— Ты посмотри на это, Юль. Нет, ты просто глянь. Она специально так камеру выставила, чтобы ценник на бутылке шампанского в кадр попал? Или это у них там, у богатых, такая форма недержания пафоса? — Роман с силой ткнул пальцем в экран смартфона, едва не выбив его из собственной ладони.
Юлия стояла спиной к мужу, методично нарезая огурец для салата. Нож глухо ударялся о деревянную доску, и этот монотонный звук был единственным, что хоть как-то успокаивало её нервы в последние полчаса. Она чувствовала затылком тяжелый, липкий взгляд Романа, который уже третий вечер подряд проводил одну и ту же процедуру: открывал социальные сети её сестры и начинал захлебываться желчью.
— Ром, перестань, — спокойно сказала она, смахивая нарезанные кружочки в миску. — Катя в отпуске. Она имеет право фотографировать то, что ест и пьет. Это её личная страница.
— Личная страница? — Роман хмыкнул, и этот звук прозвучал как скрежет металла по стеклу. Он сидел за кухонным столом, широко расставив ноги в вытянутых на коленях трениках, и выглядел как человек, которого лично оскорбили всем мирозданием. — Это не страница, Юля, это витрина тщеславия. Вот смотри: «Закат сегодня особенно хорош». И геолокация. Мальдивы. А то мы без геолокации не поняли бы, что это не дача в Подмосковье. Песок белый, вода лазурная. А знаешь, что я вижу? Я вижу, как она смеется над нами. Над тобой, между прочим, в первую очередь.
Юлия отложила нож и вытерла руки полотенцем. Ей очень не хотелось оборачиваться, потому что она знала, что увидит: красное лицо мужа, на котором застыла маска обиженного ребенка, смешанная с агрессией взрослого неудачника. На столе перед ним стояла недопитая кружка чая, покрывшаяся темной пленкой, и тарелка с крошками от печенья. Весь этот натюрморт на фоне пожелтевших обоев кухни выглядел особенно убого по сравнению с теми яркими, сочными картинками, которые сейчас светились на экране его телефона.
— Катя ни над кем не смеется, — Юлия все-таки повернулась, опираясь поясницей о столешницу. — Она просто отдыхает. Она работала без выходных два года, запускала этот проект с кофейнями, ночами не спала. Она заслужила этот песок и этот закат. Почему тебя это так задевает?
— Потому что это несправедливо! — Роман хлопнул ладонью по столу так, что чайная ложка в кружке звякнула. — Заслужила? А я что, не заслужил? Я что, на работе баклуши бью? Я каждый день встаю в шесть утра, тащусь через весь город в промзону, дышу там пылью, выслушиваю бредни начальника. И что я имею? Ипотеку на двадцать лет и дергающийся глаз? А твоя Катенька просто удачно вложилась, нашла нужных людей, повертела хвостом где надо — и вуаля! Теперь она учит нас жизни, попивая «Кристалл» на острове.
Он снова уткнулся в телефон, пролистывая фотографии с такой яростью, будто хотел стереть изображение пальцем.
— Вот, глянь сюда, — он развернул экран к жене. — Вилла на воде. Ты хоть представляешь, сколько стоит ночь в таком сарае? Я гуглил, Юля. Я специально зашел и посмотрел. Одна ночь там стоит больше, чем я зарабатываю за два месяца. Два месяца моей жизни, моего здоровья, моих нервов равны тому, чтобы твоя сестра один раз переночевала под шум прибоя. Тебя это не унижает?
— Меня — нет, — твердо ответила Юлия, хотя внутри у неё всё сжалось от неприятного холодка. — Я рада за неё. У неё своя жизнь, у нас своя. Мы не голодаем, у нас есть квартира, машина. Зачем ты вообще считаешь чужие деньги? Это же путь в никуда.
— Чужие? — Роман прищурился, и в его глазах блеснул недобрый огонек. — Они не чужие, Юля. Мы семья. Семья — это сообщающиеся сосуды. Если в одном сосуде переизбыток, а в другом засуха, значит, система работает неправильно. Значит, где-то засор. И этот засор — в её совести. Она там жирует, пока мы тут… существуем.
Он резко встал из-за стола и прошел в коридор. Юлия слышала, как он гремит обувью, что-то бормоча себе под нос. Через минуту он вернулся, держа в руках свой зимний ботинок. Кожа на носке была сбита, а подошва у каблука чуть отошла, образуя щербатую ухмылку.
— Смотри, — он сунул ботинок ей под нос, так близко, что Юлия почувствовала запах гуталина и сырости. — Видишь это? Я хожу в них третий сезон. Третий, мать его, сезон! Вчера на остановке я почувствовал, как у меня мокнет носок. Знаешь, какое это чувство? Когда ты стоишь на ветру, ждешь этот проклятый автобус, а у тебя ледяная жижа хлюпает под пальцами. А в это самое время твоя драгоценная сестричка погружает свои ухоженные пяточки в теплый, бархатный песочек Индийского океана.
Он швырнул ботинок на пол кухни. Грохот получился неестественно громким в тишине вечера.
— Это нормально, по-твоему? — продолжал наступать Роман. Он не кричал, но говорил тем давящим, вибрирующим тоном, от которого хотелось спрятаться в шкаф. — Я, здоровый мужик, глава семьи, хожу в дырявой обуви, потому что нам надо платить коммуналку и откладывать на летнюю резину. А она спускает сотни тысяч на воздух! На эмоции! На фоточки для соцсетей!
— Ром, ты передергиваешь, — Юлия старалась говорить ровно, не давая его истерике захлестнуть и её. — Мы планировали купить тебе новые ботинки с аванса. Ты сам сказал, что эти еще доходят до конца зимы. Зачем ты сейчас устраиваешь этот спектакль?
— Спектакль? — Роман горько усмехнулся, снова усаживаясь на стул и подтягивая к себе телефон. — Спектакль, дорогая моя, это то, что устраивала Катя перед отлетом. Помнишь, как она сидела здесь, на этом самом месте, неделю назад? Вся такая воздушная, пахнущая дорогими духами. «Ой, ребята, я так устала, мне нужна перезагрузка». Перезагрузка! Да она выглядела лучше, чем мы с тобой вместе взятые в день свадьбы. Сидела и улыбалась этой своей снисходительной улыбочкой.
Юлия прекрасно помнила тот вечер. Катя заехала к ним перед аэропортом, привезла пакет с деликатесами, бутылку вина, подарки племянникам. Она была веселой, немного возбужденной предстоящим путешествием. Роман тогда вел себя совершенно иначе.
— Ты, кстати, в тот вечер был сама любезность, — напомнила Юлия, глядя мужу прямо в глаза. — Ты бегал вокруг неё, подливал чай, расспрашивал про отель. Ты сам, лично, просил её привезти тебе виски. Два литра, если я не ошибаюсь. «Блэк Лейбл» или что-то в этом духе. Ты говорил: «Катюха, ну ты же знаешь, я ценитель, привези, буду благодарен». Ты шутил, рассказывал анекдоты. Куда делся тот Роман? Или тот Роман появляется только тогда, когда ему что-то нужно?
Роман на секунду замер. Его лицо потемнело, скулы напряглись. Упоминание о его просьбе явно ударило по больному месту, но вместо того, чтобы смутиться, он перешел в контратаку.
— Я вел себя как дипломат, — процедил он сквозь зубы. — Я пытался сохранить нормальные отношения в семье. Я не хотел портить ей настроение перед дорогой, хотя мне уже тогда было тошно смотреть на её довольную физиономию. И да, я попросил виски. А что в этом такого? Это проверка, Юля. Проверка на вшивость. Если она там тратит миллионы на всякую ерунду, то привезти родственнику пару бутылок хорошего алкоголя для неё — это капля в море. Это даже не расходы, это статистическая погрешность.
Он снова взял телефон, открыл очередное фото Кати, где она позировала в соломенной шляпе на фоне бирюзовой воды.
— Но знаешь, что меня бесит больше всего? — голос Романа стал тихим и вкрадчивым, отчего звучал еще более зловеще. — Не деньги. Черт с ними, с деньгами. Меня бесит её отношение. Она ведь даже не предложила нам помочь. Она знает, что мы тянем ипотеку. Она знает, что у меня проблемы с машиной. Она видела, как мы живем. Но она предпочла спустить все на этот… этот пир во время чумы. Она эгоистка, Юля. Законченная, махровая эгоистка. И ты, потакая ей, становишься такой же.
Юлия чувствовала, как внутри нарастает глухое раздражение. Ей было стыдно за мужа, стыдно за этот разговор, стыдно за его дырявый ботинок, который лежал посреди кухни как символ его жизненной философии.
— Она предлагала нам деньги, Рома, — тихо сказала Юлия. — Полгода назад. Когда ты разбил бампер. Ты тогда встал в позу, начал кричать, что ты не попрошайка и сам решишь свои проблемы. Ты гордо отказался. А теперь ты обвиняешь её в том, что она не помогает? Где логика?
— Тогда была другая ситуация! — отмахнулся Роман, словно от назойливой мухи. — Тогда это была подачка. «На тебе, убогий, почини свое корыто». Я мужчина, я не мог такое принять. А сейчас… сейчас ситуация изменилась. Я вижу масштаб её трат. Я вижу, как легко ей достаются эти деньги. И я понимаю, что моя гордость была ошибкой. Но не потому, что я был неправ, а потому что с такими людьми, как твоя сестра, нельзя играть в благородство. С волками жить — по-волчьи выть. Надо брать всё, что дают, и требовать еще. Потому что они нам должны. По факту родства должны.
Он поднял на жену глаза, полные холодной, расчетливой мути.
— И ты, кстати, тоже хороша. Стоишь тут, салатики режешь, пока твоя родная кровь жирует. Тебе самой не противно? Ты же старшая. Ты её в школу водила. А теперь она тебя переплюнула по всем статьям. У неё бизнес, Мальдивы, шмотки, а у тебя — я, кухня и вид на панельную пятиэтажку. Неужели тебя не гложет? Неужели ты не хочешь хоть кусочек того пирога, который она жрет в одну харю?
Юлия молчала, глядя на мужа. Она вдруг отчетливо увидела в нем не партнера, с которым прожила пять лет, а чужого, глубоко несчастного и озлобленного человека. Человека, который измеряет счастье не тем, что у него есть, а тем, чего нет у других.
— Мне ничего от неё не нужно, кроме того, чтобы она была счастлива, — произнесла Юлия, чувствуя, как слова застревают в горле. — А вот тебе, похоже, нужно от неё гораздо больше, чем просто бутылка виски из дьюти-фри.
— О да, — Роман криво усмехнулся, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Мне нужно восстановление баланса, Юля. Исторической справедливости, если хочешь. И мы сейчас этим займемся. Прямо сейчас.
Он кивнул на её телефон, лежащий на подоконнике.
— Бери трубку. Звони ей.
— Звонить? Прямо сейчас? Рома, ты в своем уме? У них там почти полночь, — Юлия смотрела на телефон, лежащий на подоконнике, как на взрывное устройство.
— Самое время, — Роман ни на миллиметр не сдвинулся со стула, только пальцы его правой руки нервно отбивали дробь по пластиковой поверхности стола, покрытого дешевой клеенкой с выцветшими подсолнухами. — Она там наверняка сидит на веранде, потягивает коктейль и страдает от скуки. Вот ты её и развлечешь. Скажешь, что у нас форс-мажор. Трубу прорвало, или коллекторы звонят, или у меня зуб воспалился так, что нужна срочная имплантация. Придумай что-нибудь. Ты же женщина, у вас фантазия в крови. Не мне тебя учить, как давить на жалость.
— Я не буду ей врать, и я не буду просить у неё деньги, — Юлия отвернулась к раковине, взяла губку и начала методично, с нажимом оттирать невидимое пятно на столешнице. — Тем более придумывать какие-то нелепые отговорки про зубы и коллекторов. Это низко. Мы не на паперти стоим.
— Низко — это ходить в дырявых ботинках при живой и богатой родственнице, — Роман чуть наклонился вперед, его голос приобрел вкрадчивые, почти лекторские интонации, словно он объяснял неразумному ребенку таблицу умножения. — Ты не понимаешь базовых вещей, Юля. Ты мыслишь категориями бедняков. Твое сознание застряло в рамках зарплатной ведомости. А богатые так не мыслят. Они берут то, что им нужно, не спрашивая разрешения. Твоя сестра тоже брала, когда ей было выгодно. Она использует людей, систему, обстоятельства.
— Что она у тебя брала? — Юлия бросила губку и резко развернулась. Вода с её рук капала на протертый линолеум, но она не обращала на это внимания. — Что она вообще у кого брала? Она свой первый кредит на кофейню выплачивала три года, питаясь одной гречкой и дешевыми макаронами. Ты тогда сидел на этом самом месте, смеялся над ней, говорил, что она прогорит через месяц. А теперь ты хочешь присосаться к её успеху?
— Кредит! Ха! — Роман откинулся назад и пренебрежительно махнул рукой, едва не задев пустую сахарницу. — Да это всё сказки для налоговой и для таких наивных дурочек, как ты. Никто не строит успешный бизнес на одной гречке и энтузиазме. Ей просто повезло. Оказалась в нужное время в нужном месте, нашла правильного спонсора, улыбнулась кому надо. Это легкие деньги, Юль. Они не пахнут потом, заводской гарью или стрессом. Они делаются из воздуха. Из красивых картинок в интернете, из наценок на обычный стаканчик кофе в триста процентов. Для неё перевести нам двести или триста тысяч — это как для меня купить проездной на метро. Она этого даже не заметит на балансе своей платиновой карты.
— Триста тысяч? — Юлия почувствовала, как внутри всё начинает сжиматься от брезгливости, словно она случайно прикоснулась к чему-то склизкому. — Ты серьезно требуешь, чтобы я выклянчила у родной сестры триста тысяч? На что? На какие цели?
— На жизнь! — Роман развел руками, демонстрируя масштабы своих потребностей. — Закроем ту кредитку, на которую мы покупали холодильник два года назад и по которой до сих пор платим проценты. Купим мне нормальную зимнюю одежду, а не этот синтетический ширпотреб с рынка, в котором я потею в метро и мерзну на улице. Съездим на выходные за город, снимем нормальный номер, поедим как белые люди. Мы тоже имеем право на нормальное существование. Ты звонишь ей, говоришь, что берешь в долг до конца года. Естественно, отдавать мы ничего не будем.
— Почему это не будем? — Юлия смотрела на мужа, и с каждой секундой его черты казались ей всё более чужими и отталкивающими.
— Потому что это плата за социальную справедливость, — Роман произнес это с абсолютно серьезным, даже торжественным лицом, без тени иронии. — Ты думаешь, для чего нужны родственники? Чтобы лайки друг другу ставить в этих дурацких соцсетях и присылать открытки на Новый год? Родственные узы, Юля, — это инструмент для перераспределения ресурсов. Это естественная страховочная сетка. Если один член стаи вырвался вперед и нашел крупную добычу, он обязан поделиться с остальными. Иначе он предатель стаи. Она там кайфует, пока мы здесь считаем копейки до зарплаты и выкраиваем на коммуналку. Это аморально с её стороны. И мы просто поможем ей очистить карму, избавив от лишнего груза на банковском счете.
Юлия прислонилась спиной к кухонному гарнитуру. Слова мужа текли ровным, липким потоком, заполняя пространство маленькой кухни, проникая в каждую щель, оседая на мебели грязным налетом. В его монологе не было привычной кухонной истерики. Была только ледяная, расчетливая жадность, возведенная в ранг высшей жизненной философии. Он действительно верил в то, что говорил. Он искренне считал себя ущемленным, а Катю — должницей просто по факту её финансового благополучия.
— Рома, послушай себя, — Юлия попыталась найти хоть каплю здравого смысла в его отравленных рассуждениях. — Ты рассуждаешь как паразит. Как клещ, который сидит на травинке и ждет, пока мимо пройдет кто-то большой и теплый, чтобы впиться и пить кровь. Катя пахала сутками. Я помню, как она спала по четыре часа на складе на раскладушке, как сама таскала коробки с сиропами и зерном, когда грузчик запил и не вышел на смену. Она заработала всё это своими руками и своим здоровьем.
— Грузчиком она работала! Не смеши мои подковы! — Роман пренебрежительно скривил губы, обнажив неровные зубы. — Два раза легкую картонную коробку подняла для вида, а теперь из неё великомученицу лепят. Я каждый день тяжести таскаю, когда фура приходит с оборудованием. Где мои Мальдивы? Где моя личная вилла с бассейном? Мой труд, значит, ничего не стоит? А её кофеёк — это прям золото высшей пробы, за которое нужно ноги целовать?
— Твой труд стоит ровно столько, сколько за него готовы платить на рынке, — сухо, без эмоций ответила Юлия. — Ты сам выбрал эту работу. Тебя никто не заставлял там сидеть десять лет подряд без повышения. Тебе предлагали пойти на вечерние курсы, получить новую специальность, попробовать себя в логистике. Ты отказался. Сказал, что это всё лохотрон и пустая трата времени.
— О, пошли типичные женские упреки! — Роман издевательски захлопал в ладоши. Звук получился глухим и раздражающим. — Жена-мотиватор проснулась. Давай, расскажи мне про расширение горизонтов. Расскажи, как я должен выйти из себя, заняться саморазвитием и стать миллионером к пятнице. Только вот в реальности, дорогая моя жена, пробиваются не самые умные и трудолюбивые, а самые наглые и беспринципные. Такие, как твоя сестра. И если она уже там, на вершине пищевой цепи, то её прямая обязанность — сбросить нам веревку. Или хотя бы приличный мешок с деньгами.
Он резко встал из-за стола, подошел к подоконнику и быстрым движением взял телефон Юлии. Экран загорелся, осветив его напряженное, покрытое легкой испариной лицо.
— Разблокируй, — он протянул ей аппарат на вытянутой руке. — Давай. Один звонок. Пять минут позора, и мы закроем все финансовые дыры. Я даже подскажу тебе, что говорить, чтобы звучало убедительно. Скажи, что мне урезали премию из-за кризиса, что банк грозит штрафами и судами. Она сейчас там расслабленная, разомлевшая от тропического солнца и алкоголя. Она даже вникать в детали не будет. Просто скинет нужную сумму, чтобы от неё отстали и дали дальше наслаждаться жизнью.
Юлия смотрела на протянутый телефон, затем перевела взгляд на руку мужа. На его короткие, неровно обстриженные ногти, на въевшуюся в микротрещины кожи машинную смазку, которую он так и не научился нормально оттирать.
— Убери телефон, Рома. Я никому звонить не буду. И уж тем более я не собираюсь выдумывать омерзительные небылицы про долги и коллекторов, чтобы выклянчить деньги, которые ты спустишь на свои прихоти, — Юлия даже не пошевелилась, чтобы взять предложенный аппарат. Она смотрела прямо в лицо мужа, и в ее взгляде не было ни страха, ни привычной усталой покорности.
— Ах, не будешь? Гордая нашлась? — Роман с раздражением бросил смартфон обратно на подоконник. Пластиковый корпус глухо стукнулся о поверхность. — Да какая ты гордая, Юля? Ты просто трусливая, закомплексованная амеба. Бесхребетная моль, которая боится собственной тени и слова поперек сказать своей распрекрасной сестренке. Ты всю жизнь проглатываешь объедки с ее стола. Она всегда была первой, а ты — удобным фоном. И сейчас ты продолжаешь быть этим фоном. Я предлагаю тебе взять то, что принадлежит нам по праву, а ты строишь из себя оскорбленную невинность.
Он начал мерить шагами тесное пространство кухни. Три шага от холодильника до окна, резкий разворот, три шага обратно. Его старые домашние тапки шаркали по протертому линолеуму, издавая противный, шаркающий звук. С каждым словом его голос становился все более едким, пропитанным неприкрытой злобой. Он больше не пытался играть в рационального добытчика, которому просто нужны новые ботинки. Из него полезла настоящая, густая, черная грязь.
— Ты всерьез веришь в эту чушь про успешный бизнес? Про ночи на раскладушке среди мешков с кофе? — Роман остановился напротив жены и презрительно скривился. — Какая же ты непроходимая дура. Такие деньги, дорогая моя, не делаются на продаже капучино студентам. Честный бизнес в нашей стране приносит только геморрой и проверки пожарной инспекции. А твоя Катенька за два года открыла пять точек в центре города и улетела жарить свою задницу на экватор. Это не энтузиазм, Юля. Это грамотно раздвинутые ноги.
Юлия почувствовала, как к горлу подкатывает физическая тошнота. Она ожидала от Романа жадности, ожидала мелочности, но такого откровенного, грязного обесценивания родного человека она представить не могла.
— Закрой свой рот, — жестко произнесла она. — Ты не имеешь права говорить о ней в таком тоне. Ты понятия не имеешь, через что она прошла.
— Я имею полное право называть вещи своими именами! — Роман с силой оперся руками о край кухонного стола, нависая над пространством. Глаза его лихорадочно блестели. — У нее спонсоры, Юля! Богатые, старые, пузатые инвесторы, которые вкладывают деньги не в ее бизнес-планы, а в ее упругое тело. Она обычная элитная эскортница с прикрытием в виде кофеен. Ты думаешь, она там на Мальдивах одна закаты фотографирует? Да там сейчас какой-нибудь лысеющий папик оплачивает этот праздник жизни. Она там обслуживает нужных людей на шелковых простынях, отрабатывает каждую копейку, вложенную в ее так называемый успех. Сначала она прыгала по чужим койкам, чтобы получить кредиты, а теперь ездит по курортам, чтобы удержать этих спонсоров на крючке.
Он говорил это с таким упоением, с таким мерзким сладострастием, словно сам стоял со свечкой и наблюдал за выдуманными им же сценами. Он смаковал каждое грязное слово, пытаясь измазать в этой грязи не только отсутствующую Катю, но и стоящую перед ним Юлию.
— И знаешь, что самое смешное? — Роман криво усмехнулся, глядя на побледневшую жену. — Если она торгует собой оптом, то могла бы хоть родственникам процент отстегнуть за молчание. Но она же жадная дрянь. Она лучше спустит полмиллиона на коктейли у бассейна и аренду яхты, чем переведет копейки родной сестре. Она криминал, Юля. Обычная грязь в красивой обертке. А ты стоишь тут и защищаешь эту шлюху, вместо того чтобы стрясти с нее наши законные деньги.
Юлия больше не могла находиться с ним в одном помещении. Воздух на кухне казался отравленным, пропитанным его ядовитым дыханием. Она молча вытерла руки полотенцем, бросила его на край раковины и сделала шаг в сторону коридора, намереваясь уйти в комнату. Разговаривать с этим человеком было не о чем.
Но Роман не собирался ее отпускать. Он резко шагнул наперерез, загородив собой узкий дверной проем. Его плечи заняли всё пространство между косяками.
— Пусти, — ровно сказала Юлия, не поднимая на него глаз.
— Куда ты собралась? Мы не закончили, — Роман не сдвинулся ни на миллиметр. Он стоял плотно, как бетонная стена, источая запах несвежей одежды и застарелой агрессии. — Я не разрешал тебе уходить. Ты выслушаешь меня до конца, потому что я говорю правду, от которой ты постоянно прячешься.
Он наклонился к ней, сокращая дистанцию до пугающего минимума. Юля физически ощутила исходящий от него липкий жар, смешанный с кисловатым запахом заваренного чая и несвежей домашней одежды. В его расширенных зрачках не было ни капли любви, ни тени уважения или хотя бы банального сострадания — только бешеное, фанатичное желание подмять её под себя, заставить играть по его уродливым правилам и признать его гнилую правоту.
— Ты никуда не пойдешь, — прошипел он, впиваясь тяжелым взглядом в её побледневшее лицо. — Ты будешь стоять здесь. И ты дослушаешь правду до конца. Потому что кто-то должен выбить из твоей головы эту романтическую дурь и заставить смотреть на мир реальными глазами.
Юлия попыталась сделать шаг в сторону, чтобы обогнуть его, но Роман тут же сместился, словно тяжелый бетонный блок, перекрывая ей узкий путь в коридор. Это уже не было просто кухонной ссорой на повышенных тонах, к которым она, к своему стыду, начала привыкать за последний год. Это было моральное, а теперь еще и физическое подавление. Нападение человека, который загнал сам себя в угол своей же никчемностью и теперь отчаянно искал виноватых.
— Дай мне пройти, Рома, — повторила она, стараясь дышать ровно, хотя сердце колотилось где-то в районе горла, мешая глотать сухой воздух. — Я сказала всё, что хотела. Мне противно тебя слушать. Мне физически противно находиться с тобой в одной комнате после того, что ты наговорил о моей родной сестре.
— Противно ей! Вы только посмотрите на эту оскорбленную графиню! — Роман истерично, лающим звуком рассмеялся, но смех оборвался так же резко, как и начался. Лицо его снова исказила гримаса чистой, неконтролируемой ярости. — А жить на мою зарплату тебе не противно? Жрать то, что я покупаю в дом, не противно? Пользоваться тем, что я, надрывая спину, приношу в эту конуру? Ты думаешь, ты лучше меня? Ты такая же неудачница, Юля! Мы с тобой в одной лодке, которая идет ко дну, пока твоя шлюховатая сестричка пьет элитное шампанское на палубе круизного лайнера! И я не позволю тебе строить из себя святую невинность!
Он тяжело дышал, раздувая ноздри, как загнанная лошадь. Юля молчала, глядя на него в упор. Она вдруг поняла, что больше не боится его криков. Раньше этот громкий, давящий тон заставлял её сжиматься, извиняться, пытаться сгладить углы, лишь бы в доме снова воцарилась иллюзия мира. Но сейчас её молчание было иным — оно было лишено привычной женской покорности, оно было до краев наполнено ледяным презрением. И Роман, как животное, инстинктивно почувствовал эту перемену. Это взбесило его еще больше.
— Что ты молчишь?! — рявкнул он, не выдержав её холодного, пронзительного взгляда. Ему казалось, что она смотрит на него не как на мужа, не как на главу семьи, а как на какое-то мерзкое насекомое, копошащееся в грязи, которое хочется поскорее стряхнуть с обуви. — Сказать нечего? Крыть нечем, потому что понимаешь, что я прав?!
Юлия демонстративно отвернула голову, глядя в стену мимо его плеча. Обои там немного отошли от стыка, образуя желтоватую щель. Эта мелкая бытовая деталь вдруг показалась ей невероятно важной, гораздо важнее, чем беснующееся существо перед ней. Она словно отключилась от его слов, выстраивая внутри себя невидимый, но прочный барьер, о который разбивались волны его ненависти.
Это едва заметное движение — её отстраненный взгляд мимо него — стало для Романа последней каплей. Ему нужно было её безраздельное внимание. Ему нужен был её страх, её слезы, её полное, безоговорочное подчинение его воле. Он не мог вынести того, что она смеет его игнорировать. Он резко вскинул руки, словно собираясь схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы выбить эту пугающую холодность. Юлия инстинктивно напряглась, но не сделала ни шагу назад.
Тогда Роман с силой ударил ладонями — одной по дверному косяку, другой по стене, намертво блокируя выход своим телом.
— Ты слушаешь меня? Я сказал, ты будешь слушать! — Роман навис над ней, упираясь одной рукой в дверной косяк, а другой — в стену, создавая импровизированную тюремную камеру в проходе их собственной кухни. Его лицо, красное, лоснящееся от возбуждения и выпитого чая, было пугающе близко. Юлии казалось, она может пересчитать все расширенные поры на его носу. — Я пытаюсь спасти нашу семью от морального разложения, а ты воротишь нос! Ты должна понять: мы с тобой — люди одного круга, а она — выскочка, которая забыла свои корни. И пока мы не поставим её на место, пока не заставим платить по счетам совести, мы так и будем гнить в этом болоте!
Юлия смотрела на него и вдруг почувствовала странную, ледяную ясность. Весь страх, всё напряжение, копившееся годами, испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту и брезгливость. Она видела перед собой не мужа, не партнера, не мужчину, с которым делила постель и быт. Перед ней стояло существо, сотканное из комплексов, черной зависти и патологической лени. Существо, которое готово оправдать любую подлость высокими словами о справедливости.
— Отойди, — тихо сказала она. Её голос не дрожал. В нем звучал металл, которого Роман никогда раньше не слышал.
— Не отойду! — рявкнул он, брызгая слюной. Капля попала Юлии на щеку, но она даже не поморщилась, словно это была не слюна, а кислота, которая наконец-то разъела пелену на глазах. — Ты ведешь себя как дура! Я говорю дело! Позвони ей, скажи, что мне нужны деньги на лечение! Скажи, что у меня подозрение на онкологию! Это сработает безотказно! Она испугается и пришлет всё, что есть на карте. А потом скажем, что диагноз не подтвердился. В чем проблема? Это просто маленькая хитрость ради нашего благополучия!
— Ради твоего благополучия, Рома, — Юлия медленно подняла руку и с силой оттолкнула его плечо. Он не ожидал сопротивления и по инерции отшатнулся, освобождая проход. — Ради того, чтобы ты мог купить себе новые игрушки и чувствовать себя победителем за чужой счет. Ты ведь даже не понимаешь, насколько ты жалок в этот момент.
Она прошла мимо него в коридор, но не побежала прятаться в спальню, как делала раньше во время ссор. Она остановилась посреди узкого пространства, освещенного тусклой лампочкой, и развернулась к мужу. Роман вывалился из кухни следом, тяжело дыша, словно загнанный зверь, у которого отбирают добычу.
— Жалок? Я?! — взревел он, хватая ртом воздух. — Я единственный в этом доме, кто думает о выживании! Я единственный, кто видит мир таким, какой он есть! А ты живешь в розовых очках! Твоя сестра — воровка! Она украла у жизни удачу, которая предназначалась нам!
— Замолчи! — Юлия повысила голос, перекрывая его истеричный крик. Это было настолько неожиданно, что Роман поперхнулся собственными словами и замер.
— Ты просил мою сестру привезти тебе виски из дьюти-фри и желал ей мягкой посадки, а теперь брызжешь слюной, что она спала с кем-то за эту поездку на Мальдивы, пока мы сидим в городе! Ты ненавидишь её за успех, но не гнушаешься пить её подарки! Я не хочу жить с завистливым неудачником! Развод! — кричала жена на мужа, и каждое слово падало в душном коридоре как тяжелый камень, разбивая остатки их совместной жизни.
Роман стоял, приоткрыв рот. Слово «развод» повисло в воздухе, вибрируя и отражаясь от стен с ободранными обоями. Он моргнул, словно не веря своим ушам, а затем его лицо исказила уродливая, кривая усмешка.
— Развод? — переспросил он, делая шаг вперед. Его тон сменился с агрессивного на издевательски-снисходительный. — Ты сейчас серьезно? Из-за чего? Из-за того, что я сказал правду про твою гулящую сестрицу? Юля, не смеши меня. Куда ты пойдешь? Кому ты нужна? Ты же без меня пропадешь через неделю. Кто будет чинить краны? Кто будет решать вопросы с управляющей компанией? Ты же бытовой инвалид!
— Это моя квартира, Рома, — ледяным тоном напомнила Юлия. — Квартира, которую мне оставила бабушка. Ты здесь только прописан временно. И решать вопросы с кранами я буду, вызывая мастера за деньги. Те самые деньги, которые я не буду тратить на твое пиво, сигареты и бесконечные долги по кредиткам.
— Ах, вот как мы заговорили! — Роман всплеснул руками, картинно закатывая глаза. — Квартирой она меня попрекает! Я в этот клоповник вложил пять лет своей жизни! Я обои клеил! Я полку в ванной прибил! И теперь меня выгоняют на улицу, как собаку, только потому, что у её величества испортилось настроение? Ты не посмеешь. Ты просто истеришь. Завтра успокоишься, приползешь прощения просить.
— Я не успокоюсь, — Юлия смотрела на него с абсолютным спокойствием, которое пугало Романа больше, чем крики. — Я только сейчас поняла, с кем я жила. Ты ведь не просто завидуешь Кате. Ты ненавидишь всех, кто хоть чего-то добился. Ты ненавидишь моего начальника, потому что у него новая машина. Ты ненавидишь соседей, потому что они сделали ремонт. Ты ненавидишь даже случайных прохожих в хорошей одежде. Твоя зависть — это болезнь, Рома. Это раковая опухоль, которая сожрала в тебе всё человеческое. И я не хочу заразиться. Я не хочу стать такой же злобной, вечно ноющей теткой, которая считает чужие деньги и проклинает чужое счастье.
— Да я о тебе заботился! — заорал Роман, снова срываясь на визг. Он ударил кулаком по стене, сбивая костяшки, но боли, казалось, не почувствовал. — Я пытался открыть тебе глаза! Тебя все используют! Сестра на тебе ездит, на работе на тебе ездят! Только я один тебя защищал! Только я говорил тебе правду, какая бы горькая она ни была! А ты предаешь меня ради красивых картинок в соцсетях! Ты предательница, Юля! Такая же шлюха, как и твоя сестра, только дешевая!
Юлия даже не моргнула. Оскорбления больше не достигали цели. Они пролетали мимо, как грязные брызги из-под колес — неприятно, но не смертельно. Она видела перед собой слабого, ничтожного человека, который пытается уцепиться за власть, ускользающую из его рук.
— Собирай вещи, — коротко бросила она.
— Что? — Роман опешил.
— Собирай свои вещи. Прямо сейчас. Ботинки свои дырявые не забудь. И тот виски, который Катя привезла в прошлый раз, тоже забирай. Допей его за здоровье «эскортницы», которая его купила. Мне от тебя ничего не нужно. Просто исчезни из моей жизни.
— Ты не имеешь права! — Роман побагровел. — Ночь на дворе! Куда я пойду?!
— Мне все равно, — Юлия развернулась и пошла в спальню. — У тебя есть мама, есть друзья, которым ты любишь жаловаться на жизнь за бутылкой. Иди к ним. Расскажи, какая я стерва. Поплачься, что тебя выгнали ни за что. Они тебя пожалеют. А я устала.
Она вошла в комнату и достала из шкафа большую спортивную сумку, с которой Роман иногда ходил в зал — в те редкие месяцы, когда решал «начать новую жизнь». Она швырнула сумку в коридор, прямо под ноги мужу.
— У тебя час, — сказала она и захлопнула дверь спальни перед его носом. Щелкнул замок.
В коридоре повисла тишина. Тяжелая, ватная, наполненная запахом пыли и старого линолеума. Роман стоял, глядя на закрытую дверь, и его руки мелко дрожали. Он не верил. Он не мог поверить, что его привычный, удобный мир, где он был царем и судьей, рухнул за один вечер из-за каких-то фотографий с Мальдив.
Он пнул сумку ногой.
— Сука! — прорычал он, обращаясь к двери. — Ты пожалеешь! Ты приползешь ко мне на коленях, когда поймешь, что ты никому не нужна! Ты сдохнешь в одиночестве в этой бетонной коробке!
Ответа не последовало. За дверью было тихо. Юлия не плакала, не звонила подругам, не заламывала руки. Она сидела на краю кровати, глядя на свои руки, и чувствовала, как внутри расправляется тугая пружина, сжатая годами. Ей было не больно. Ей было легко.
Роман еще несколько минут постоял в коридоре, выкрикивая проклятия, но, не получая подпитки в виде ответной реакции, начал сдуваться. Его гнев сменился паникой, а затем — привычной, липкой злобой на весь мир. Он схватил сумку и начал метаться по квартире, сгребая свои вещи. Он швырял в сумку джинсы, футболки, зарядки, намеренно громко хлопая дверцами шкафов, надеясь, что Юлия выйдет. Что она испугается его ухода.
Но дверь спальни оставалась закрытой.
Через сорок минут входная дверь хлопнула. Роман ушел, напоследок с силой пнув косяк и оставив на полу грязный след от того самого стоптанного ботинка.
Юлия услышала звук захлопнувшейся двери и глубоко выдохнула. Она встала, подошла к окну и раздвинула шторы. На улице была темнота, разбавленная желтым светом фонарей. Где-то там, внизу, сейчас шел человек, который пять лет тянул ее на дно. Человек, который убедил её, что она ничего не стоит.
Она взяла телефон. На экране светилось уведомление из одной из соцсетей: новое фото от Кати. На снимке были две чашки кофе на столике у океана и подпись: «Доброе утро! Жизнь прекрасна, когда рядом те, кого любишь».
Юлия впервые за вечер улыбнулась. Не сестре, не Мальдивам, а себе. Она нажала на значок «лайк» и положила телефон на тумбочку. Завтра будет тяжелый день. Нужно менять замки, подавать заявление, слушать сплетни родственников. Но это будет завтра. А сегодня в её квартире впервые за долгое время стало удивительно чисто. И воздух, казалось, стал совсем другим — без примеси чужой, отравляющей зависти…
