повышать голос, хотя внутри уже начинала вибрировать тугая пружина раздражения. — Мы договаривались, что она не приходит, когда нас нет дома. У нас свои ключи, у неё — только на случай пожара или потопа. У нас что, потоп?
Алексей появился в дверном проеме кухни. В руках он держал ложку, а на подбородке блестела капля жирного бульона. Он выглядел как сытый кот, которого только что почесали за ухом.
— Не начинай, а? — он махнул ложкой, словно дирижерской палочкой. — Мама мимо ехала, решила завезти рассольник. Твой-то суп, извини, вода водой, а она на говяжьей косточке варила, наваристый. Ну и увидела, что у нас бардак. Не смогла пройти мимо. Человек нам время сэкономил, полы помыл, а ты с порога претензии кидаешь.
Марина разулась, стараясь не наступать на мокрые разводы, оставленные тряпкой. Её ботинки, обычно стоявшие слева, теперь были убраны в закрытую обувницу, причем на самую верхнюю полку, куда нужно было тянуться. На их месте стояли тапочки Алексея, выставленные строго параллельно друг другу, носами к выходу. Военный порядок.
Она прошла в спальню, чувствуя спиной недовольный взгляд мужа. В комнате тоже что-то неуловимо изменилось. Шторы были раздернуты так широко, что свет уличного фонаря бил прямо в глаза, лишая помещение всякого уюта. На тумбочке не было её крема для рук и книги, которую она читала перед сном. Поверхность была девственно пуста, протерта до скрипа.
— Леша, где мои вещи с тумбочки? — спросила она, открывая шкаф, чтобы переодеться в домашнее.
— В ящике, — крикнул он из кухни, снова загремев посудой. — Мама сказала, что визуальный шум мешает отдыхать мозгу. Всё должно быть убрано с поверхностей. Это, кстати, по фен-шую даже правильно, она в журнале читала.
Марина открыла дверцу шкафа и замерла. Её рука, потянувшаяся к вешалке, зависла в воздухе. Порядок внутри был идеальным. Слишком идеальным. Одежда висела не так, как привыкла она — по комплектам или сезонам, — а по цветам. От светлого к темному. Словно в дешевом магазине, где продавцы одержимы выкладкой товара. Но дело было не в цвете.
Пробел. Между серой офисной юбкой и синими джинсами зияла пустота.
Марина быстро перебрала вешалки. Раз, два, три… Не хватало красного платья с вырезом, которое она купила месяц назад и надевала всего пару раз. Не было шелковой блузки с цветочным принтом. И, что самое страшное, исчез её любимый домашний комплект — мягкие велюровые шорты и топ, в которых ей было так удобно валяться по выходным.
Холод, который она ощутила, был не от открытой форточки. Это был холод вторжения. Кто-то чужой рылся в её белье, трогал её вещи своими руками, оценивал их, судил и выносил приговор.
Она вернулась на кухню. Алексей сидел за столом и с аппетитом хлебал густое варево из трехлитровой банки, даже не перелив его в кастрюлю.
— Леша, — Марина встала напротив него, опираясь руками о спинку стула, чтобы они не дрожали. — Где мое красное платье? И велюровый костюм. Их нет в шкафу.
Алексей перестал жевать, проглотил, вытер рот салфеткой — не бумажной, а тканевой, которую, видимо, тоже привезла его мать, потому что у Марины таких не было.
— А, эти… — он говорил буднично, словно речь шла о старых газетах. — Мама провела ревизию. Она сказала, что то платье… ну, оно слишком вызывающее. Ткань дешевая, смотрится вульгарно. Для замужней женщины не подходит. А тот костюм домашний — он уже заношенный был, катышки появились. Мама сказала, что нельзя ходить перед мужем в тряпье, это убивает страсть.
Марина смотрела на мужа, и ей казалось, что он говорит на каком-то неизвестном, варварском наречии.
— Ревизию? — переспросила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Она провела ревизию в моем шкафу? И где теперь эти вещи? Она их переложила? Спрятала?
Алексей вздохнул, закатив глаза, всем своим видом показывая, как его утомляют эти глупые бабские вопросы, отвлекающие от великолепного маминого рассольника.
— Она их утилизировала, Марин. Вынесла на мусорку. Там внизу, у подъезда, есть контейнер для сбора одежды, но мама сказала, что такое даже бедным стыдно отдавать, поэтому просто в бак кинула. Скажи спасибо, что она тебя от этого позорища избавила. Купишь себе что-нибудь нормальное, приличное. Мама, кстати, обещала в выходные с тобой съездить, помочь выбрать качественные вещи, шерсть, хлопок…
— Она выбросила мои вещи в помойку? — Марина не кричала. Её голос упал до шепота, в котором звенело стекло. — Мое платье за пятнадцать тысяч? Мой костюм?
— Ой, да не начинай ты считать копейки! — Алексей с грохотом опустил ложку. — «Пятнадцать тысяч»! Тебя обманули, красная цена той тряпке — три рубля в базарный день. Мама в тканях разбирается, она тридцать лет на швейной фабрике в бухгалтерии отработала, она знает, о чем говорит. Ты должна быть ей благодарна за то, что она следит за твоим имиджем. Я, между прочим, тоже замечал, что ты в последнее время одеваешься как подросток.
Он снова потянулся к банке с супом, явно считая разговор оконченным. Для него проблемы не существовало. Был вкусный ужин, была чистая квартира, была заботливая мама. А то, что жену сейчас трясло от унижения, он предпочитал не замечать.
Марина вышла из кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ей нужно было умыться, смыть с себя этот липкий страх и наваждение, будто она попала в дурной сон. Она толкнула дверь в ванную, надеясь хотя бы там найти островок привычного мира, свой личный уголок, где пахнет лавандой и стоит её любимая соль для ванн.
Но ванная встретила её той же оглушающей, гнетущей стерильностью.
Полка перед зеркалом, обычно заставленная баночками, тюбиками и флаконами, была пуста. Исчезла её корейская пенка для умывания, пропал дорогой увлажняющий тоник, не было сыворотки с витамином С, которую она заказывала через байера из-за границы. Вместо всего этого великолепия на фаянсе раковины одиноко лежал кусок коричневого хозяйственного мыла, от которого исходил тяжелый, землистый дух. А рядом стоял один-единственный шампунь — дешевый, в огромной литровой бутылке с надписью «Семейный. Крапива».
— Леша! — голос Марины дрогнул, срываясь на визг, чего она сама от себя не ожидала. — Леша, иди сюда! Немедленно!
Алексей появился в дверях ванной через минуту, все еще дожёвывая кусок хлеба. Он недовольно поморщился, глядя на жену, которая стояла посреди кафельного пола и указывала трясущимся пальцем на раковину.
— Ну чего ты орешь? Соседи услышат, — пробурчал он. — Что опять не так?
— Где моя косметика? — спросила Марина, глядя ему прямо в глаза. — Там стояло средств тысяч на двадцать. Где они?
— Мама сказала, что это всё — химия, от которой кожа стареет раньше времени, — Алексей пожал плечами, опираясь плечом о косяк. Он говорил так спокойно, будто объяснял ребенку, почему нельзя есть песок. — Она почитала состав на твоих баночках. Там же одни парабены и сульфаты! Мама принесла натуральное мыло, оно на жиру, полезное. И шампунь наш, отечественный, без всяких там силиконов. Она о твоем здоровье заботится, дурочка, а ты…
— Куда она дела мои вещи?! — перебила его Марина. Внутри у неё все клокотало.
— В мусоропровод спустила, — буднично ответил Алексей. — Сказала, нечего дом захламлять пустыми надеждами. Ты мажешься, мажешься, а толку-то? Все равно прыщи бывают. А хозяйственное мыло все дезинфицирует.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Свекровь не просто выбросила вещи. Она вторглась в самую интимную сферу, решив за неё, чем ей мыть лицо и как пахнуть. Это было насилие, замаскированное под заботу, и от этого становилось еще страшнее.
Она вылетела из ванной, чуть не оттолкнув мужа, и помчалась обратно на кухню. Если «оптимизация» коснулась ванной, то что же творится в шкафах? Она рванула дверцу сушилки для посуды.
Пусто.
Её любимые кружки — та, большая, с котиком, которую подарила подруга, и изящная фарфоровая пара для утреннего кофе — исчезли. Вместо них на полке стоял стройный ряд одинаковых граненых стаканов и несколько белых тарелок с золотой каемкой, напоминающих посуду из советской столовой.
— Кружки тоже были с парабенами? — спросила она тихо, не оборачиваясь. Она слышала, как Алексей зашел следом.
— Мама сказала, что у твоих кружек были отбиты края, — назидательно произнес муж. — А пить из битой посуды — это к несчастью и бедности. Примета плохая. К тому же, разномастная посуда создает визуальный шум и разрушает гармонию семьи. У мужа и жены все должно быть одинаковое, общее. Вот она и привезла свой сервиз, который берегла для особого случая. Подарила нам, от сердца оторвала.
— У моих кружек не было отбитых краев, Леша! — Марина резко развернулась. — Они были целые! Она просто выбросила то, что ей не нравилось! Ты понимаешь, что это ненормально? Понимаешь, что она роется в моих трусах, в моей косметичке, в моей посуде?
— Хватит! — Алексей вдруг ударил ладонью по столу, так что банка с рассольником подпрыгнула. Его лицо налилось краской. — Хватит поливать грязью мою мать! Ты ведешь себя как истеричка! Вместо того чтобы сказать «спасибо» женщине, которая тратит свое здоровье, чтобы разгрести твои завалы, ты устраиваешь сцены!
— Завалы? — Марина задохнулась от возмущения. — У нас было чисто! Я убиралась в субботу!
— Ты называешь это уборкой? — Алексей скривил губы в презрительной усмешке. — Мама пальцем провела по верху шкафов — там слой пыли в палец толщиной! В углах паутина! В крупах — жучки, она сама мне показывала фото! Ты целыми днями пропадаешь на своей работе, строишь из себя карьеристку, а дом забросила. Мы живем в грязи, Марина! В грязи!
Он шагнул к ней, нависая сверху. В его глазах не было ни капли любви или сочувствия, только холодное раздражение человека, которому мешают наслаждаться комфортом.
— Если бы ты была нормальной хозяйкой, — чеканил он каждое слово, тыча пальцем в сторону пустой раковины, — маме не пришлось бы ехать через весь город с больными ногами, чтобы отмывать твое дерьмо. Она делает твою работу, Марина. Твою! А ты еще смеешь открывать рот.
— Мою работу? — тихо переспросила она. — То есть, по-твоему, моя работа — это жить в стерильном бункере, мыться хозяйственным мылом и носить то, что одобрит твоя мама?
— Твоя работа — создавать уют! — рявкнул Алексей. — А уют — это порядок. Мама знает, как его наводить. Она жизнь прожила, она меня вырастила. А ты? Ты даже суп сварить не можешь, чтобы в нем ложка стояла.
Марина смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Этот мужчина, с которым она прожила три года, сейчас защищал право своей матери уничтожать её личность. Он искренне верил, что выброшенные вещи и переставленные флаконы — это благо. Он не видел в этом нарушения границ, он видел в этом «помощь», которую она, неблагодарная, отвергала.
— Знаешь, Леша, — сказала она неожиданно спокойно, и этот покой был страшнее любого крика. — Я сейчас пойду в комнату. И если я увижу, что она трогала мои документы или мой ноутбук… я за себя не ручаю.
— Иди, иди, — фыркнул Алексей, возвращаясь к своему супу. — Посмотри, как должны лежать документы у нормальных людей. По алфавиту, в папочках. А не кучей в ящике, как у тебя было. Может, хоть чему-то научишься у умной женщины.
Эти слова ударили её в спину больнее, чем пощечина. Он не просто разрешил матери рыться в вещах. Он одобрил это. Он делегировал матери право управлять их жизнью, низведя жену до статуса нерадивой квартирантки, которую нужно воспитывать.
Марина медленно прошла в гостиную, чувствуя, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, натягивается и вот-вот лопнет невидимая струна. Она остановилась посреди комнаты, оглядываясь по сторонам, словно турист, попавший в незнакомый и недружелюбный хостел.
Их уютная гостиная, которую она с такой любовью обставляла, исчезла. Исчезла зона отдыха с мягким ковром и низким столиком, где они пили вино по вечерам. Диван, раньше стоявший по центру, зонируя пространство, теперь был придвинут вплотную к длинной стене, как в зале ожидания районной поликлиники. Кресло, в котором она любила читать, было развернуто спинкой к окну, перегородив доступ к свету. А телевизор, висевший на кронштейне, теперь стоял на тумбе, причем криво, под странным углом.
Комната казалась голой, гулкой и чужой. Стены словно раздвинулись, лишив пространство интимности.
— Ну, как тебе? — Алексей вошел следом, вытирая руки полотенцем. Он выглядел гордым, словно только что собственноручно построил этот дом. — Мама с соседом, дядей Васей, два часа двигали. Сказала, так воздуха больше. И полы мыть удобнее, под диваном пыль не скапливается. А то раньше ни шваброй не пролезть, ни пылесосом.
Марина подошла к окну. Её любимые плотные шторы цвета какао, создававшие полумрак и уют, исчезли. Вместо них висели короткие, жесткие жалюзи, похожие на офисные.
— Где шторы, Леша? — спросила она, глядя на голые рамы.
— В стирке. Мама сказала, это пылесборники, от них у меня аллергия может развиться. Жалюзи гигиеничнее. Протер тряпочкой — и чисто.
— У тебя нет аллергии, — Марина повернулась к нему. Её лицо было пугающе спокойным, белым, как маска. — Ты всю жизнь жил с коврами и котами. Леша, это не гигиена. Это казарма. Она превратила нашу квартиру в казарму.
Алексей нахмурился, бросив полотенце на спинку переставленного дивана. Его благодушие начало испаряться, уступая место привычному раздражению сына, чью мать незаслуженно обижают.
— Опять ты за свое? — процедил он сквозь зубы. — Тебе человек добро делает, спину срывает, мебель двигает, чтобы у нас просторно было, светло! А ты стоишь и нос воротишь. «Казарма»… Да ты в жизни ничего тяжелее ложки не поднимала! Ты должна ей в ноги поклониться за то, что приходишь в чистый дом!
— В чей дом, Леша? — Марина сделала шаг к нему. — В чей? Это больше не наш дом. Здесь нет меня. Здесь есть только твоя мама и её представления о том, как правильно жить. Она стерла меня из этой квартиры, как пятно грязи. Выкинула мои вещи, переставила мебель, заменила мои запахи на хлорку.
— Она навела порядок! — рявкнул Алексей, сжимая кулаки. — Потому что ты не справляешься! Если бы ты была нормальной женой, маме не пришлось бы вмешиваться. Но ты же у нас «творческая натура», тебе бардак милее чистоты. Скажи спасибо, что она вообще возится с нами!
Марина смотрела на мужа, и последние капли сомнений испарялись. Перед ней стоял не партнер, не защитник, а надсмотрщик, делегированный своей матерью. Он не слышал её боли, он слышал только угрозу авторитету «святой женщины».
— Спасибо? — переспросила она тихо, а потом её голос зазвенел сталью. — За что спасибо? За то, что я чувствую себя здесь гостьей, которую терпят из жалости?
Она набрала в грудь воздуха и высказала то, что копилось месяцами, то, что разъедало их брак изнутри, как ржавчина:
— Твоя мать приходит в наш дом, когда нас нет, и перерывает каждый раз все шкафы, потому что ей не нравится, как я всё делаю! А ты говоришь ей спасибо за заботу?! Ты считаешь нормальным, что у нас нет ни сантиметра личного пространства?! Я не в музее живу и не в казарме!
Алексей попытался перебить её, открыл рот, чтобы выкрикнуть очередное оправдание, но Марина не дала ему вставить ни слова.
— Я молчала, когда она учила меня варить борщ. Я молчала, когда она перекладывала мои трусы по цветам. Но когда она начала выбрасывать мои вещи и решать, чем мне мыть лицо, — это конец, Леша. Это финиш.
— И что ты сделаешь? — Алексей усмехнулся, скрестив руки на груди. В его позе читалось превосходство хозяина положения. — Побежишь жаловаться подружкам? Или устроишь забастовку и перестанешь готовить? Так мама будет приносить еду, мне же лучше, вкуснее будет.
— Нет, — Марина покачала головой. — Я не буду бастовать. Я ухожу.
Алексей рассмеялся. Это был короткий, лающий смешок, полный недоверия.
— Куда ты пойдешь? К мамочке под крылышко, в их двушку на окраине? Да ты через три дня приползешь обратно, когда поймешь, что никто за тобой там убирать не будет. Кому ты нужна-то, с таким характером?
— Я переезжаю в новую квартиру, где не будет тебя и твоего надзора, — четко, разделяя каждое слово, произнесла Марина. — Мои родители позаботились, чтобы мне было куда съехать. Они, в отличие от твоей мамы, не лезли в нашу жизнь, они просто копили деньги. На случай, если их дочь окажется замужем за маменькиным сынком, у которого нет своего мнения. Ключи у меня в сумке. Договор оформлен на меня.
Улыбка сползла с лица Алексея, словно её стерли той самой тряпкой с хлоркой. Он моргнул, переваривая информацию. Его мозг, привыкший к тому, что Марина полностью зависит от их общего быта, дал сбой.
— Какая квартира? — тупо спросил он. — Ты что, за моей спиной…
— Да, — отрезала Марина. — За твоей спиной. Потому что с тобой нельзя ничего обсуждать. Ты бы тут же доложил маме, и она бы решила, что эта квартира нам не подходит или что её надо записать на тебя.
— Ты… ты предательница, — прошептал Алексей, и в его глазах появился настоящий страх. Не страх потерять любимую женщину, а страх потерять удобную, привычную жизнь, страх, что мама узнает о том, что он упустил жену. — Ты всё спланировала! Пока мы тут… старались для тебя…
— Вы старались для себя, — Марина развернулась и пошла к выходу из гостиной, туда, где в коридоре стояли их чемоданы для путешествий. — Ты хотел жить с мамой? Поздравляю, Леша. Твоя мечта сбылась. Теперь вы с ней будете жить долго и счастливо, в идеальной чистоте.
Она не стала ждать его ответа. Ей нужно было собрать остатки вещей — то немногое, что не успела «утилизировать» заботливая свекровь. Времени на сантименты не было. Воздух в этой квартире стал настолько спертым, что каждый вдох давался с трудом.
— Чемодан, между прочим, мы покупали с общей карты, — голос Алексея звучал не расстроенно, а склочно, с той самой интонацией мелочного торговца, который боится продешевить. Он стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Марина швыряет в раскрытое нутро пластикового короба остатки своих вещей. — Половина его стоимости — моя. Если забираешь, переведи мне три тысячи.
Марина даже не обернулась. Она действовала как автомат: чётко, быстро, без лишних движений. Ноутбук — в рюкзак. Зарядки, документы — во внешний карман. Остатки белья, которое чудом не попало под «ревизию», скрутить в валики и утрамбовать на дно. Она не плакала. Слёзы высохли где-то внутри, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту. Ей было не больно — ей было брезгливо. Словно она прикоснулась к чему-то липкому и гнилому, что притворялось её семьей.
— Я оставлю тебе три тысячи на тумбочке, — бросила она, застегивая молнию. Звук прозвучал как выстрел в тишине стерильной комнаты. — И за утюг, который я забираю, тоже вычту амортизацию и оставлю. Что ещё? Полотенца? Твоя мама их всё равно выкинет, они же не белые.
— Ты не ёрничай, — огрызнулся Алексей. Он отлип от косяка и прошел в комнату, пнув носком тапка упавший на пол носок Марины. — Ты сейчас ведёшь себя как эгоистка. Ты хоть на секунду подумала, каково будет маме? У неё давление, Марина! Она к нам с душой, с рассольником, с уборкой, а ты ей в лицо плюешь своим уходом. Как я ей объясню, что ты сбежала? Что я ей скажу?
Марина выпрямилась и посмотрела на мужа. В его глазах не было страха потери любимой женщины. Там был страх перед матерью. Страх маленького мальчика, который разбил вазу и не знает, как свалить вину на кошку.
— Скажешь правду, Леша, — усмехнулась она, берясь за ручку чемодана. — Скажешь, что я неблагодарная свинья, которая не оценила счастья жить в операционной. Скажешь, что я выбрала бардак и свободу. Она тебя поймет. Она тебя пожалеет. Вы сядете на кухне, поедите супа и обсудите, какая я дрянь. Вам же будет так хорошо вдвоем.
Она покатила чемодан в коридор. Колесики гулко грохотали по голому ламинату, лишенному ковров. Этот звук был похож на звук отъезжающего поезда.
— Подожди! — Алексей засеменил за ней, хватая её за рукав куртки. — А коммуналка? Мы платили за этот месяц пополам, но ты уезжаешь раньше. Ты должна мне за свет и воду пересчитать. И за продукты! В холодильнике лежит сыр и колбаса, которые ты покупала, но ты их не ешь, значит, они испортятся. Или забирай, или компенсируй!
Марина замерла у входной двери. Она смотрела на человека, с которым спала в одной постели три года, и не узнавала его. Неужели этот мелочный, трясущийся за копейку брюзга — тот самый парень, который когда-то дарил ей цветы и обещал носить на руках? Или он всегда был таким, просто она, ослепленная влюбленностью, не замечала этой гнили, пока его мать не расковыряла её наружу?
Она достала из кошелька пятитысячную купюру. Это были последние наличные. Скомкала её и швырнула ему в лицо. Бумажка ударилась о его грудь и медленно спланировала на идеально чистый пол, вымытый с хлоркой.
— Подавись, — тихо сказала Марина. — Здесь хватит и на чемодан, и на твой сыр, и на моральный ущерб твоей маме. Купи ей цветы. От меня. На могилу нашего брака.
Алексей наклонился, чтобы поднять деньги. Он не побрезговал. Он разгладил купюру, проверил её на свет и только потом спрятал в карман домашних брюк.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, глядя на неё снизу вверх злобным, крысиным взглядом. — Ты приползешь, когда у тебя в той квартире кран потечет или деньги закончатся. Но я тебя не пущу. Мама мне сразу говорила, что ты мне не пара. Она видела тебя насквозь. «Вульгарная, — говорила, — пустая». А я, дурак, защищал!
— Твоя мама была права, Леша, — Марина открыла дверь. В лицо ударил свежий воздух подъезда, пахнущий свободой и пылью, а не больничной стерильностью. — Я тебе не пара. Я — живой человек. А ты — просто мамина функция. Придаток к швабре.
— Вон пошла! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Вали в свою новую жизнь! Чтоб духу твоего здесь не было! И ключи оставь! Это моя квартира, моя крепость!
Марина сняла с кольца связку ключей и аккуратно положила их на тумбочку, рядом с тем местом, где раньше стояли её духи, выброшенные в мусоропровод.
— Прощай, Леша. Приятного аппетита. Доедай рассольник, пока не прокис.
Она вышла и захлопнула дверь. Тяжелый металлический щелчок отрезал её от прошлого. В квартире воцарилась идеальная, звенящая тишина.
Алексей остался один. Он стоял посреди сияющего чистотой коридора, сжимая в кармане пятитысячную купюру. Вокруг него был идеальный порядок: ни пылинки, ни лишней вещи, ни криво стоящей обуви. Всё было так, как хотела мама. Никакого визуального шума. Никаких раздражающих факторов. Никакой жены.
Он прошел на кухню, сел за стол перед остывшей банкой супа. Зачерпнул ложкой густую жижу, поднес ко рту, но есть почему-то не хотелось. Взгляд упал на пустой стул напротив, где еще час назад сидела Марина.
— Ничего, — громко сказал он в пустоту, чтобы заглушить звон в ушах. — Мама приедет завтра. Мы новые шторы выберем. Правильные.
Он достал телефон и набрал знакомый номер.
— Алло, мам? Ты не спишь? Да, она ушла… Да, устроила истерику, как ты и говорила… Ты была права, мам. Во всем права. Приезжай завтра пораньше, а? А то тут… слишком тихо…
