— Мясо сегодня пересушено, Катя. Жуется как подошва, — буднично произнес Антон, аккуратно откладывая вилку в сторону. Он вытер губы бумажной салфеткой, скомкал её и бросил прямо в тарелку, поверх недоеденного жаркого. — Впрочем, это уже не имеет значения. Качество твоего сервиса меня давно перестало устраивать.
Екатерина застыла у столешницы с полотенцем в руках. Она смотрела на мужа, пытаясь уловить в его интонации привычное раздражение после тяжелого рабочего дня, но его голос был пугающе ровным. Антон сидел за столом в своей безупречно выглаженной рубашке, которую она отпаривала утром, и выглядел как человек, пришедший на скучное совещание, чтобы закрыть убыточный филиал. В кухне пахло специями и уютом — тем самым, который она создавала по крупицам последние десять лет, но сейчас этот запах казался чужеродным, словно дешевый освежитель воздуха в морге.
— О чем ты говоришь? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком.
Антон медленно поднял на неё глаза. В них не было ни злости, ни сожаления — только пустая, стеклянная решимость хирурга, собирающегося ампутировать ненужный орган. Он откинулся на спинку стула, сцепив ухоженные пальцы в замок.
— Я говорю о нас, Екатерина. О нашем, так сказать, предприятии, которое давно стало убыточным. Я проанализировал последние годы. Ты не развиваешься. Твой горизонт планирования — это кастрюли, родительский чат и скидки в супермаркете. Мне скучно. Мне стыдно приводить тебя в приличное общество, потому что ты пахнешь кухней, а говоришь только о детских соплях.
Екатерина медленно положила полотенце на стол. Её пальцы слегка дрогнули, но она тут же сжала их в кулак.
— Я занимаюсь домом, Антон. И нашими детьми. Ты сам хотел, чтобы я ушла с работы, когда родился Никита. Ты говорил, что тебе нужен надежный тыл.
— Тыл? — Антон усмехнулся, и эта улыбка была похожа на трещину на льду. — Тыл — это когда женщина прикрывает спину, подавая патроны, а не виснет гирей на ногах. Ты перепутала понятия. Ты превратилась в приживалку. Я расту, мои доходы растут, мой статус меняется. А ты? Ты застряла в прошлом десятилетии. Моя мама давно предупреждала, что этот мезальянс добром не кончится. Я был слеп, признаю. Гормоны, молодость, глупость. Но теперь всё встало на свои места.
Он встал, прошелся по кухне, брезгливо оглядывая шкафчики, словно оценивая их стоимость перед утилизацией. Остановился напротив жены, но смотрел куда-то сквозь неё, на стену за её спиной.
— Мама открыла мне глаза: ты просто сидишь на моей шее! Она нашла мне женщину, у которой свой бизнес и квартира в центре! С ней я буду партнером, а не спонсором! Собирай вещи и съезжай к своим родителям, эта квартира моя, и мама сказала, что я достоин лучшего! — заявил муж, глядя на жену ледяным взглядом.
Слова упали в пространство кухни тяжелыми булыжниками. Екатерина почувствовала, как перехватило дыхание, но, к собственному удивлению, истерики не последовало. Вместо этого включился какой-то аварийный режим восприятия: мир стал четким, звуки — резкими, а муж — совершенно чужим человеком, биологическим объектом, издающим звуки.
— Партнером? — переспросила она, и её голос прозвучал сухо, почти механически. — То есть, семья для тебя — это просто слияние активов?
— Именно! — Антон щелкнул пальцами, довольный, что до неё наконец дошло. — Наконец-то здравая мысль. Семья в двадцать первом веке — это корпорация. Два успешных человека объединяют ресурсы, чтобы доминировать. А что можешь предложить ты? Твой вклад — это пыль, которую ты гоняешь по углам, и еда, от которой у меня изжога. С той женщиной… С Изольдой… У нас общие цели. Она вращается в тех кругах, куда тебе вход заказан. У неё сеть салонов, связи в администрации, недвижимость. Мы с ней — равные величины. А ты — балласт.
Он подошел к окну и посмотрел на улицу, засунув руки в карманы брюк. Его поза выражала абсолютную уверенность в своем праве распоряжаться чужими судьбами.
— И не надо строить из себя жертву, Катя. Я тебя кормил, одевал, возил на море. Ты жила как у Христа за пазухой. Теперь лавочка закрывается. Я перерос этот уровень. Мне нужна женщина-бренд, а не женщина-функция. Мама была права, когда говорила, что ты тянешь меня на дно своей провинциальной простотой.
— А дети? — спросила Екатерина. Она стояла прямо, не опираясь на столешницу, словно оловянный солдатик. — Они тоже балласт? Или они не вписываются в бизнес-план твоей Изольды?
Антон поморщился, как от зубной боли, и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Не манипулируй детьми. Это низко. Дети останутся при тебе, естественно. У Изольды свои взрослые дети, ей не нужны чужие крики и разбросанные лего. Я буду платить алименты. Строго по закону, с официальной части зарплаты. Ты же знаешь, у меня оклад небольшой, всё остальное — бонусы. Так что привыкай жить по средствам. Считай это моим последним уроком финансовой грамотности для тебя.
В коридоре послышался топот маленьких ног, но Антон даже не дрогнул. Он был полностью поглощен своей новой реальностью, где он — король мира, а все остальные — лишь декорации, которые пора сменить. Екатерина смотрела на его широкую спину и понимала: перед ней не муж, не отец её детей, а калькулятор, у которого сбились настройки человечности. И самое страшное было то, что он искренне верил в свою правоту.
Антон отошел от окна и наконец удостоил жену прямым взглядом. Теперь, когда главное было сказано, он словно сбросил с плеч тяжелый мешок с гнилой картошкой и расправил крылья. В его глазах горел фанатичный огонь неофита, которому только что открыли великую истину мироздания. Он смотрел на Екатерину не как на врага, а как на досадную ошибку в расчетах, которую пора исправить красной ручкой.
— Ты даже не представляешь, о каком уровне я говорю, — начал он, и в голосе прорезались менторские нотки, те самые, которыми он обычно отчитывал подчиненных за опоздания. — Изольда — это не просто женщина. Это порода. Это стиль. У неё сеть косметологических клиник, Катя. Клиник! Не маникюрный закуток в подвале, а серьезный медицинский бизнес. Когда мы с ней ужинаем, мы обсуждаем котировки, инвестиции в недвижимость и тренды рынка. А о чем я могу поговорить с тобой? О том, что гречка подорожала на пять рублей? Или о том, что Никита порвал штаны на горке?
Он подошел к столу, взял кусок хлеба, повертел его в руках и с отвращением бросил обратно в корзинку.
— Мама всегда говорила, что быт засасывает. Что жена должна тянуть мужа вверх, а не висеть пудовым камнем на шее. Я не верил. Думал: «Ну как же, уют, домашний очаг…» Какой же я был идиот. Мама видела тебя насквозь с первого дня. Она говорила: «Антоша, эта девочка проста, как три копейки, она сделает из тебя обывателя». И посмотри вокруг! — он широким жестом обвел кухню. — Дешевые фасады, какие-то дурацкие магнитики на холодильнике, запах жареного лука. Это атмосфера неудачников, Катя. В квартире Изольды пахнет дорогим парфюмом и свежесваренным кофе. Там интерьер от дизайнера, который печатается в журналах, а не этот самодеятельный «евроремонт», которым ты так гордишься.
Екатерина слушала его, ощущая, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает пульсировать тупая, ноющая боль. Но это была боль не от любви, а от чудовищной несправедливости. Она вспомнила, как они выбирали эту плитку, как экономили на всем, чтобы купить качественную сантехнику, как она сама шила шторы, потому что денег на ателье не было. Теперь всё это было объявлено мусором.
— Ты называешь это «самодеятельностью»? — тихо, но твердо спросила она. — Этот ремонт мы делали на деньги, которые сэкономили благодаря тому, что я не нанимала нянь, уборщиц и поваров. Я вела хозяйство так, чтобы ты мог вкладывать всё в свою карьеру. Мой вклад — это твое время и твое спокойствие, Антон.
Антон рассмеялся. Это был короткий, лающий смех, лишенный всякой веселости.
— О, вот она, классическая песня нахлебницы! — воскликнул он, картинно всплеснув руками. — Ты не нанимала прислугу? Да ты просто выполняла функции, для которых не нужно образование! Уборщица стоит копейки, Катя. Повар — тоже. Ты хочешь сказать, что твоя возня с тряпкой стоит половину моего успеха? Не смеши меня. Ты просто обслуживающий персонал, который возомнил себя акционером. Мама была права: ты слишком много о себе возомнила.
Он снова сел за стол, но уже не как хозяин, а как гость, которому не терпится уйти из неприятного заведения.
— Пойми простую вещь. С Изольдой мы партнеры. Это синергия капиталов и связей. Она вводит меня в круг людей, которые решают вопросы одним звонком. У неё квартира в историческом центре, с высокими потолками и консьержем, который знает жильцов по имени-отчеству, а не этот муравейник в спальном районе. Я заслужил право жить красиво. Я пахал как проклятый, пока ты сидела в декретах и деградировала.
— Деградировала? — Екатерина почувствовала, как к горлу подкатывает желчь. — Я воспитывала твоих детей. Учила их читать, лечила их простуды, водила на кружки.
— Дети растут сами по себе, не надо приписывать себе героические заслуги, — отмахнулся Антон, словно от назойливой мухи. — А вот мозг нужно тренировать. Изольда знает три языка. Она играет в большой теннис. Она выглядит на миллион долларов в любое время суток. А ты? Ты посмотри на себя. Халат, пучок на голове, вечно усталый вид. Ты — функция, Катя. Изношенная, устаревшая функция. Мама нашла мне Изольду не просто так. Она провела кастинг, если хочешь знать. Она искала женщину, достойную меня, моего потенциала. И она её нашла.
Антон говорил о матери с каким-то священным трепетом, и Екатерина вдруг отчетливо увидела эту картину: свекровь, Ирина Витальевна, сидит в своем кресле, как паучиха, и методично, капля за каплей, вливает яд в уши сыну. «Она тебя не ценит», «Она тебя использует», «Ты достоин королевы». Годами. Изо дня в день. И вот семя проросло. Антон, жадный до лести и признания, с радостью ухватился за эту удобную теорию. Ведь гораздо приятнее считать себя недооцененным гением, которого тянет вниз «простая» жена, чем признать, что ты просто эгоистичный нарцисс.
— Значит, твоя мама провела кастинг? — переспросила Екатерина, чувствуя, как последние капли уважения к этому мужчине испаряются. — А ты, как послушный мальчик, принял её выбор? У тебя своего мнения вообще не осталось?
Лицо Антона окаменело. Он терпеть не мог, когда кто-то ставил под сомнение его самостоятельность.
— Я принял взвешенное решение взрослого мужчины, — процедил он сквозь зубы. — Я выбрал успех и процветание. А ты выбираешь роль жертвы. Это твой потолок. И, кстати, насчет еды. Больше не смей готовить этот свой борщ. Это еда для крестьян. Нормальные люди питаются в ресторанах или заказывают доставку из премиум-сервисов. Вчера мы с Изольдой ужинали устрицами. Ты хоть знаешь, как правильно их есть? Сомневаюсь.
Он встал, оправил идеально сидящие брюки и посмотрел на часы.
— В общем так. Лекция окончена. Я не собираюсь тратить вечер на переливание из пустого в порожнее. Мне нужно подготовиться к завтрашнему дню. Завтра начнется новая эра. Моя эра. А тебе пора привыкать к реальности, где ты — никто, и звать тебя никак. Мамин план сработал безупречно, и я ей за это благодарен.
— Перейдем к технической части, чтобы не затягивать этот неприятный процесс, — Антон посмотрел на экран своего смартфона, сверяясь с календарем, словно назначал встречу стоматологу, а не выгонял семью на улицу. — У тебя есть ровно двадцать четыре часа. Завтра в семь вечера приедет дизайнер от Изольды. Она хочет оценить масштаб работ. Сам понимаешь, этот «бабушкин» уют её не устроит. Здесь всё пойдет под снос: стены, полы, и, разумеется, этот убогий декор.
Екатерина медленно опустилась на стул. Ноги перестали её держать. Она смотрела на человека, с которым спала в одной постели десять лет, и видела перед собой абсолютно незнакомое существо. Биоробота, запрограммированного на уничтожение всего живого ради эффективности.
— Антон, ты в своем уме? — её голос звучал глухо, но твердо. — Куда я пойду с двумя детьми за сутки? У моих родителей ремонт, там дышать нечем. Это и их дом тоже. Они здесь прописаны.
— Прописка — это формальность, пережиток советского прошлого, — отмахнулся Антон, брезгливо стряхивая невидимую пылинку с рукава. — Юридически квартира оформлена на меня. Дарственная от мамы, помнишь? Ах да, мы же тогда хитро всё провернули перед свадьбой, мама настояла. Как в воду глядела. Так что прав у тебя здесь — птичьи слезы. А родители твои… ну, постелят матрасы на полу. В тесноте, да не в обиде. Это ваши проблемы, Катя. Проблемы неудачников.
Он прошелся по кухне, открывая и закрывая дверцы шкафов. Его взгляд был оценивающим, хищным.
— Теперь по поводу вещей. Чтобы не было недопонимания и попыток мародерства. Ты забираешь только личные тряпки — свои и детей. Игрушки… ладно, бери, но только те, что поместятся в пару коробок. Остальное на помойку. Бытовую технику не трогать. Стиральная машина, посудомойка, тот телевизор в гостиной — всё это куплено на мои деньги.
— Я вкладывала в этот дом свои декретные, Антон, — процедила Екатерина. — Тот телевизор мы покупали с премии, которую мне дали перед родами.
— Твои копейки растворились в коммунальных платежах и памперсах, — жестко оборвал её муж. — Не смеши меня арифметикой. Вся капитализация этой квартиры — моя заслуга. Телевизор останется здесь. Возможно, рабочие посмотрят его во время ремонта, или я продам его на запчасти. Тебе он не нужен. Там, куда ты поедешь, скорее всего, и розетки-то лишней не найдется.
В этот момент дверь в кухню приоткрылась. На пороге стоял семилетний Никита, сонный, в пижаме с динозаврами. Он тер глаза кулаком и с недоумением смотрел на отца, который расхаживал по кухне как надзиратель.
— Пап, вы чего так громко? — спросил мальчик. — Мы с Аней спать не можем.
Антон замер. На секунду по его лицу пробежала тень раздражения — не отцовского, а такого, какое бывает у пассажира бизнес-класса, когда в соседнем кресле начинает плакать чужой младенец.
— Иди к себе, Никита, — холодно бросил он, даже не посмотрев на сына. — Мама сейчас придет и всё объяснит. Вы завтра переезжаете.
— Куда? — испуганно спросил ребенок.
— В новую жизнь. Без меня. Закрой дверь с той стороны. Быстро.
Никита, ошарашенный тоном отца, который раньше хоть и был строгим, но никогда не разговаривал с ним как с назойливой собакой, попятился и исчез в коридоре. Екатерина дернулась было к сыну, но Антон преградил ей путь.
— Не надо драм, Катя. Не устраивай тут мыльную оперу. Детям так будет лучше. Они не вписываются в мой новый график. Изольда не выносит детского шума, у неё мигрени от визгов. Ей нужен покой и статусная тишина после напряженного дня. А твои отпрыски — это хаос.
— «Мои» отпрыски? — переспросила Екатерина, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. — Полчаса назад они были нашими.
— Теперь они твои, — отрезал Антон. — Я буду перечислять алименты. Двадцать пять процентов от моей официальной ставки. Ты знаешь, она минимальная. Остальное — конверты, бонусы, дивиденды — это бизнес, Катя, это не для чужих ушей и не для жадных ртов. На макароны вам хватит, а на большее ты не заработала. Хочешь, чтобы дети ели фрукты? Иди работай. В «Пятерочке» кассиры всегда нужны.
Он говорил это с наслаждением. Ему нравилось видеть, как её лицо бледнеет, как в глазах появляется ужас. Это было его торжество — торжество сильного над слабым. Он чувствовал себя вершителем судеб, человеком, который сбрасывает балласт, чтобы воздушный шар его эго взлетел в стратосферу.
— Значит, ты вычеркиваешь детей из жизни ради кошелька своей Изольды? — спросила она. Голос её больше не дрожал. В нем появился металл.
— Я оптимизирую активы, — поправил Антон. — Дети — это пассив. Долгосрочный, дорогой и неблагодарный пассив. Я готов инвестировать в них по минимуму, чтобы соблюсти закон, но не более. Моя мама считает, что воспитание детей — это исключительно женская обязанность. Мужчина должен охотиться на мамонта, а не вытирать сопли. Я принесу вам кусочек мамонта раз в месяц, на карту. Скажи спасибо и за это. Другой бы на моем месте вообще скрылся в тумане. А я поступаю благородно.
Он подошел к холодильнику, достал бутылку дорогой минеральной воды, которую покупал только для себя, и сделал глоток прямо из горла.
— И учти, — добавил он, завинчивая крышку. — Если завтра к семи вечера здесь останется хоть одна ваша вещь — хоть носок, хоть заколка — я вызову клининговую службу и прикажу всё это утилизировать как мусор. Я не шучу. Изольда перфекционистка, она не потерпит следов пребывания прошлой жизни в её будущем гнездышке. Так что советую поторопиться. Коробки можешь взять в супермаркете, они там бесплатно валяются.
Екатерина смотрела на него и понимала: перед ней не просто предатель. Перед ней враг. Враг, который не остановится ни перед чем. Он не просто выгонял их — он хотел их уничтожить, растоптать, чтобы на фоне их унижения казаться себе еще более великим. В его словах не было ни капли жалости, ни грамма сомнения. Только голый расчет и бесконечное самолюбование, подогреваемое ядом его матери.
— Хорошо, Антон, — сказала она тихо. — Мы уйдем.
— Отлично, — кивнул он, довольный тем, что сломил её сопротивление. — Я знал, что ты разумная женщина. Когда тебя прижмут к стене.
Он не заметил, как изменился её взгляд. В нем исчез страх. Осталась только холодная, расчетливая ненависть, острая, как скальпель. Она больше не видела в нем мужа. Она видела проблему, которую нужно решить. И она точно знала, что этот «бизнес-план» Антона имеет один существенный изъян, о котором он, в своей самоуверенности, даже не догадывался.
— Подожди, — Екатерина не сдвинулась с места. Она смотрела на мужа так, словно разглядывала под микроскопом редкий вид ядовитой плесени. В её глазах исчезла последняя тень покорности, уступив место ледяному презрению, от которого Антону стало неуютно в собственной кухне. — Прежде чем я уйду собирать вещи, я хочу, чтобы ты кое-что услышал. Это не займет много времени. В твой плотный график «успешного человека» это вполне впишется.
Антон фыркнул, скрестив руки на груди. Он ожидал слез, мольбы, ползания в ногах — всего того, что подпитало бы его самолюбие. Но спокойствие жены его раздражало. Оно не вписывалось в сценарий триумфа.
— Что ты можешь мне сказать? — скривился он. — Очередные жалобы на тяжелую женскую долю? Или проклятия? Сэкономь дыхание, Катя. Твои слова для меня сейчас — как жужжание комара.
— Я хочу объяснить тебе разницу между «партнером» и тем, кем ты являешься на самом деле, — произнесла она тихо, чеканя каждое слово. — Ты так гордишься тем, что мама нашла тебе богатую женщину. Ты называешь это слиянием капиталов. Но давай будем честными, Антон. У тебя нет капитала. Эта квартира — подарок мамы. Твоя должность — результат протекции маминых знакомых. Твоя зарплата — средняя по рынку, а твои «бонусы» — это подачки, которые тебе кидают, как кость собаке, чтобы ты вилял хвостом.
Лицо Антона начало наливаться пунцовой краской. Желваки на его скулах заходили ходуном.
— Закрой рот! — рявкнул он, делая шаг к ней. — Ты ничего не понимаешь в бизнесе! Ты сидишь в четырех стенах и деградируешь! Как ты смеешь судить меня?
— Я смею, потому что я единственная, кто видел тебя настоящего, — продолжила Екатерина, не повышая голоса, но её тон резал больнее ножа. — Я видела, как ты боишься принимать решения. Как ты бежишь звонить маме по любому поводу, даже когда нужно выбрать цвет галстука. Ты думаешь, Изольде нужен партнер? Ей не нужен партнер, Антон. Ей нужен удобный, послушный аксессуар. Карманная собачка в дорогом костюме, которую можно показывать подругам. Ты не будешь с ней на равных. Ты будешь её обслуживать. Так же, как твоя мать обслуживала твои капризы всю жизнь, только теперь ролями поменялись вы.
— Замолчи! — Антон сорвался на визг. Его маска холодного циника треснула, обнажив истеричную, уязвленную натуру. Он схватил со стола кружку — её любимую кружку — и с размаху швырнул её в стену. Осколки брызнули во все стороны, но Екатерина даже не моргнула. — Ты просто завидуешь! Ты ничтожество! Ты червь! Ты завидуешь, что я вырвался из этого болота, а ты останешься гнить в своей нищете!
— Я не завидую, — покачала головой она, с жалостью глядя на красное, перекошенное злобой лицо мужа. — Я сочувствую. Ты меняешь любящую семью на золотую клетку. Мама не нашла тебе женщину, Антон. Мама нашла тебе хозяйку. Властную, жесткую хозяйку, такую же, как она сама. Потому что другой формат отношений ты просто не потянешь. Ты не мужчина, Антон. Ты — вечный сын. И теперь у тебя будет две мамочки. Одна будет пилить тебя по телефону, а вторая — указывать, где твое место на коврике в прихожей.
Антон задыхался от ярости. Он хотел ударить её, уничтожить, стереть эту ухмылку с её лица, но какая-то часть его сознания понимала: если он поднимет руку, он подтвердит её правоту. Он бессилен. Его слова о величии разбивались о её спокойствие, как волны о скалу.
— Вон! — заорал он, брызгая слюной. — Вон отсюда! Сейчас же! Чтобы духу твоего здесь не было! Забирай своих выродков и проваливай! Я уничтожу все, что напоминает о тебе! Я сожгу твои тряпки! Я вытравлю твой запах хлоркой! Ты сдохнешь под забором, слышишь меня? Приползешь просить кусок хлеба, а я плюну тебе в лицо!
Екатерина медленно выпрямилась. В этот момент она казалась выше его на голову.
— Я уйду, — сказала она. — Я заберу детей, и мы уйдем. Но запомни этот момент, Антон. Оглянись вокруг. Это последний раз, когда ты был хозяином в своем доме. Завтра здесь будет командовать дизайнер, послезавтра — Изольда, а потом — твоя мама. А ты будешь просто функцией. Дорогой мебелью. И когда тебя выбросят на помойку как устаревшую модель — а это обязательно случится, когда ты потеряешь товарный вид, — не смей звонить нам. У тебя больше нет детей. У тебя есть только твоя «оптимизация».
Она развернулась и вышла из кухни, оставив его одного посреди разбросанных осколков. Антон стоял, тяжело дыша, опираясь руками о стол. Его трясло. Он слышал, как жена будит детей, как плачет Аня, как Никита что-то спрашивает, как шуршат пакеты и сумки. Он слышал, как хлопнула входная дверь, отрезая его от прошлого.
Тишина навалилась на квартиру мгновенно. Тяжелая, звенящая, мертвая тишина.
Антон поднял голову и посмотрел в свое отражение в темном оконном стекле. Там стоял человек в дорогой рубашке, с перекошенным от ненависти лицом.
— Сука, — прошептал он в пустоту. — Какая же она сука. Ничего она не понимает. Я победитель. Я выиграл. Квартира моя. Жизнь моя.
Он достал телефон и набрал номер матери. Пальцы дрожали, попадая по кнопкам не с первого раза.
— Алло, мам? — голос его предательски дрогнул, срываясь на плаксивые нотки обиженного мальчика. — Мам, всё. Я её выгнал. Да, как ты и говорила. Она ушла. Мам, она мне такое наговорила… Ты не представляешь… Приезжай, пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты была рядом. Изольде пока не звони. Просто приезжай. Мне плохо.
Он сполз по стене на пол, сидя среди осколков разбитой кружки, и впервые за вечер почувствовал настоящий страх. Страх того, что в этой огромной, пустой квартире, которую он так яростно отстаивал, на самом деле не осталось ни грамма жизни. Только холодные стены, мамины амбиции и его собственное, раздутое до небес и лопнувшее, как мыльный пузырь, одиночество.
Где-то далеко, на улице, заурчал мотор такси, увозящего его настоящую жизнь в неизвестность. Но Антон этого уже не слышал. Он слушал голос матери в трубке, которая привычно и властно объясняла ему, почему он молодец и почему все вокруг виноваты. Круг замкнулся…
