— Стой там, где стоишь. Не смей проходить в комнату в этой рубашке. Она провоняла её духами насквозь. Мне дурно от одной мысли, что этот запах останется на нашей мебели.
Павел замер с поднятой ногой, так и не стянув левый ботинок. Он тяжело вздохнул, закатил глаза к потолку, всем своим видом показывая, как невыносимо устал от женских капризов после «тяжелого» вечера. В тусклом свете прихожей его лицо, раскрасневшееся от маминой наливки и сытного ужина, выглядело по-детски обиженным и одновременно наглым.
— Катя, ну не начинай, а? — протянул он, все-таки сбрасывая обувь и пытаясь протиснуться мимо жены к вешалке. — Мы только вошли. Дай хоть пиджак снять. Какой запах? Это просто парфюм, Лариса всегда любила сладкие ароматы. Она просто поздравила нас, обняла по-дружески. Не будь параноиком.
Екатерина не сдвинулась с места ни на сантиметр. Она стояла в дверном проеме, ведущем в коридор, скрестив руки на груди. Её вечернее платье, которое она выбирала две недели специально для этого дня, теперь казалось нелепым карнавальным костюмом. Весь этот праздник был фарсом, и сейчас, в тишине их квартиры, этот фарс превращался в холодную, липкую реальность.
— По-дружески? — переспросила она. Голос звучал ровно, сухо, будто она зачитывала сводку происшествий, а не выясняла отношения с мужем. — По-дружески она висела на тебе полвечера, поправляя тебе галстук, пока я сидела напротив как бедная родственница? Паша, ты идиот или притворяешься?
— Я просто старался быть вежливым! — Павел наконец повесил куртку, дернув плечиком так, что вешалка жалобно звякнула. — Мама старалась, собирала всех, готовила. Не мог же я оттолкнуть человека, которого знаю двадцать лет. Это было бы хамством.
— Хамством? — Екатерина горько усмехнулась. — Хамство — это то, что происходило последние четыре часа. Ты хоть раз посмотрел на меня? Хоть раз одернул свою мать, когда она начала сравнивать мой салат с её «божественным» заливным? Нет. Ты сидел, жевал и улыбался.
Она сделала шаг к нему, заставляя мужа вжаться спиной в висящие пальто. В тесной прихожей сразу стало нечем дышать. Запах приторной ванили и мускуса, исходящий от лацканов его пиджака, действительно был удушающим. Это был запах чужой женщины, которая по-хозяйски метила территорию, и Павел позволил ей это сделать.
— Твоя мать снова пригласила на наш юбилей твою бывшую жену и весь вечер говорила, какая она чудесная хозяйка! А ты сидел и поддакивал, боясь перечить мамочке! Вы сговорились сделать из меня пустое место?! Я не собираюсь быть тенью в твоем гареме! Возвращайся к бывшей, раз твоя семья так этого хочет!
Павел поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел эти разговоры. Ему хотелось просто лечь на диван, включить телевизор и забыть о том напряжении, которое висело над столом весь вечер. Ему было хорошо: вкусно, уютно, все его любили. Почему Катя не может просто принять правила игры?
— Ты преувеличиваешь, — буркнул он, стараясь не смотреть ей в глаза. — Никто тебя не выгонял. Мама просто сказала, что у Ларисы рецепт теста удачнее. Это факт, Кать. Объективный факт. У Ларисы кулинарный талант, все это знают. Зачем обижаться на правду? Надо учиться, перенимать опыт, а не дуть губы. Мы же одна большая семья.
— Семья? — Екатерина почувствовала, как внутри поднимается волна холодной ярости. — Какая семья, Паша? Та, где на пятую годовщину нашей свадьбы тост говорит твоя бывшая жена? Та, где свекровь сажает её по правую руку от тебя, а мне указывает на стул с краю, «чтобы удобнее было тарелки грязные носить»? Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?
— Да нормально это выглядело! — взорвался Павел, теряя терпение. Его лицо пошло пятнами. — Все свои! Никто ничего плохого не подумал, кроме тебя! Ты вечно ищешь подвох, вечно всем недовольна. Лариса — замечательный, легкий человек. Она пришла, помогла маме накрыть на стол, принесла подарки. А ты сидела с каменным лицом, как на похоронах, и портила всем настроение. Мама потом у меня на кухне спрашивала, не заболела ли ты.
Екатерина смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина в дорогом костюме, купленном на её премию, сейчас защищал не её честь, а комфорт своей матери и бывшей жены. Он искренне не понимал, в чем проблема. Для него унижение жены было приемлемой ценой за вкусный ужин и мамину улыбку.
— Я не заболела, Паша, — тихо сказала она. — Я просто прозрела. Я смотрела, как ты смеешься над её шутками, которые слышал тысячу раз. Как ты подставляешь ей бокал. Как ты млеешь, когда мама говорит: «Ах, какая была бы пара, если бы не ошибки молодости». Ты ведь даже не возразил. Ты просто улыбнулся и опустил глаза в тарелку.
— Это была шутка! — рявкнул Павел, пытаясь протиснуться мимо неё в ванную. — Просто старческая болтовня! Мне что, надо было скандал устраивать, столом стучать? Я воспитанный человек, в отличие от некоторых. Дай пройти, я хочу умыться.
Он грубо задел её плечом, пробивая себе дорогу к раковине. Екатерина не пошатнулась. Она осталась стоять в полумраке коридора, слушая, как шумит вода, заглушая совесть её мужа. В зеркале напротив она увидела свое отражение: красивое платье, идеальная укладка и глаза человека, который понял, что последние пять лет жил в доме с открытыми дверьми, куда в любой момент могут зайти посторонние и вытереть ноги о её жизнь.
— Воспитанный человек, — повторила она в пустоту. — Воспитанный трус.
Она медленно сняла туфли, аккуратно поставила их на полку. Никаких резких движений. Ярость, которая раньше заставляла бы её кричать и бить посуду, сейчас кристаллизовалась в ледяное спокойствие. Она прошла на кухню, не включая свет, и села за стол. Ей нужно было дождаться его выхода. Разговор только начинался, и на этот раз Павлу не удастся спрятаться за шумом воды или мамиными пирожками. Сегодня вечером он ответит за каждый кивок, за каждую трусливую улыбку.
— Щелчок выключателя резанул по глазам ярким, безжалостным светом. Кухня, которая обычно казалась Екатерине уютным убежищем, сейчас напоминала операционную, где предстояло вскрыть нарыв, зревший годами.
Павел вошел следом, морщась от света. Он сразу направился к холодильнику, демонстрируя нарочитую деловитость. Зашипела открываемая банка пива — этот звук в тишине квартиры прозвучал вызывающе буднично. Он сделал жадный глоток, прикрыл глаза и, опершись бедром о столешницу, наконец посмотрел на жену. В его взгляде читалась смесь скуки и сытого довольства, которое не мог испортить даже этот разговор.
— Тебе обязательно сидеть в темноте, как сыч? — спросил он, вытирая пену с губ тыльной стороной ладони. — Ну чего ты добиваешься, Кать? Испортила вечер себе, теперь хочешь испортить ночь мне? У меня завтра совещание, между прочим.
Екатерина сидела за столом, положив руки перед собой. Её пальцы были сплетены в замок так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела на мужа, и с каждой секундой пелена влюбленности, которая когда-то застилала ей глаза, истончалась, открывая неприглядную истину.
— Помнишь тот момент, когда подали горячее? — спросил она тихо, но в голосе звенела сталь. — Твоя мать взяла моё блюдо с запеченным мясом, которое я готовила три часа, и отодвинула его на край стола. На самый край, к хлебнице. А в центр, прямо перед тобой, поставила лоток с холодцом Ларисы. «Кушай, Павлик, ты же так любишь, как Ларочка делает, с чесночком, как в детстве».
Павел закатил глаза и снова приложился к банке.
— О господи, опять ты про еду! Это просто холодец, Катя! Еда! Биохимическое топливо для организма. Какая разница, где что стояло? Мама знает, что я люблю холодец. Это забота, а не заговор против тебя. Ты ведешь себя как параноик, которому везде мерещатся враги.
— Дело не в еде, Паша, — Екатерина медленно поднялась. — Дело в том, что ты начал есть этот чертов холодец с таким видом, будто тебе принесли амброзию. Ты нахваливал каждый кусок, громко, чтобы все слышали. Ты сказал: «Вот это настоящий вкус, не то что нынешняя пресная кухня». Ты понимаешь, что ты плюнул мне в лицо этой фразой? Прямо при гостях, при твоих тетках, которые и так на меня косо смотрят.
— Ну, если уж мы перешли на чистоту, — Павел вдруг перестал защищаться. Его лицо стало жестким, губы скривились в усмешке. — Лариса действительно готовит лучше. У неё талант. Рука легкая. Твоё мясо было суховатым, Кать. Я молчал, чтобы тебя не расстраивать, но раз ты сама начала… Надо уметь признавать, что кто-то в чем-то лучше тебя. А не устраивать сцены ревности к тарелке с желатином.
Эти слова повисли в воздухе тяжелым, смрадным облаком. Екатерина почувствала, как внутри что-то оборвалось. Не было ни боли, ни обиды — только брезгливое удивление. Она смотрела на мужа, который стоял перед ней в расстегнутой рубашке, с банкой дешевого пива, и видела не партнера, а мелкого, самодовольного царька.
— Ты наслаждался этим, правда? — спросил она, делая шаг к нему. — Тебе нравилось сидеть там, между нами. С одной стороны — мама, которая подкладывает лучшие куски. С другой — бывшая жена, которая смотрит на тебя преданными глазами и вспоминает вашу молодость. И где-то сбоку — я, нынешняя, которая должна терпеть и улыбаться, чтобы не нарушить твой комфорт. Ты чувствовал себя султаном в дешевом гареме, Паша.
Павел отставил банку. Улыбка сползла с его лица, сменившись раздражением. Он не любил, когда его «раскладывали по полочкам». Это лишало его маневра, лишало возможности выставить жену истеричкой.
— Ты несешь чушь, — огрызнулся он. — Я просто общался с людьми. Лариса — часть моей жизни, часть истории этой семьи. Мама её любит. Ты могла бы проявить мудрость, подружиться, перенять опыт, в конце концов. Лариса, между прочим, спрашивала про твою работу, интересовалась искренне. А ты сидела как бука.
— Искренне интересовалась? — Екатерина горько рассмеялась. — Она спросила: «Катенька, ты всё ещё на той должности младшего помощника? А Паша говорил, ты амбициозная». Это была шпилька, Паша. И ты это знал. И ты промолчал. Ты позволил ей унизить меня, потому что тебе было удобно. Тебе было тепло и сытно.
Павел дернул плечом, отворачиваясь к окну. В темном стекле отражалась кухня: холодный кафель, пустой стол и два чужих человека.
— С Ларисой было проще, — вдруг сказал он, не глядя на жену. Голос его звучал глухо, но отчетливо. — Она не считала, кто на кого как посмотрел. Она умела создавать праздник, а не искать поводы для обид. Мама права: у неё легкий характер. А ты… ты тяжелая, Катя. Ты всё усложняешь. Тебе везде мерещится неуважение. А может, проблема в тебе? Может, тебя не уважают, потому что ты сама себя ставишь в позицию жертвы?
Екатерина молчала несколько секунд, переваривая услышанное. Это было уже не просто оправдание. Это было нападение. Павел перешел черту, за которой заканчивается семейная ссора и начинается уничтожение личности. Он открыто сравнивал её с бывшей, и сравнение было не в её пользу.
— Значит, я тяжелая? — переспросила она. — А ты не думал, что мне тяжело тащить на себе твою инфантильность? Твоё желание быть хорошим для всех, кроме собственной жены? Ты ведь не муж, Паша. Ты — мамин сын, который временно пустил пожить женщину в свою песочницу. Но как только мама принесла старую любимую игрушку, ты тут же забыл про новую.
— Заткнись, — прошипел Павел, резко оборачиваясь. Его лицо налилось кровью. — Не смей трогать мать. Она святой человек, она нас мирить пыталась весь вечер. Тосты за нас поднимала!
— Тосты за «Павлика и его семью», — поправила Екатерина. — Не за нас. За тебя. Я там была просто декорацией. И ты это прекрасно понимаешь. Тебе льстит, что две бабы скачут вокруг тебя. Ты упиваешься этим. Ты даже не замечаешь, как жалко выглядишь со стороны — взрослый мужик, который боится сказать слово поперек, когда его мать вытирает ноги о его выбор.
Павел сжал кулаки. Ему хотелось ударить кулаком по столу, закричать, заставить её замолчать, вернуть то ощущение сытого покоя, которое было у него полчаса назад. Но Екатерина смотрела на него прямым, немигающим взглядом, и в этом взгляде не было страха. Там был приговор.
— Ты просто завидуешь, — выплюнул он наконец, находя, как ему казалось, самый болезненный аргумент. — Ты завидуешь Ларисе, потому что она успешная, веселая и её любят в моей семье. А ты — чужая. И всегда будешь чужой с таким характером.
Он снова схватил банку с пивом и сделал большой глоток, словно ставя точку в споре. Но точка превратилась в многоточие, когда тишину кухни разорвала вибрация телефона, лежащего на столешнице. Экран загорелся, высвечивая уведомление. Павел скосил глаза и поперхнулся пивом.
Вибрация телефона на столешнице прозвучала как короткая автоматная очередь. Экран загорелся холодным голубоватым светом, высвечивая превью сообщения. Павел дернулся, накрыл гаджет ладонью, словно пытаясь придушить ядовитое насекомое, но было поздно. Екатерина успела заметить и отправителя, и миниатюру прикрепленной фотографии.
— Не убирай руку, — голос Екатерины стал обманчиво мягким, почти шелестящим. — Это ведь «Семейный чат», верно? Тот самый, в котором меня нет, но есть Лариса.
Павел нервно сглотнул, кадык на его шее дернулся. Он попытался улыбнуться, но вышла жалкая гримаса.
— Кать, ну что за допросы? Мама просто фото скинула. Сказала спасибо за вечер. Что в этом криминального? Ты уже и к телефону ревнуешь?
— Открой, — Екатерина не сводила с него глаз. Она не повышала голос, не двигалась с места, но от её фигуры исходила такая тяжелая, давящая энергия, что Павлу стало физически неуютно в собственной кухне. — Если там просто «спасибо», тебе нечего скрывать. Открой и прочитай вслух. С выражением, как в школе.
Павел медлил. Его пальцы, лежащие на черном глянцевом корпусе, подрагивали. Он знал, что там написано. Он видел первые строчки. И он понимал, что если прочитает это вслух, пути назад не будет. Но и отступать перед женой, которая, как он считал, «перегибает палку», ему не позволяла уязвленная гордость.
— Ты сама этого захотела, — зло бросил он, разблокируя экран. — Только потом не говори, что я тебя расстроил. Ты сама лезешь туда, куда не просят.
Он открыл мессенджер. На экране светилась фотография: Павел и Лариса сидят рядом на диване, он смеется, запрокинув голову, а она держит его за руку чуть выше локтя. Картинка источала то самое «тепло», о котором он так пекся. Но страшнее фото был текст под ним.
— Читай, — приказала Екатерина.
Павел откашлялся, отвел глаза в сторону и начал читать, стараясь проглатывать слова, чтобы они звучали менее оскорбительно:
— Мама пишет: «Какое чудесное фото! Павлик, ты прямо расцвел рядом с Ларочкой. Сразу видно — родные души. А то сидел весь вечер как неживой рядом со своей…» — он запнулся.
— Читай до конца, Паша. Рядом со своей кем? — Екатерина подошла к столу вплотную. Она видела текст вверх ногами, но прекрасно разобрала последнее слово.
— «…рядом со своей Цербером», — выдохнул Павел и тут же, словно защищаясь, добавил: — Ну это она образно! У мамы такой стиль общения, ты же знаешь, она литератор в душе! Просто ты сидела хмурая, вот ей и пришло в голову сравнение.
— Цербер, — медленно повторила Екатерина, словно пробуя слово на вкус. — Отличное сравнение. А что ответила Лариса? Там же есть ответ, я видела, как всплыло новое сообщение.
Павел покраснел. Это была не краска стыда, а густой румянец гнева. Ему надоело оправдываться. Ему надоело чувствовать себя виноватым школьником перед учительницей. В конце концов, почему он должен стыдиться своей семьи?
— Лариса написала: «Ничего, Елена Сергеевна, главное, мы его отогрели. Жаль, что ненадолго отпускаем обратно в холод». Довольна? — он швырнул телефон на стол, и тот с громким стуком проехал по поверхности, остановившись у сахарницы. — Услышала то, что хотела? Теперь тебе легче?
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело дышит Павел, раздувая ноздри. Екатерина молчала. Она смотрела на мужа, и в её взгляде не было ни слез, ни истерики. Только брезгливость, с какой смотрят на раздавленного таракана.
— Они обсуждают меня за моей спиной, пока я еду с тобой в одной машине, — констатировала она. — Твоя мать и твоя бывшая жена смеются надо мной, называют собакой, а ты… ты просто читаешь это и молчишь. Ты даже лайк, наверное, хотел поставить, да?
— Да потому что они правы! — вдруг взорвался Павел. Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. Маска «дипломата» слетела, обнажив искаженное злобой лицо. — Да, Катя! Правы! Ты душная! Ты тяжелая! С тобой нужно постоянно подбирать слова, контролировать взгляд, думать, как бы не задеть твои чертовы чувства! А с ними я отдыхаю!
Он вскочил со стула и начал ходить по кухне, размахивая руками. Его прорвало. То, что копилось годами под маской вежливости, теперь выплескивалось наружу грязным потоком.
— Ты думаешь, мне приятно видеть твою кислую физиономию на каждом празднике? «Ой, мне не так налили, ой, на меня не так посмотрели». Да кому ты нужна, смотреть на тебя! Лариса — легкая! Она смеется, она живая! Она может выпить, пошутить, и с ней не надо чувствовать себя как на экзамене!
— Так почему же ты живешь со мной? — тихо спросила Екатерина. Этот вопрос прозвучал страшнее любого крика.
— Потому что я дурак! — рявкнул Павел, останавливаясь напротив неё. — Потому что я поверил, что мне нужна «серьезная» женщина. А оказалось, что я просто загнал себя в клетку. Мама с самого начала говорила, что ты мне не пара. Что ты из другого теста. Сухарь. И сегодня я это особенно остро почувствовал.
Он схватил телефон со стола и ткнул пальцем в экран, прямо в лицо Екатерине.
— Вот здесь, на этом фото, я счастливый! Понимаешь? Искренне счастливый! А с тобой я вечно что-то должен. Должен зарабатывать, должен соответствовать, должен защищать тебя от мамы. Да почему я должен защищать тебя от собственной матери? Может, это тебе надо было научиться быть нормальной невесткой?
Екатерина смотрела на экран. Павел и Лариса. Сияющие, довольные, слегка пьяные. Идеальная пара из прошлого, которое так и не стало прошлым.
— Значит, я — холод и тюрьма, а они — тепло и свобода? — уточнила она. — И ты, бедный мальчик, мучаешься в моих застенках?
— Хватит паясничать! — Павел спрятал телефон в карман брюк, словно прятал оружие после выстрела. — Да, мне там лучше. Там меня любят таким, какой я есть. Не переделывают, не пилят. Лариса сегодня сказала мне больше приятных слов за один вечер, чем ты за последний год. Она заметила мой новый костюм. А ты? Ты только заметила, что от него пахнет её духами.
Он подошел к холодильнику, снова открыл его, но ничего не взял. Просто стоял, обдавая себя холодным воздухом, пытаясь остудить пылающее лицо.
— Ты сама виновата, Катя, — бросил он через плечо, уже спокойнее, но от этого еще жестче. — Ты сама выстроила стену между собой и моей родней. Ты не захотела стать своей. Вот и получай результат. Не удивляйся, что они предпочитают Ларису. Она — человек-праздник. А ты — человек-проблема.
Екатерина медленно кивнула. Пазл сложился. Последний кусочек встал на место с сухим щелчком. Больше не было вопросов, не было недосказанности. Всё было кристально ясно.
— Хорошо, — сказала она. — Я тебя услышала. Ты всё очень доступно объяснил. Человек-праздник и человек-проблема. Запоминающаяся классификация.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни. — Ты куда? — насторожился Павел, закрывая холодильник. — Мы еще не договорили. Я хочу, чтобы ты поняла: я не собираюсь извиняться за то, что мне было хорошо на юбилее.
— Мы договорили, Паша, — голос Екатерины донесся уже из коридора. — Мы договорили абсолютно всё.
Павел остался на кухне один. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал странную смесь торжества — наконец-то он высказал всё, что накипело! — и липкого, холодного страха. Он одержал победу в споре, растоптал её аргументы, доказал свою правоту. Но почему-то тишина, воцарившаяся в квартире, пугала его больше, чем любой скандал.
— Ты что, в поход собралась? Ночь на дворе, прекрати этот цирк.
Павел стоял в дверном проеме спальни, прислонившись плечом к косяку. Его поза выражала расслабленное пренебрежение, но пальцы правой руки нервно теребили пуговицу на манжете. Он наблюдал, как Екатерина методично, без суеты, складывала в небольшую дорожную сумку самое необходимое: смену белья, зарядное устройство, документы, косметичку. Никаких гор одежды, никаких чемоданов на колесиках. Только то, что нужно, чтобы выжить в городе первые сутки.
— Это не цирк, Паша. Это эвакуация, — ответила она, не оборачиваясь. Звук застегиваемой молнии в тишине комнаты прозвучал как выстрел с глушителем. — Цирк остался у твоей мамы. Там были и клоуны, и дрессированные звери. А здесь — просто сборы.
— Да кому ты нужна в полпервого ночи? — фыркнул Павел, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Маме позвонишь? Так она спит. Подругам? Чтобы они завтра всей Москве разнесли, какая ты истеричка? Ложись спать, Катя. Проспишься — самой стыдно станет за этот спектакль.
Екатерина выпрямилась и наконец посмотрела на него. В спальне горел лишь прикроватный торшер, отбрасывая длинные тени. В этом полумраке лицо мужа казалось серым и каким-то помятым, словно он был старым пиджаком, который забыли отдать в химчистку.
— Мне стыдно, Паша, — согласилась она, накидывая на плечи легкий плащ. — Мне безумно стыдно. За то, что я пять лет пыталась построить дом на болоте. Я думала, если осушить грязь, посадить цветы и быть хорошей девочкой, болото станет твердой землей. Но болото всегда остается болотом. Оно просто засасывает глубже.
— Опять метафоры! — Павел закатил глаза, но отступил на шаг назад, освобождая проход. В его движениях сквозила неуверенность. Он привык, что Катя может обижаться, плакать, молчать днями, но она никогда не совершала действий. — Ты же понимаешь, что если ты сейчас уйдешь, назад дороги не будет? Я бегать не стану. Я не мальчик, чтобы уговаривать жену вернуться в её же дом.
— Это не мой дом, — спокойно произнесла Екатерина, проходя мимо него. От неё пахло свежестью и холодом, а не сладким «Шалимаром», и этот запах вдруг показался Павлу пугающе чужим. — Это место, где ты хранишь свои комплексы. Квартира, купленная на наши общие деньги, но обставленная по вкусу твоей мамы. Диван, который выбрала Лариса, «потому что он практичный». Шкаф, где висят твои рубашки, выглаженные мной, но пахнущие её духами после ваших объятий. Здесь нет меня. Здесь есть только удобная функция «жена», которая сегодня дала сбой.
Они вышли в коридор. Павел шел за ней по пятам, чувствуя, как внутри нарастает паника. Сценарий рушился. Она должна была расплакаться, он должен был её великодушно простить, они должны были лечь спать, а утром она бы извинилась за испорченный вечер. Так было всегда.
— Ты ведешь себя как эгоистка! — выкрикнул он ей в спину, когда она взялась за ручку входной двери. — Ты бросаешь семью из-за ерунды! Из-за того, что тебе уделили мало внимания! Подумаешь, цаца какая! Да Лариса в жизни бы так не поступила, она мудрая женщина!
Екатерина замерла. Рука на металлической ручке не дрогнула. Она медленно повернулась. В её взгляде не было ни ненависти, ни любви — только абсолютная, ледяная пустота.
— Вот именно, Паша. Лариса бы не поступила. Поэтому она и есть твоя идеальная жена. Возвращайся к ней. Твоя мать будет счастлива. Вы будете есть холодец, смотреть старые альбомы и обсуждать, какая я была плохая. У вас будет полная идиллия.
— Да при чем тут Лариса?! — взвизгнул Павел, срываясь на фальцет. — Мы с ней пять лет как разведены!
— Вы никогда не разводились, — отрезала Екатерина. — Вы просто временно разъехались. Ты ментально женат на ней и на своей матери. У вас там шведская семья, где всем хорошо и уютно. А я была лишним элементом, инородным телом, которое организм отторгал. Сегодня отторжение завершилось. Поздравляю с выздоровлением.
Она открыла дверь. С лестничной клетки потянуло сквозняком и запахом табака. Павел хотел схватить её за руку, остановить, тряхнуть, заставить остаться, но его пальцы застыли в воздухе. Он испугался. Испугался того взгляда, которым она его одарила напоследок. Это был взгляд хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
— Ключи на тумбочке, — сказала она. — Замок захлопнется сам. Не звони мне. Мы всё обсудили.
— Катя, это глупо! — крикнул он, когда она уже перешагнула порог. — Ты пожалеешь! Ты одна останешься! Кому ты нужна в тридцать лет с таким характером?
— Лучше быть одной, чем быть обслугой в чужом празднике жизни, — её голос эхом отразился от бетонных стен подъезда.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в затянувшейся, фальшивой симфонии. Павел остался стоять в прихожей, в одних носках, глядя на закрытую дверь. Тишина квартиры, которой он так жаждал час назад, теперь давила на уши, как толща воды.
Он постоял минуту, ожидая, что она вернется. Что сейчас раздастся звонок, она скажет, что забыла телефон или просто передумала. Но за дверью было тихо. Лифт гудел где-то на верхних этажах.
Павел медленно побрел на кухню. Ноги казались ватными. Он сел за стол, где всё ещё стояла недопитая банка пива и лежал телефон. Экран снова моргнул, освещая темную кухню голубоватым призрачным светом. Новое сообщение в «Семейном чате».
Он тупо уставился на дисплей. Сообщение было от Ларисы: «Павлик, ну как там обстановка? Надеюсь, наша принцесса успокоилась? Мама волнуется, говорит, зря мы так откровенно. Но ты же знаешь, мы любя. Позвони, как освободишься, мы не спим».
Павел перечитал текст дважды. «Мы не спим». «Мы любя». «Наша принцесса». Раньше эти слова казались ему проявлением поддержки, тем самым теплым коконом, в который так приятно спрятаться. Сейчас, в пустой квартире, где больше не было вещей Екатерины, эти фразы выглядели как прутья клетки.
Он посмотрел на свое отражение в черном стекле духовки. Одутловатое лицо, растерянный взгляд, сутулые плечи. Мужчина, который только что выиграл бой, но проиграл войну. Он остался со своей «идеальной семьей», с маминым холодцом и шутками бывшей жены. Он получил ровно то, что защищал весь вечер.
— Черт, — выдохнул он в пустоту.
Рука потянулась к банке с теплым, выдохшимся пивом. Он сделал глоток и скривился. Вкус был отвратительным — горьким, плоским и дешевым. Точно таким же, как и его победа.
Телефон снова завибрировал. Звонила мама. Павел смотрел на экран, на улыбающееся лицо матери на аватарке, и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он не взял трубку. Просто сидел и слушал, как жужжит телефон, ерзая по столу, словно живое существо, требующее внимания, которого у него теперь будет в избытке. Вплоть до самого конца…
