…Огненно-рыжая, шумная, похожая на взъерошенного воробья, она стояла за кулисами «Ленкома» в семьдесят пятом году. Он — уже небожитель, хриплый голос поколения, звезда спектакля «Тиль». Она — робкая девочка с курса Виктора Монюкова из Школы-студии МХАТ, вчерашняя студентка, только что переступившая порог великого театра.
— Коля, подпиши программку! — выдохнула она, протягивая ему клочок бумаги дрожащими пальцами.
Он обернулся. Посмотрел не как на поклонницу, а прямо в душу своими пронзительными глазами. Усмехнулся краем губ, взял ручку и размашисто черкнул: «Любимой актрисе от усталого трагика».
— Ты же еще ничего толком не сыграла, Люська, — сказал он тогда своим фирменным баритоном. — Какая ты актриса? Но глаза у тебя отчаянные. Береги их.
Это была первая искра в долгой, сорокалетней истории любви Людмилы Поргиной и Николая Караченцова. Искра, которая позже спасет его жизнь.
Первая искра любви
Дорога к этому счастью не была прямой. В середине семидесятых Людмила носила фамилию Корнилова и была замужем во второй раз. Николай тоже был несвободен душой, кружась в водовороте богемных романов. Но судьба любит настойчивых. На одной из шумных актерских посиделок, где дым стоял коромыслом, а гитара плакала до утра, Поргина вдруг поняла, что больше не может дышать без этого человека.
Она подошла к нему, когда все разошлись.
— Я люблю тебя, — сказала она просто, глядя на него снизу вверх. — И я уйду от мужа сегодня же. Ждать тебя годами я не буду. Либо мы вместе сейчас, либо никогда.
Караченцов опешил от такой дерзости. Обычно женщины ждали его покорно. А эта маленькая рыжая фурия ставила ультиматум. Он молчал целую минуту, затягиваясь сигаретой, а потом притянул ее к себе. Их первый поцелуй пах табаком, дешевым вином и абсолютным будущим счастьем.
Вскоре они поженились. В 1982-м году родился их единственный сын Андрей. Николай, человек старой закалки, однажды сказал мальчику фразу, которую Людмила запомнила навсегда:
— Сынок, запомни: на первом месте для меня всегда будет мама. Мы тебя безумно любим. Но и любим друг друга. Цени то, что ты воспитан в любви!
Их брак не был глянцевым открытками. Автор этих строк считает, что величие этой пары именно в том, что они были живыми, грешными и бесконечно настоящими. За спиной шуршали слухи о романах народного артиста. Незадолго до трагедии всплыла история Елены Дмитриевой, бывшей балерины Мариинского театра, жившей во Франции. Она публично заявляла о многолетнем романе с Караченцовым и обещаниях жениться.
— Глупость какая-то, — отрезала тогда Людмила Андреевна, и в ее стальном голосе звенела обида сквозь броню достоинства. — Сейчас можно говорить всё что угодно. Мой Коля — это мой тыл, моя крепость.
Скользкое шоссе и разбитый автомобиль
Февраль 2005 года разделил историю российского театра на «до» и «после». Ночь, скользкое шоссе под МКАДом, разбитый автомобиль. Тяжелейшая черепно-мозговая травма. Врачи разводили руками, намекая на эвтаназию.
Людмила приехала в Склифосовского. Она вошла в реанимацию, взяла его огромную, неподвижную руку и прижалась к ней щекой.
— Тише, родной, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Мы еще споем «Я тебя никогда не забуду». Ты обещал научить меня кататься на лыжах в Австрии. Где мои лыжи, Коль?
С того дня она уволилась из театра. Навсегда. Двадцать четыре часа в сутки, двадцать лет подряд она стала его сиделкой, медсестрой, переводчиком с языка инсультов на язык любви. Она возила его по лучшим клиникам мира — Израиль, Германия, Китай. Она заново учила его ходить, говорить букву «р», держать ложку.
— Люди спрашивают, зачем тебе это, Люся? — говорила она журналистам, поправляя его седые волосы. — Затем, что если я сдамся, он умрет через час. Моя любовь держит его сердце. Оно бьется в такт моему.
В июне 2006 года она держала в руках тяжелую книгу «Авось». Последнюю главу мемуаров мужа дописывала сама, выводя буквы за его парализованную руку.
День великой тишины…
Двадцать шестое октября 2018 года стало днем великой тишины. Вся Москва пришла проститься со своим любимым графом Резановым. Людмила стояла прямая, ослепительно красивая в своем вечном трауре, но никто не увидел ни единой слезы на публике. Она заплакала дома, одна, рухнув на пол посреди гостиной, когда выключили камеры.
Но время, этот жестокий лекарь, берет свое. Читатель, не суди эту женщину строго за желание жить. Общество требовало от нее монашеского смирения, черного платка и скорби до конца дней. Но ей было всего шестьдесят пять, и кровь все еще кипела. Актриса признавалась, что постоянно мысленно ведет диалоги с покойным супругом, желая жить так, чтобы ему не было за нее стыдно.
Молодой миллионер
Сейчас Людмила Андреевна живет между двумя городами — своей уютной московской квартирой, полной портретов Николая, и солнечным Дубаем. Там жаркий ветер треплет ее свежевыкрашенные в розовый цвет локоны. Именно в Эмиратах, на берегу Персидского залива, она встретила своего нового возлюбленного.
Новому любовнику Поргиной около сорока-сорока пяти. Он не имеет отношения к искусству, занимается серьезным бизнесом. Араб-миллионер. Имя она скрывает свято, называя его лишь «мой добрый друг». Разница в возрасте ее ничуть не смущает.
— Перед кем мне оправдываться? — смеется она теперь своим молодым, заразительным смехом в редких интервью. — Перед бабками у подъезда? Они всегда найдут повод для сплетен. Перед Колей? Так вот же его фотография на столике. Я пью утренний кофе, смотрю на него и говорю: «Коль, видишь, какого парня я нашла? Одобряешь?» Мне кажется, он там, сверху, улыбается. Ему бы хотелось, чтобы я целовалась, смеялась и ела мороженое, а не выла на луну. Это не предательство. Это благодарность жизни за то, что она продолжается. Может где-то мне и стыдно перед Колей, но этот мужчина вернул мне вкус к жизни.
Она носит на шее две цепочки. На одной — крестик. На другой — крошечный золотой микрофон, подарок Николая. Эти два символа удивительно мирно уживаются на ее груди. Ее новый избранник ухаживает красиво: присылает охапки белых роз, кормит восточными сладостями и терпеливо ждет, пока она наговорится по видеосвязи со взрослым сыном Андреем и внуками. Людмила Поргина снова позволяет себя любить. И в этом нет никакого скандала, есть только тихая радость очень уставшего, но выжившего человека.
Эта женщина прошла через адские трубы зависти, пересудов и невыносимого горя, но сумела сохранить внутренний свет. Но разве можно требовать от феникса, восставшего из пепла, чтобы он вечно мерз?
