— Да подвинь ты эту коробку, черт тебя подери! Я войти не могу! — Мария навалилась плечом на входную дверь, но та спружинила, глухо ударившись о картонную преграду.
— Тише, Маш, тише! Там зеркала, там прецизионная оптика, это тебе не мешок картошки! — голос Сергея звучал приглушенно, доносясь откуда-то из глубины забаррикадированного коридора. — Сейчас, дай мне секунду, я треногу в зал протащу.
Дверь наконец поддалась, и Мария буквально ввалилась в квартиру, едва не подвернув ногу на куске пенопласта. В нос ударил резкий, фабричный запах новой упаковки — смесь картона, пластика и дешевого скотча. Узкий коридор их «трешки» превратился в складское помещение. Огромные, глянцевые коробки с изображениями туманностей и звездных скоплений занимали все свободное пространство от обувницы до вешалки. Сергей, взъерошенный, потный, с безумным, почти лихорадочным блеском в глазах, пытался развернуть самую массивную упаковку, занимавшую добрую половину прохода.
— Что это? — Мария застыла, чувствуя, как тяжелая сумка с продуктами оттягивает руку. — Сережа, что это такое?
— Это — мечта, Маша! — он выпрямился, вытирая лоб рукавом футболки. На ткани осталось серое пятно пыли. — Это Шмидт-Кассегрен. Ты даже не представляешь, какая у него апертура. Двести тридцать пять миллиметров! Это окно во Вселенную прямо с нашего балкона. Я сегодня полдня потратил, чтобы его привезли и подняли без лифта, в грузовой он не вошел.
Мария медленно опустила сумку на пол. Звякнули стеклянные банки. Она смотрела на мужа, как на умалишенного. В его голосе не было ни капли вины, только детская, эгоистичная радость обладания новой игрушкой. Но взгляд Марии зацепился за логотип на коробке и ценник, который грузчики забыли отклеить. Цифры были мелкими, но количество нулей читалось даже в полумраке прихожей.
— Откуда деньги? — спросила она тихо, чувствуя, как внутри начинает подниматься холодная, тяжелая волна. — Сергей, откуда деньги? Мы же договорились, что машину чиним только в следующем месяце.
Муж замялся, отвел взгляд, начав ковырять ногтем скотч на коробке.
— Ну… Я решил, что ждать больше нельзя. Акция была, понимаешь? Редкий экземпляр, санкции, поставки перекрывают. Если не сейчас, то никогда.
— Я спросила: откуда деньги? — голос Марии стал тверже стали. Она шагнула к нему, переступая через коробку с надписью «Аксессуары». — Покажи приложение банка.
— Маш, ну чего ты начинаешь? — он скривился, словно от зубной боли. — Это инвестиция. Оптика только дорожает.
— Телефон дай!
Она выхватила у него из рук смартфон, который он неосмотрительно положил на тумбочку. Пароль она знала. Два нажатия. Приложение банка загрузилось мгновенно, высвечивая баланс счетов. На основном — жалкие копейки до зарплаты. А вклад «Образование Ани», который они по крупицам собирали пять лет, отказывая себе в отпуске, в новой одежде, в нормальной еде, — был пуст. Ноль рублей, ноль копеек. Закрыт досрочно.
Мария подняла глаза на мужа. Телефон выпал из её рук и с глухим стуком приземлился на коврик.
— Ты… Ты что наделал? — прошептала она, задыхаясь. — Через два месяца ЕГЭ. Нам платить репетитору по физике и математике за полгода вперед, иначе она не сдаст на бюджет. Мы же договорились! Это деньги Ани!
— Аня умная, сама сдаст, — буркнул Сергей, хватаясь за край коробки, словно ища в ней защиты. — А если не сдаст — пойдет работать, ничего страшного. Жизни понюхает. А я, Маша, задыхаюсь! Я работаю как вол, я имею право хоть раз в жизни купить то, что хочу я? Почему всё всегда только ей? Репетиторы, брекеты, курсы… А мне сорок пять лет, Маша! Я на звезды хочу смотреть, а не в телевизор!
Его наглость, это спокойное оправдание воровства у собственного ребенка, сорвало чеку.
— Ты снял деньги с образовательного счета дочери и купил себе профессиональный телескоп за полмиллиона?! Говоришь, что будешь «открывать новые миры», а ребенку нечем платить за репетиторов перед экзаменами! Неси эту трубу обратно в магазин, астроном недоделанный, или я её разобью! — визжала жена, спотыкаясь о коробки в коридоре и пиная картон носком сапога.
Удар пришелся по боку упаковки, раздался неприятный хруст пенопласта. Сергей взвыл, бросаясь на защиту своей покупки, как тигрица на защиту своих детенышей. Он грубо оттолкнул жену плечом, да так сильно, что Мария ударилась спиной о вешалку. Пальто глухо шурхнули, словно вздыхая вместе с хозяйкой, а с полки посыпались какие-то мелочи — ключи, щетка для обуви, ложка.
— Ты с ума сошла?! — заорал он, припадая к пробитому картону ухом, будто слушая сердцебиение умирающего пациента. — Там коррекционная пластина! Она хрупкая как… как жизнь! Если ты сбила юстировку, я тебя… я не знаю, что я сделаю! Ты хоть понимаешь, сколько стоит доставка такой оптики? Это высокоточный прибор, дура!
Мария сползла по стене, чувствуя, как холодный металл обувной ложки, упавшей рядом, холодит руку. Ей вдруг стало страшно. Не от крика, не от толчка. А от того чужого, стеклянного взгляда, которым муж смотрел на картонный ящик. В этом взгляде было обожание, которого она не видела уже лет десять. И это обожание, смешанное с фанатичным блеском, предназначалось куску стекла и металла, купленному на будущее их единственного ребенка.
— Сережа, — прошептала она, и голос предательски дрогнул, теряя боевой запал. — Это же преступление. Это же Анины деньги. Как ты мог? Просто… технически, как ты смог нажать кнопку «закрыть вклад»? Рука не дрогнула? Ты же знал, что завтра оплата репетиторов.
Он не слушал. Он уже ощупывал бок коробки, проверяя целостность содержимого через дыру в картоне. Убедившись, что удар пришелся в пустоту между пенопластовыми блоками, он выдохнул с шумным облегчением и выпрямился. Лицо его снова приобрело то выражение обиженного непризнанного гения, которое Мария ненавидела больше всего — смесь высокомерия и детской капризности.
— Не начинай драму, Маша, — бросил он, перехватывая коробку поудобнее и готовясь тащить её дальше. — Деньги — это бумага, навоз. Сегодня есть, завтра нет, инфляция сожрет. А Вселенная вечна. Ты просто приземленная. Тебе лишь бы брюхо набить да ипотеку закрыть. А я хочу оставить след! Я хочу, чтобы Аня гордилась отцом-астрономом, а не отцом-менеджером, который только и умеет, что на диване лежать!
— Гордилась? — переспросила Мария, поднимаясь с пола. Ноги были ватными, в висках стучало. Она смотрела в его сутулую спину, обтянутую мокрой от пота футболкой. — Чем гордиться? Тем, что папа украл у неё институт ради своей прихоти?
— Не украл, а перераспределил приоритеты! — рявкнул Сергей, упираясь ногой в дверной косяк, чтобы протолкнуть коробку дальше по узкому коридору. — Ты мыслишь категориями потребления, Маша. Колбаса, тряпки, снова колбаса. А я говорю о вечности! О науке! Аня вырастет и поймет. Она мне еще спасибо скажет, когда я открою новую комету и назову её именем!
Мария вцепилась в его локоть, пытаясь остановить это безумное шествие. Её пальцы скользнули по влажной от пота ткани его рубашки.
— Какую комету, Сережа? — её голос сорвался на визг. — Ты даже обои в коридоре три года подклеить не можешь! Очнись! Это полмиллиона! Это её учеба, это её жизнь! Верни это! Сейчас же! Мы поедем в магазин, скажем, что это ошибка, что ты… что ты перепутал!
Он стряхнул её руку, как назойливое насекомое. В его глазах, обычно тусклых и уставших после работы, сейчас горел лихорадочный, пугающий огонь. Это был взгляд фанатика, добравшегося до святыни.
— Никаких магазинов! — отрезал он, тяжело дыша и наваливаясь на картон всем весом. Лицо его побагровело от натуги. — Это индивидуальный заказ. Оптика высшего класса из Америки. Я ждал её полгода, отслеживал трек-номер каждый день. Полгода, Маша! Я не отдам свою мечту из-за твоей бабской истерики!
Он сделал резкий рывок вперед, и огромный ящик, утробно скрипя по линолеуму, двинулся на Марию, как айсберг на «Титаник», загоняя её в угол, к двери в ванную. Она смотрела на мужа с ужасом, впервые осознавая, что перед ней не просто транжира, а человек, который перешагнул черту адекватности. Этот картонный гроб только что похоронил все их планы, всё их хрупкое благополучие.
— Пусти! — закричал он, видя, что она всё еще стоит на пути, пытаясь своим худым телом преградить дорогу гиганту. — Мне нужно пространство! Свет! Мне нужно собрать его до заката!
— Отойди! Не мешай! Ты сейчас собьешь юстировку зеркал, дура! — Сергей оттолкнул жену плечом, с натугой волоча по полу гигантскую коробку. Картон с противным скрежетом проехался по ламинату, оставляя за собой белесую царапину, но муж даже не взглянул под ноги. Его взгляд был прикован к содержимому упаковки, как у наркомана к дозе.
Он втащил свою «мечту» в гостиную, сбив по пути пуфик, и принялся разрывать скотч зубами, выплевывая липкие кусочки прямо на ковер. Мария стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. Ноги у неё подкашивались, а руки дрожали так, что она спрятала их в карманы домашнего кардигана. Перед ней был не муж, с которым она прожила двадцать лет, а чужой, одержимый человек.
— Ты помнишь спиннинги, Сережа? — тихо спросила она, глядя, как он достает из пенопласта тяжелые, холодные металлические детали треноги. — Японские, карбоновые. Ты орал на всю квартиру, что без рыбалки ты не мужчина, что тебе нужно единение с природой. Помнишь? Где они сейчас?
Сергей не ответил. Он пыхтел, пытаясь расставить ноги штатива, которые разъезжались на скользком полу, как у пьяного паука. Одна из опор с грохотом ударила по ножке журнального столика.
— Я тебя спрашиваю! — Мария повысила голос, перекрикивая лязг металла. — Они гниют на балконе! В чехлах, которые проели мыши! Ты съездил на рыбалку ровно два раза, поймал три карася и бросил всё, потому что «комары кусают» и «рано вставать лень». Сорок тысяч рублей, Сергей! Сорок тысяч на ветер!
— Это было другое! — рявкнул он, не оборачиваясь. Он возился с винтами, пытаясь закрепить площадку для телескопа. Пальцы у него дрожали от нетерпения, винты падали на пол, и он ползал за ними на коленях, бормоча проклятия. — Рыбалка — это хобби. А астрономия — это наука! Это понимание нашего места во Вселенной!
— А фотоаппарат? — Мария сделала шаг в комнату, наступая на инструкцию по эксплуатации, валявшуюся на полу. — Зеркалка профессиональная. С объективом, который стоил как моя шуба, которую я так и не купила. «Я буду фотохудожником, я вижу мир иначе!» — передразнила она его патетический тон. — И что ты снял? Кота на диване и мой паспорт для госуслуг? Где этот фотоаппарат, Сергей?
— Продал я его! — огрызнулся муж, наконец установив треногу. Конструкция заняла половину комнаты, перегородив проход к телевизору. — Продал, потому что понял: цифра не передает душу. А здесь — чистая оптика! Глаз смотрит прямо в бездну!
Он метнулся к самой большой коробке и с кряхтением вытащил оттуда трубу телескопа. Она была огромной, черной, глянцевой, похожей на дуло какой-то футуристической пушки. Сергей обнял её обеими руками, прижимая к груди, как ребенка, которого никогда так не обнимал.
— Собирай это обратно, — ледяным тоном произнесла Мария. — Мы сейчас же вызываем такси и везем эту бандуру в магазин. У тебя есть две недели на возврат. Скажешь, что не подошел по габаритам. Или что ты идиот. Мне всё равно, что ты скажешь. Верни деньги на счет Ани.
Сергей аккуратно, с благоговением водрузил трубу на штатив и начал закручивать фиксаторы. На лице его блуждала счастливая, блаженная улыбка, которая пугала Марию больше, чем его крики.
— Не получится, Маш, — он ласково погладил холодный бок телескопа. — Это сложная оптическая техника. Её не принимают назад, если упаковка вскрыта. Видишь? Я порвал коробку. И пенопласт сломал. Всё. Теперь он наш. Навечно.
— Ты сделал это специально… — выдохнула Мария, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Ты специально всё порвал, чтобы отрезать пути назад. Ты понимаешь, что ты украл будущее у дочери? Ей поступать через три месяца! Мы копили пять лет! Пять лет, Сергей! Я ходила в штопаных колготках, ты обедал бутербродами, чтобы у неё был шанс!
Муж резко развернулся к ней. В его глазах не было раскаяния — только злость и раздражение от того, что ему мешают наслаждаться моментом триумфа.
— Да хватит уже ныть про эти деньги! — заорал он, брызгая слюной. — Будущее, будущее… Какое будущее ты ей готовишь? Стать таким же офисным планктоном, как ты? Сидеть в бухгалтерии и перекладывать бумажки с девяти до шести? Чтобы она всю жизнь света белого не видела? Я даю ей Вселенную, дура ты набитая! Я даю ей возможность посмотреть на кольца Сатурна, увидеть рождение звезд! Это расширяет сознание! Это делает человека великим!
— Великим? — Мария горько усмехнулась. — Ты себя великим считаешь? Ты — менеджер по продажам кафельной плитки, который за всю жизнь ничего тяжелее ручки не поднимал. Ты хочешь, чтобы Аня смотрела на Сатурн, пока будет работать курьером или мыть полы в подъезде, потому что без образования она никому не нужна?
— Образование сейчас ничего не стоит! — Сергей махнул рукой, едва не задев противовес телескопа. — Все есть в интернете. Захочет — сама выучится. Пусть идет работать, жизни понюхает! Я в её годы уже вагоны разгружал! Не развалится! Зато у нас дома будет настоящий научный инструмент!
Он снова отвернулся к своему идолу, начав снимать защитную крышку с объектива. Огромная черная линза тускло блеснула, отражая свет люстры. Она смотрела на Марию как пустой, мертвый глаз циклопа, равнодушный к человеческим трагедиям.
— Ты больной, — прошептала Мария. — Ты просто эгоистичный, инфантильный ребенок, который наигрался в папу и решил купить себе новую игрушку ценой жизни дочери.
— Я не играю! — Сергей с остервенением крутанул ручку наводки. — Я живу! Впервые за двадцать лет я чувствую, что живу! А ты просто завидуешь, потому что у тебя нет мечты. У тебя есть только кастрюли, отчеты и твоя ненаглядная Анечка, которую ты в задницу целуешь! Отойди, говорю! Мне нужно полярную ось выставить!
Он толкнул её снова, на этот раз сильнее. Мария ударилась бедром об угол дивана, но боли не почувствовала. Она смотрела на мужа и понимала: говорить не с кем. Там, внутри этой оболочки из дешевой футболки и треников с вытянутыми коленями, не осталось ни мужа, ни отца. Там была только черная дыра, жадно пожирающая всё вокруг ради мимолетного блеска звезд.
В замке входной двери заскрежетал ключ.
— Привет, мам, я дома. Там лифт не работает, пришлось пешком… — Аня осеклась на полуслове, перешагнув порог гостиной.
Тяжелый рюкзак, набитый сборниками для подготовки к ЕГЭ, с глухим стуком соскользнул с её плеча и ударился об пол. Девушка замерла, часто моргая, словно пытаясь прогнать наваждение. Посреди их тесной комнаты, где обычно пахло пылью и старыми книгами, возвышалось нечто черное, глянцевое и абсолютно инородное. Гигантская труба на мощных, раскинутых лапах занимала почти всё свободное место, упираясь объективом в сторону зашторенного окна. Рядом, сияя, как начищенный пятак, стоял отец.
— Ну, Анюта! — Сергей раскинул руки, словно приглашая дочь в объятия, но на самом деле демонстрируя масштаб своей покупки. — Смотри, какая красота! Это тебе не в учебники пялиться. Это реальный мир! Звездное небо у нас дома!
Аня медленно перевела взгляд с отца на мать. Мария стояла у стены, бледная, с плотно сжатыми губами, обхватив себя руками так сильно, что костяшки пальцев побелели. В её позе читалось не просто расстройство, а какая-то обреченная, немая катастрофа.
— Пап, что это? — голос Ани звучал ровно, но в нем прорезались металлические нотки, совсем не свойственные школьнице. Она не бросилась рассматривать «игрушку», не ахнула от восторга. Она смотрела на телескоп как на врага. — Откуда эта бандура? У нас же денег не было даже на новые кроссовки.
— Это не бандура, дочь, это Celestron! — обиженно фыркнул Сергей, любовно поглаживая холодный бок прибора. — Профессиональная оптика. Я решил, что хватит нам жить как кроты. Надо смотреть вверх, Аня! В бесконечность!
— Сколько? — коротко спросила она.
— Что «сколько»? — Сергей попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и кривой. — Разве можно измерить мечту деньгами?
— Я спросила: сколько это стоит? — Аня сделала шаг вперед, пнув носком кеда кусок пенопласта. — И главное — откуда деньги? Завтра платить репетитору по математике. Пять тысяч. Ты же сам вчера ныл, что у тебя аванс задержали.
В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают настенные часы и как тяжело дышит Мария. Сергей перестал улыбаться. Он насупился, став похожим на нашкодившего подростка, которого поймали с сигаретой, но который решил идти в отказ до последнего.
— Математика твоя никуда не денется, — буркнул он, отводя глаза и делая вид, что подкручивает какой-то винт на монтировке. — А вот цены растут. Я вложил капитал. В вечные ценности.
— Он снял всё, Аня, — тихо, как-то совсем безжизненно произнесла Мария. — Твой счет пуст. Полмиллиона. Всё, что мы откладывали тебе на институт. Всё ушло в эту трубу.
Аня не закричала. Она даже не заплакала. Она просто побледнела так, что веснушки на носу стали казаться темными пятнами. Девушка медленно подошла к столу, где лежал её рюкзак, и начала расстегивать молнию. Движения её были механическими, страшными в своем спокойствии.
— То есть, завтра я никуда не иду? — спросила она, не глядя на отца. — И на курсы по обществознанию в четверг тоже? И про платный факультет, если баллов не хватит, можно забыть?
— Ой, да не драматизируй! — Сергей всплеснул руками, его голос снова набрал уверенность, подпитываемую защитной агрессией. — Ну не походишь ты пару месяцев к этим шарлатанам. Сама поучишься! Учебники есть, интернет есть. Голова на плечах есть! Я вот без репетиторов вырос и ничего, человеком стал!
— Человеком? — Аня подняла на него глаза. В них было столько взрослого, холодного презрения, что Сергей невольно отшатнулся. — Ты украл у меня будущее, папа. Ты просто взял и украл мои шансы поступить в нормальный вуз. Ради чего? Чтобы раз в год посмотреть на Луну, которую и так видно?
— Не смей так со мной разговаривать! — взвизгнул он, ударив ладонью по треноге. Телескоп качнулся. — Я тебя кормлю, одеваю, крышу над головой даю! Я имею право на свои интересы! А ты… Ты просто избалованная эгоистка! «Будущее», «шансы»… Знаешь что? Не поступишь — пойдешь работать! Вон, курьеров ищут на каждом углу. Рюкзак желтый на плечи — и вперед, по городу бегать. Полезно для здоровья, и жизни научишься, поймешь, как копейка достается!
Мария ахнула, закрыв рот рукой. Аня же лишь усмехнулась — злой, кривой усмешкой, от которой лицо её стало старше лет на десять.
— Курьером, значит? — переспросила она тихо. — То есть ты потратил мои полмиллиона на свою игрушку, а мне предлагаешь еду разносить, чтобы я «жизни научилась»? А ты сам-то жизни научился, пап? Ты же даже этот телескоп настроить не сможешь. Ты инструкцию хоть читал? Она на английском.
— Разберусь! Не тебе меня учить! — лицо Сергея пошло красными пятнами. — Я хотел как лучше! Я хотел, чтобы мы всей семьей… А вы! Две мегеры! Только деньги, деньги, деньги! Никакой духовности! Я для вас стараюсь, расширяю горизонты, а вы меня в грязь втаптываете!
— Ты не горизонты расширил, Сергей, — сказала Аня, закидывая рюкзак обратно на плечо. Он казался теперь еще тяжелее. — Ты просто показал, кто ты есть на самом деле. И знаешь, я даже рада. Теперь мне не будет стыдно, когда я уеду отсюда и больше никогда не позвоню.
— Да катись ты! — заорал он, брызгая слюной. — Без сопливых разберемся! Иди, учи свои формулы, зубрилка! А я буду на звезды смотреть! Я буду выше всей этой вашей бытовой гнили!
Аня молча развернулась и пошла в свою комнату. Дверь закрылась без хлопка, с тихим, окончательным щелчком замка. Этот звук был страшнее любого крика. Он отрезал её от отца навсегда.
Сергей остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Он перевел взгляд на жену, ища поддержки, но встретил лишь пустоту.
— Ну и чего ты встала? — рявкнул он на Марию. — Жрать давай готовь. Астроному нужны силы.
Он снова повернулся к телескопу, пытаясь дрожащими пальцами снять крышку с искателя. Руки его не слушались. Внутри всё клокотало от обиды — на непонимание, на неблагодарность, на весь этот мир, который почему-то не хотел восхищаться его «великим» поступком. Он был уверен в своей правоте. Абсолютно уверен. И эта уверенность делала его сейчас самым одиноким человеком во Вселенной, которую он так рвался увидеть.
— Ну что ты застыла над душой? Иди, я сказал! Мне нужна темнота и концентрация! — Сергей шипел, вращая ручки тонкой настройки, но пальцы соскальзывали с холодного металла.
Он судорожно пытался поймать в окуляр хоть что-то, кроме мутной, рыжей взвеси городского смога. Окно выходило во двор-колодец, залитый мертвенным светом натриевых фонарей. Вместо чарующей бездны космоса, которую обещали рекламные буклеты, в дорогущей оптике плавали лишь размытые пятна и грязные кирпичи соседней многоэтажки. Телескоп, этот высокотехнологичный идол, оказался слеп. Он собирал не свет далеких галактик, а лишь отсветы чужих кухонь и мерцание вывески круглосуточного магазина «Продукты».
Мария не ушла на кухню. Она стояла у балконной двери, скрестив руки на груди, и наблюдала за жалкими попытками мужа оправдать кражу у собственного ребенка. В её взгляде не осталось ни страха, ни жалости — только брезгливое, ледяное отчуждение.
— Ничего не видно, да? — спросила она тихо, и этот спокойный тон хлестнул Сергея больнее крика. — Полмиллиона рублей, чтобы разглядывать, как сосед с пятого этажа курит на балконе в трусах?
— Заткнись! Ты ничего не понимаешь! — рявкнул Сергей, отрываясь от окуляра. Глаз у него покраснел от напряжения, на лбу выступила испарина. — Это атмосфера! Турбулентность потоков! Нужно время на термостабилизацию трубы! И засветка… Эти идиоты понаставили фонарей! Я увезу его на дачу, там небо черное, там…
— У нас нет дачи, Сережа. Мы продали её три года назад, чтобы закрыть твой кредит на машину, которую ты разбил, — напомнила Мария, делая шаг к нему. — И машины у нас тоже нет. У нас теперь есть только эта труба и дочь, которой ты сломал жизнь.
— Я никому ничего не ломал! — он вскочил, заслоняя собой телескоп, словно Мария собиралась ударить его ножом. — Она сама пробьется! А это — вещь! Это капитал!
— Это не капитал. Это памятник твоему эгоизму.
Мария подошла вплотную. В тесной комнате стало нечем дышать от напряжения. Сергей уперся спиной в треногу, чувствуя, как тяжелая конструкция вздрагивает от каждого его движения.
— Убирай это, — сказала она. — Прямо сейчас. Разбирай, пакуй и выставляй на «Авито». Хоть за полцены. Нам нужны деньги. Завтра.
— Никогда! — взвизгнул он, вцепившись в трубу обеими руками. — Ты не посмеешь! Это моё! Я заработал! Я имею право!
— Ты ничего не заработал! Ты украл! — Мария схватилась за одну из ног штатива. — Отдай!
— Не трогай! Там зеркала! Ты собьешь коллимацию! — заорал Сергей, пытаясь оттолкнуть жену.
Но Мария вцепилась в металлическую опору мертвой хваткой. В ней проснулась какая-то первобытная ярость, желание уничтожить источник их беды, стереть его с лица земли. Она дернула штатив на себя. Тяжелая монтировка с противовесами, не рассчитанная на такую варварскую эксплуатацию, опасно накренилась.
— Пусти, дура! — Сергей ударил её по руке, но она не разжала пальцев.
— Это ты пусти! Верни деньги! — закричала она, и в этом крике выплеснулась вся боль пяти лет экономии, штопаных колготок и отказов себе во всем.
Они тянули несчастный прибор в разные стороны, как два стервятника, разрывающих добычу. Телескоп, весивший добрых тридцать килограммов вместе с монтировкой, потерял равновесие. Ножка штатива поехала по ламинату, оставляя глубокую борозду. Сергей, пытаясь удержать падающую «мечту», поскользнулся на разбросанных инструкциях и рухнул на колени, увлекая за собой всю конструкцию.
— Нет! — выдохнул он.
Время словно замедлилось. Огромная черная труба, описав дугу, с ужасающим, влажным хрустом врезалась передней линзой в угол чугунной батареи. Звук лопающегося стекла был коротным, но оглушительным. Тонкий, драгоценный корректор Шмидта, сердце оптической системы, разлетелся на тысячи мелких осколков, осыпав пол сверкающим дождем. Следом с глухим грохотом обрушилась остальная туша телескопа, сминая тонкий металл бленды.
В квартире повисла звенящая тишина.
Сергей замер на четвереньках перед грудой искореженного металла и битого стекла. Он медленно протянул руку и коснулся осколка линзы. Кровь из пореза на пальце тут же смешалась с пылью на паркете, но он этого даже не заметил. Он смотрел на погибший телескоп так, словно перед ним лежал труп любимого человека.
— Ты… — прохрипел он, поднимая на жену налитые кровью глаза. — Ты убила его. Ты разбила полмиллиона…
— Я разбила стекляшку, — ответила Мария. Голос её был пуст и глух, как выжженная пустыня. Она стояла над ним, тяжело дыша, и поправляла растрепавшиеся волосы. — А ты разбил всё остальное. Семью, доверие, будущее. Всё.
Она перешагнула через лежащую на полу трубу, хрустнув стеклом под тапком.
— Собирай свои вещи, Сергей. И этот металлолом тоже забирай. Чтобы к утру духу твоего здесь не было.
— Это моя квартира тоже! — взвыл он, не вставая с колен, прижимая к груди кусок пластика. — Я никуда не пойду! Ты мне должна за ущерб! Ты мне за всё заплатишь!
— Платить больше нечем, астроном, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты уже взял всё, что мог. Счет закрыт.
Мария вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. За стеной, в своей комнате, сидела Аня, но Мария не пошла к ней. Сейчас не было сил ни утешать, ни объяснять. Она прошла на кухню, села на табурет и уставилась в темное окно. Там, в небе, за пеленой облаков и городского света, наверное, действительно были звезды. Но ей было абсолютно всё равно. В их маленькой вселенной случился коллапс, и теперь здесь царила вечная, холодная тьма, в которой каждый остался один на один со своими осколками.
Из гостиной донесся вой — тягучий, жалкий и ненавистный. Сергей оплакивал свою игрушку. Мария лишь крепче сжала зубы и погасила свет…
