— Ещё немного левее, Антоша, ну что ты как неродной толкаешь? Спиной, спиной упрись! Вот так, умница. А теперь выравнивай по косяку, иначе вся положительная энергия будет утекать в коридор, прямо в туалет. Ты же не хочешь спать головой в унитаз, образно говоря? Давай, навались, сынок, тут всего-то пара сантиметров осталась.
Вера застыла в дверном проёме, чувствуя, как пакет с продуктами, который она держала в правой руке, становится невыносимо тяжёлым. Лямка больно врезалась в ладонь, но разжать пальцы сил не было. Перед её глазами разворачивалась картина, достойная театра абсурда: её муж, взрослый тридцатилетний мужчина, красный от натуги и покрытый испариной, толкал их огромную двуспальную кровать к противоположной стене. А руководила этим парадом Галина Петровна, стоя посреди комнаты в уличной обуви и указывая пухлым пальцем траекторию движения.
— Галина Петровна, что здесь происходит? — голос Веры прозвучал глухо, словно через вату. Она наконец опустила пакет на пол, и стеклянная банка с горошком внутри глухо звякнула.
Свекровь даже не обернулась, продолжая оценивающе смотреть на изголовье кровати, которое теперь перекрывало доступ к розеткам.
— О, Верочка, ты уже вернулась? — бросила она через плечо тоном, каким обычно приветствуют курьера. — А мы тут с Антоном решили немного оптимизировать пространство. Я когда зашла пыль протереть — ужаснулась. Как вы тут спите? Духота, застой, воздух мёртвый. Кровать стояла в геопатогенной зоне, прямо на пересечении сквозняков. Неудивительно, что Антон постоянно жалуется на недосып.
Вера перевела взгляд на мужа. Антон, тяжело дыша, выпрямился и виновато улыбнулся, вытирая лоб рукавом футболки. В его глазах читалась привычная смесь покорности и желания избежать конфликта любой ценой.
— Вер, ну правда, — начал он, избегая смотреть ей в глаза. — Мама говорит, так лучше циркуляция воздуха. Я и сам замечал, что голова болит по утрам. Попробуем так, не понравится — переставим.
— Что значит «попробуем»? — Вера шагнула в комнату, переступая через скрученный ковёр, который теперь валялся у шкафа, словно гигантская гусеница. — Это наша спальня. Почему вы двигаете мебель без моего ведома? Я ушла на работу в восемь утра, всё стояло на своих местах. Прихожу — тут погром.
— Не погром, а перестановка по науке, — парировала Галина Петровна, поправляя идеально уложенную причёску. — Ты, Вера, вечно всё драматизируешь. Вместо того чтобы спасибо сказать, что мать о здоровье мужа печётся, ты претензии выставляешь. Я, между прочим, спину сорвала, пока комод двигала.
Вера только сейчас заметила, что её любимый туалетный столик исчез со своего законного места у окна. Вместо него там громоздились коробки из-под обуви, которые обычно хранились на антресолях.
— Где мой стол? — ледяным тоном спросила она.
— В коридоре, — махнула рукой свекровь. — Он здесь лишний. Только свет загораживает и пыль собирает. Я там коробку принесла, сложила всё твоё барахло из ящиков. Кстати, Вера, зачем тебе столько начатых тюбиков с кремом? Кожа должна дышать, а ты её этой химией забиваешь. От этого и цвет лица такой землистый. Я половину просроченного выкинула, не благодари.
Внутри у Веры что-то оборвалось. Она представила, как чужие руки перебирают её личные вещи, открывают баночки, нюхают, оценивают, решают, что достойно существования, а что нет. Это было не просто вмешательство, это была оккупация.
— Ты выкинула мои вещи? — Вера посмотрела на Антона, надеясь увидеть хоть каплю возмущения, но муж лишь переминался с ноги на ногу, изучая узор на обоях.
— Ну, мам, может, не стоило выбрасывать… — промямлил он тихо. — Вера потом сама бы разобралась.
— Если бы она разбиралась, вы бы в грязи не жили! — отрезала Галина Петровна. — Я для кого стараюсь? Для вас же! Антон, не стой столбом. Неси из прихожей мои шторы, эти тряпки на окнах никуда не годятся. Я свои, бархатные привезла, они солиднее смотрятся. И свет не пропускают, будешь высыпаться как младенец.
Вера почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на своего мужа — высокого, крепкого мужчину, который в присутствии матери мгновенно превращался в безвольный кисель. Он уже направился к выходу, послушно исполняя приказ, даже не подумав спросить мнение жены, хочет ли она видеть в своей спальне старый, пахнущий нафталином бархат.
— Антон, стой, — твердо сказала Вера. — Никаких штор. И кровать мы сейчас вернём на место.
Муж замер в дверях, растерянно глядя то на мать, то на жену.
— Вера, ну зачем ты начинаешь? — в его голосе прозвучали плаксивые нотки. — Мама полдня потратила, схему чертила, старалась. Человек устал, а ты с порога скандал устраиваешь. Некрасиво.
— Некрасиво — это рыться в чужом белье и выкидывать мою косметику, Антон! — Вера повысила голос, чувствуя, как дрожат руки. — Галина Петровна, при всём уважении, это наш дом. И мы сами решим, где нам спать и чем мазать лицо. Пожалуйста, оставьте нас.
Свекровь медленно повернулась к ней. Её лицо не выражало ни обиды, ни злости — только снисходительную жалость, с которой психиатр смотрит на буйного пациента.
— Вот видишь, Антоша? — спокойно произнесла она, обращаясь исключительно к сыну. — Я же говорила. Нервная она у тебя. Истеричка. Это всё от неправильного расположения мебели, энергетика давит. Ничего, сынок, мы сейчас всё доделаем, и она успокоится. Иди за шторами, не слушай глупости. Женщина должна создавать уют, а не гавкать на мать мужа.
Антон бросил на Веру умоляющий взгляд — мол, потерпи, не связывайся — и вышел в коридор. Через секунду оттуда послышался шелест пакетов. Галина Петровна победоносно улыбнулась уголками губ и принялась разглаживать складки на покрывале, всем своим видом показывая, что Вера здесь — всего лишь досадная помеха, вроде жужжащей мухи, которую проще игнорировать, чем прихлопнуть. Вера стояла посреди обезображенной спальни, понимая, что в этой битве за квадратные метры она проиграла не мебель, а мужа.
Вера поправила бретельку шёлкового платья цвета глубокой морской волны и бросила быстрый взгляд на часы. Стрелки неумолимо приближались к восьми. В духовке доходила утка с яблоками — её фирменное блюдо, аромат которого уже заполнил всю квартиру, смешиваясь с запахом дорогих свечей. Сегодня была их маленькая победа, первый серьёзный юбилей — пять лет брака. Деревянная свадьба. На столе, застеленном праздничной скатертью, лежали два билета на поезд до загородного спа-отеля, куда они собирались уехать завтра рано утром. Вера планировала эти выходные полгода: откладывала деньги, выбирала номер с видом на лес, договаривалась с коллегами о подмене. Ей хотелось просто тишины, отсутствия телефонных звонков и присутствия мужа, который принадлежал бы только ей.
Звук поворачивающегося ключа в замке заставил её сердце радостно подпрыгнуть. Она улыбнулась своему отражению в зеркале, поправила локон и вышла в прихожую встречать Антона.
— Сюрприз! — начала было она, но улыбка медленно сползла с её лица, как тающее мороженое.
Антон вошёл в квартиру не как муж, спешащий к любимой женщине на праздник, а как загнанная лошадь. В руках у него не было ни букета, ни даже маленькой шоколадки. Зато было лицо человека, который готовится сообщить диагноз. Он даже не разулся, пройдя в ботинках прямо на паркет, чего Вера терпеть не могла.
— Вер, нам надо поговорить, — бросил он вместо приветствия, избегая встречаться с ней взглядом. Он нервно теребил пуговицу на рубашке, словно она душила его.
— Антон, ты забыл? — тихо спросила Вера, кивнув на накрытый стол, где мерцали свечи, отражаясь в бокалах. — Пять лет. Утка готова. Мы завтра едем…
— Вот об этом я и хотел сказать, — перебил он её, наконец подняв глаза. В них плескалась какая-то жалкая решимость, смешанная с виной. — Мы никуда не едем. Отменяй бронь.
Вера почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Что значит «отменяй»? Антон, это невозвратный тариф. Мы потеряем деньги. Что случилось? Тебя уволили? Кто-то заболел?
Антон тяжело вздохнул, прошёл в спальню и начал стягивать с себя офисный пиджак, бросая его прямо на ту самую кровать, которую они вчера с боем возвращали на место.
— Мама звонила, пока я ехал с работы, — буднично произнес он. — Ей там на даче совсем плохо. Одиноко, давление скачет. И самое главное — она говорит, что кусты чёрной смородины начали сохнуть. Их надо срочно выкапывать и пересаживать в тень, к забору. Иначе всё пропадёт, Вер. Это сортовая ягода, она её три года растила.
Вера смотрела на него и не верила своим ушам. Ей казалось, что это какая-то дурная шутка.
— Смородина? — переспросила она шёпотом. — Ты хочешь отменить нашу годовщину, наш отдых, который мы планировали полгода, ради кустов смородины? Антон, ты слышишь себя?
— Не начинай, а? — Антон поморщился, доставая с верхней полки шкафа старый, потёртый походный рюкзак. — Ты вечно всё усложняешь. Мама одна, ей тяжело. Она там плачет в трубку. Говорит, что никому не нужна, что мы её бросили умирать на этих грядках. Как я могу ехать в какой-то отель и лежать в джакузи, зная, что мать там надрывается?
— Она не надрывается, Антон! Она манипулирует тобой! — голос Веры зазвенел от обиды. — У неё есть соседка, есть наёмные рабочие в посёлке, которым можно заплатить пятьсот рублей, и они перекопают весь огород! Почему именно мы? Почему именно в эти выходные?
— Потому что это забота! — рявкнул Антон, запихивая в рюкзак растянутые треники с вытянутыми коленями. — Тебе этого не понять, ты эгоистка. Тебе лишь бы деньги потратить да задницу греть. А это — семья. Труд. Я не могу бросить её.
Он метался по комнате, собирая носки, футболки, средства от комаров, совершенно не замечая ни праздничного платья жены, ни того, как её плечи опустились под тяжестью разочарования.
— А я? — спросила Вера, глядя, как он лихорадочно ищет зарядку для телефона. — Я — твоя семья? Или я просто приложение, которое должно молча кивать? Мы пять лет женаты, Антон. И ни одного праздника мы не провели вдвоём. Всегда есть «срочное дело» у твоей мамы. То полка, то кот, то давление, то смородина.
— Не преувеличивай, — отмахнулся он, застегивая молнию на рюкзаке. — Мы поедем в отель в следующие выходные. Или через месяц. Никуда твой отель не денется. А кусты погибнут. Собирайся давай. Выезжаем в пять утра, чтобы пробки проскочить. Мама список дала, надо ещё в строительный заехать за удобрениями.
Он повернулся к ней, ожидая привычного согласия, привычного смирения. Но Вера стояла неподвижно, словно статуя.
— Я не поеду, — твёрдо сказала она.
Антон замер. На его лице отразилось искреннее недоумение, как у ребёнка, которому отказали в конфете.
— В смысле? А кто будет помогать? Я один, что ли, копать должен? Там работы на двоих на целый день. Мама рассчитывает на тебя, она уже и комнату нам приготовила, и пирожки с капустой поставила. Не дури, Вера. Это неуважение к старшим.
Он подошёл к столу, взял кусок хлеба, макнул его в соус от утки, прожевал на ходу и, даже не оценив вкус, направился в ванную за зубной щёткой.
— Снимай это платье, оно всё равно помнётся в машине, — бросил он через плечо. — И найди мои резиновые сапоги, я не помню, куда ты их засунула.
Вера посмотрела на остывающую утку, на нетронутые бокалы, на билеты, которые теперь были просто бумажками. В её голове что-то щёлкнуло. Громко и отчётливо. Это был звук лопнувшей струны, на которой держалось её терпение. Она поняла, что завтрашнее утро станет не началом праздника, а началом конца. Но Антон, гремящий в ванной тюбиками, этого ещё не знал. Для него это был просто очередной вечер, когда капризы жены нужно перетерпеть ради маминого спокойствия.
Звонок телефона разрезал утреннюю тишину ровно в шесть ноль-ноль. Звук был пронзительным, требовательным, не терпящим возражений — именно такой рингтон стоял у Антона на контакт «Мама». Вера, которая пролежала всю ночь с открытыми глазами, глядя в потолок, даже не вздрогнула. Она знала, что этот звонок неизбежен, как восход солнца или приход налоговой квитанции.
Антон подскочил на кровати, словно его ударило током, и, путаясь в одеяле, схватил трубку. Его голос мгновенно изменился: из сонного хрипа он превратился в елейный, заискивающий тенор послушного мальчика.
— Да, мамуль… Доброе утро. Конечно, не спим. Да, уже собираемся. — Он бросил нервный взгляд на неподвижную спину жены. — Нет, Вера уже встала, она сейчас кофе варит. Да, бутерброды взяли. Термос? Конечно. Мам, ну перестань, мы не опоздаем. Я знаю, что автобус с дачниками в семь, пробки будут, я помню. Всё, выезжаем через пятнадцать минут. Целую.
Он нажал отбой и с шумом выдохнул, отбрасывая телефон на тумбочку. В комнате повисла тяжёлая, наэлектризованная пауза. Антон вскочил и начал лихорадочно натягивать джинсы, прыгая на одной ноге.
— Вера, подъем! Ты слышала? Мама уже на низком старте. Она там с пяти утра на крыльце сидит, ждёт. Давай, не тяни резину, нам ещё в гараж за лопатами заехать надо.
Вера медленно села на кровати. Она была абсолютно спокойна той страшной, мертвой тишиной, которая бывает перед разрушительным ураганом. На ней была не пижама, а то самое красивое шёлковое бельё, которое она купила для их романтической ночи в отеле. Ночи, которой не суждено было случиться.
— Я никуда не поеду, Антон, — произнесла она ровным голосом, глядя прямо перед собой.
Антон замер с натянутой до половины футболкой. Он высунул голову в ворот и посмотрел на жену, как на сумасшедшую.
— Ты опять? Слушай, мы вчера всё обсудили. Хватит показывать характер. Это просто смешно. Взрослая баба, а ведёшь себя как капризная принцесса. Вставай и собирайся. Я не собираюсь краснеть перед матерью и объяснять, почему моя жена дрыхнет в обед, пока старый человек гнет спину.
— Я не дрыхну, — Вера повернула голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде было столько холода, что Антон невольно поёжился. — Я просто отказываюсь участвовать в этом фарсе. У нас сегодня годовщина, Антон. Пять лет. Ты помнишь? Или твоя мама стёрла тебе память своим смородиновым вареньем?
— Да далась тебе эта годовщина! — взорвался Антон, швыряя носок в угол комнаты. — Что за фетишизм какой-то? Ну поздравили друг друга, ну поцеловались. Что, обязательно надо деньги транжирить и в кровати валяться? Жизнь — это не кино, Вера! Жизнь — это обязанности. Мать меня вырастила, ночами не спала, а ты ради неё пальцем пошевелить не хочешь. Тебе лишь бы комфорт свой сохранить. Эгоистка махровая.
Он подошёл к ней вплотную, нависая сверху, пытаясь подавить её своим авторитетом, которого на самом деле никогда не было. От него пахло несвежим потом и зубной пастой — запах разочарования.
— Ты хоть представляешь, что она скажет, если я приеду один? — прошипел он. — Она же расстроится, у неё сердце прихватит. Ты смерти её хочешь? Скажи честно, ты просто ненавидишь мою семью, да?
Вера медленно встала. Она оказалась ниже мужа, но в этот момент казалось, что она смотрит на него сверху вниз. Внутри неё кипела лава, но лицо оставалось каменной маской.
— Ненавижу? Нет, Антон. Я просто устала. Я устала быть третьей лишней в твоём браке с собственной матерью.
— Заткнись! — рявкнул Антон, краснея. — Не смей так говорить про маму! Она святой человек! Она просто хочет нам помочь, наставляет нас, потому что мы молодые и глупые!
— Помочь? — переспросила Вера, и в её голосе зазвучала сталь.
— А что не так?
— Твоя мать звонит мне каждое утро, чтобы проверить, приготовила ли я тебе завтрак, а ты стоишь рядом, довольствуясь этим! Ты позволяешь ей решать, какие обои клеить в нашей спальне и куда нам ехать в отпуск! Я выходила замуж за мужчину, а не за придаток твоей родительской семьи! Я устала быть девочкой для битья в твоем клане! Прощай, маменькин сынок!
Антон отшатнулся, словно получил пощечину. Он никогда не слышал, чтобы Вера говорила с такой жесткой интонацией. Обычно она молчала, терпела, сглаживала углы. А сейчас из неё лилась чистая, концентрированная правда, от которой резало глаза.
— Ты с ума сошла… — пробормотал он. — Ты просто завидуешь, что у нас такие близкие отношения.
— Близкие? Это не близость, Антон, это паразитизм! — Вера шагнула к нему, заставив его отступить к двери. — Я выходила замуж за мужчину, а не за придаток твоей родительской семьи. Я хотела строить наш дом, наши традиции, наше будущее. А вместо этого я пять лет живу в филиале квартиры Галины Петровны. Я устала быть девочкой для битья в твоём клане, которой помыкают, когда нужно выкопать грядку, и задвигают в угол, когда нужно принять решение. Прощай, маменькин сынок.
В комнате повисла звенящая тишина. Слова, тяжёлые как булыжники, упали между ними, разрушая мост, который Вера пыталась строить все эти годы. Антон стоял, хватая ртом воздух, его лицо пошло пятнами. Он не нашёл аргументов. В его системе координат бунт жены против матери был чем-то немыслимым, ересью, которую невозможно осознать.
— Ну и дура, — выплюнул он наконец, хватая ключи от машины. — Сиди здесь, гний в своём эгоизме. Я уезжаю. И не жди, что я буду извиняться. Когда вернёшься в реальность, позвонишь и попросишь прощения у матери. Может быть, она тебя и простит. Хотя я бы на её месте гнал тебя в шею.
Он резко развернулся и вышел из спальни. Через минуту хлопнула входная дверь. Вера осталась одна посреди комнаты, где на стенах висели обои, выбранные свекровью, а у окна стояли чужие шторы. Но впервые за пять лет она почувствовала, что дышать стало легче. Воздух в квартире, казалось, очистился от примеси страха и покорности. Она подошла к окну и увидела, как внизу Антон садится в машину, яростно хлопая дверцей, и срывается с места, увозя свою ничтожную зависимость подальше от неё.
Вера не заплакала. Она направилась в прихожую, где в кладовке лежали большие, плотные чёрные мешки для строительного мусора. Настало время генеральной уборки. Настоящей, тотальной чистки, после которой в доме не останется ни пылинки прошлого.
Шелест плотного чёрного полиэтилена в утренней тишине прозвучал как выстрел. Вера развернула огромный мешок на сто двадцать литров, встряхнула его, наполняя воздухом, и решительно распахнула дверцы шкафа-купе. Перед ней висели рубашки Антона — отглаженные, накрахмаленные её руками, рассортированные по цветам. Сейчас они выглядели не как одежда любимого человека, а как декорации к плохому спектаклю, который наконец-то сняли с репертуара.
Она не стала снимать их с вешалок. Вера сгребала всё подряд: офисные сорочки, любимые джемперы, которые выбирала Галина Петровна, растянутые домашние футболки. Пластиковые плечики стучали друг о друга, создавая сухую, костяную дробь. Всё это летело в чёрное жерло мешка без капли сожаления. Вера работала методично, как хирург, удаляющий гангрену. Никакой злости, только холодная необходимость очистить пространство от заразы.
Вслед за одеждой полетели коробки с его обувью. Потом — содержимое ящиков: носки, бельё, зарядные устройства, старый планшет. Она не перебирала, не сортировала, не откладывала «на память». Память — это то, что хочется сохранить, а эти вещи были свидетелями её унижения.
Звук открывающейся входной двери заставил её на секунду замереть, но не остановиться. Антон вернулся. Вера знала, что так будет. Он был слишком несамостоятельным, чтобы уехать с первого раза. Наверняка забыл кошелёк, права или телефон — то, что она обычно подавала ему перед выходом.
— Чёрт, Верка, я карту забыл на тумбочке, — раздался его раздражённый голос из коридора. — Мама звонит, просит ещё грунта докупить, а у меня налички нет. Ты не видела…
Антон вошёл в спальню и осёкся. Он застыл на пороге, глядя на три туго набитых чёрных мешка, стоящих посреди комнаты, и на жену, которая сгребала с полки его коллекцию сувенирных машинок.
— Это что такое? — его голос дрогнул, переходя на фальцет. — Ты что творишь? Это мои вещи! Это коллекционные модели, они денег стоят!
— Забирай, — спокойно ответила Вера, бросая последнюю машинку в пакет поверх свитеров. — Я облегчаю тебе сборы. Ты же едешь к маме? Вот и вези ей всё своё имущество. Там ему самое место. В детской комнате, рядом с твоим горшком.
— Ты совсем рехнулась? — Антон подскочил к ней, пытаясь вырвать мешок из рук. — А ну поставь! Это мой дом! Ты не имеешь права распоряжаться моими вещами! Я сейчас полицию вызову!
Вера резко выпрямилась, отпуская край пакета. Антон по инерции отшатнулся назад, чуть не упав.
— Вызывай, — сказала она, глядя ему прямо в переносицу. — Пусть приезжают. Заодно расскажут тебе, кому принадлежит эта квартира. Ты забыл, Антоша? Она досталась мне от бабушки за три года до нашей свадьбы. Ты здесь даже не прописан. Ты здесь — гость. Гость, который засиделся, нагадил и забыл уйти.
Антон побагровел. Жилка на его виске начала пульсировать. Он оглядел комнату, словно ища поддержки у стен, оклеенных мамиными обоями, но те молчали.
— Ах вот ты как заговорила… — прошипел он, сужая глаза. — Меркантильная тварь. Мама предупреждала меня. Говорила: «Сынок, она тебе не пара, она себе на уме, у неё вместо сердца калькулятор». А я тебя защищал! Я с матерью ругался из-за тебя!
— Ты никогда меня не защищал, — оборвала его Вера, пиная ногой ближайший мешок в сторону выхода. — Ты всегда стоял в стороне и жевал сопли. Ты позволил своей матери превратить нашу жизнь в реалити-шоу, где я — обслуживающий персонал. Всё, шоу закрыто. Рейтинги упали.
— Я никуда не пойду! — взвизгнул Антон, усаживаясь на кровать, словно пятилетний ребёнок, отказывающийся идти в сад. — Это и мой дом тоже! Я тут ремонт делал! Я эти плинтуса прибивал!
— Плинтуса можешь оторвать и забрать с собой, — ледяным тоном парировала Вера. — У тебя пять минут, чтобы вынести этот мусор. Если не справишься, я выкину всё в подъезд. Или в окно. Выбирай.
Она подошла к прикроватной тумбочке, взяла его банковскую карту, за которой он вернулся, и швырнула её ему в лицо. Пластик ударился о его щеку и упал на пол.
— Бери. Покупай маме грунт, навоз, что вы там ещё любите. И вали отсюда.
Антон смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде смешались страх и ненависть. Он впервые видел жену такой. Не удобной, не мягкой, не понимающей. Перед ним стояла чужая женщина, готовая уничтожить его привычный мир одним щелчком пальцев. Он понял, что манипуляции больше не работают. Жалость кончилась.
Он медленно поднял карту с пола, тяжело дыша. Затем встал, рывком схватил два мешка и потащил их в коридор. Пластик царапал пол, издавая противный визжащий звук.
— Ты пожалеешь, — бросил он, оборачиваясь в дверях. Лицо его было перекошено от злобы. — Ты приползёшь ко мне. Ты одна сдохнешь в этой квартире. Кому ты нужна, старая, бесплодная грымза? Мама найдёт мне нормальную жену, молодую, покладистую. А ты будешь кусать локти!
— Забирай третий мешок, Антон, — устало сказала Вера, указывая на оставшийся пакет. — И ключи оставь на тумбочке.
Антон выругался матом — грязно, витиевато, так, как никогда не позволял себе раньше. Он схватил последний мешок, с грохотом швырнул связку ключей на обувницу, едва не разбив зеркало, и вывалился на лестничную площадку.
Вера подошла к двери. Она видела, как он пытается вызвать лифт, пиная кнопки ногой, обвешанный своими пожитками, потный, жалкий и злой.
— Прощай, — сказала она и захлопнула дверь.
Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд. Вера прислонилась спиной к холодному металлу двери и закрыла глаза. Она ожидала слёз, истерики, желания выпить вина или позвонить подруге. Но внутри была только звенящая, хрустальная пустота. И эта пустота была прекрасна.
Она открыла глаза, прошла в спальню и посмотрела на пустые полки шкафа. Потом подошла к окну и с силой дёрнула тяжёлые бархатные шторы, которые притащила свекровь. Карниз жалобно скрипнул, и ткань рухнула на пол, подняв облако пыли. Комнату залил яркий, ослепительный солнечный свет. Вера улыбнулась. Теперь здесь можно было дышать. А обои… Обои она переклеит уже сегодня…
