— Ты оглохла? Я сказал, освобождай стол. Прямо сейчас. — Антон швырнул на пол пустую картонную коробку из-под телевизора, подняв облако пыли, которое тут же осело на рулоне дорогого итальянского крепа.
Ольга нажала на педаль, заканчивая строчку, и только потом подняла лапку швейной машины. В комнате пахло разогретым металлом, мелом и новым текстилем — запахом, который она обожала и который кормил их последние два года. Антон стоял в дверном проеме, красный, взмыленный, в уличной обуви, оставляя грязные следы на светлом ламинате. Он выглядел так, словно готовился к рукопашной схватке.
— Антон, у меня сдача заказа завтра к обеду. Это свадебное платье, я не могу его сейчас трогать, — спокойно, но с металлическими нотками в голосе произнесла Ольга, аккуратно обрезая нить. — Что за срочность? Ты обещал починить полку в прихожей, а вместо этого тащишь сюда мусор.
Муж прошел в комнату, пнул ногой коробку поближе к раскройному столу и с грохотом опустил на стул тяжелую сумку с инструментами, едва не задев манекен, на котором было заколото сложнейшее кружево.
— Срочность в том, что планы поменялись, — рявкнул он, начиная сгребать со стола лекала, над которыми Ольга сидела три ночи. Бумага захрустела, сминаясь в его грубых пальцах.
— В каком смысле?
— Моя мама продала свой дом в деревне и переезжает к нам! Ей нужно городское обслуживание и уход! Она займет твою комнату, где ты шьешь свои тряпки, а ты перенесешь швейную машинку на балкон! Старость надо уважать! И только попробуй вякнуть хоть слово против — вылетишь отсюда вместе со своими нитками!
Ольга замерла. Ножницы в её руке блеснули холодной сталью. Она медленно положила их на стол, подальше от края. Слова мужа прозвучали не как предложение обсудить ситуацию, а как приговор, не подлежащий обжалованию.
— На балкон? — переспросила она, глядя, как Антон комкает миллиметровку и швыряет её в угол. — Там нет утепления, Антон. Там сейчас минус пять. Машинка встанет через полчаса, масло загустеет. А ткани отсыреют. Ты предлагаешь мне работать в пуховике и портить материалы клиентов?
— Да мне плевать! — Антон схватил стопку журналов мод и с размаху кинул их в коробку. — Накинешь обогреватель. Мать приедет с минуты на минуту, а у тебя тут бардак, как в китайском цеху. Везде эти нитки, обрезки… Убрать! Чтобы через полчаса здесь было пусто. Здесь встанет мамин диван и комод.
Он подошел к стеллажу, где по цветам и фактурам были разложены отрезы тканей. Ольга вскочила, преграждая ему путь.
— Не трогай, — тихо сказала она. — Этот бархат стоит больше, чем твой месячный оклад. Если ты посадишь на него хоть одно пятно или сделаешь зацепку, платить будешь ты.
Антон грубо оттолкнул её плечом. Ольга отступила на шаг, ударившись бедром об угол стола, но не издала ни звука.
— Я здесь хозяин, и я решаю, что и сколько стоит! — заорал он, срывая с полки рулоны и скидывая их в одну кучу на пол, прямо в пыль. Нежный шифон упал рядом с тяжелой пальтовой шерстью, сверху на них полетела коробка с фурнитурой. Пуговицы и стразы с сухим треском рассыпались по полу. — Развела тут ателье… Мать — пожилой человек, она всю жизнь на земле пахала, имеет право пожить в комфорте. А ты со своими заказами подвинешься. На кухне шить будешь, если на балконе холодно.
Ольга смотрела на этот погром с пугающим спокойствием. Она видела не мужа, с которым прожила пять лет, а какого-то чужого, взбесившегося мужика, ломающего её жизнь об колено. Он хватал всё подряд: коробки с нитками, пакеты с утеплителем, её личные эскизы. Он действовал хаотично, бестолково, лишь бы освободить пространство, превращая идеально организованное рабочее место в свалку.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — спросила Ольга, наблюдая, как он пытается сдвинуть тяжелый раскройный стол. — Это профессиональное оборудование. Его нельзя так возить.
— Заткнись и помогай! — прохрипел Антон, наваливаясь на столешницу. Ножки стола противно заскрипели по ламинату, оставляя глубокие царапины. — Бери вон те пакеты и тащи на балкон. Живее! Машина с вещами уже во двор заехала.
В этот момент в прихожей залился трелью дверной звонок. Звук был настойчивый, долгий, требовательный. Кто-то вдавил кнопку и не отпускал, словно проверял проводку на прочность.
Антон бросил стол, который так и застрял посреди комнаты, перекошенный на один бок. Он вытер пот со лба рукавом свитера и ткнул пальцем в лицо жене:
— Это мать. Чтобы лицо сделала нормальное. Улыбайся и встречай. И не дай бог, Оля, не дай бог ты ей хоть слово скажешь про то, что тебе что-то не нравится. Я тебя предупредил.
Он развернулся и побежал в коридор, на ходу отряхивая брюки. Ольга осталась стоять посреди разгромленной мастерской. Под ногами хрустели пуговицы Swarovski, на белом шелке виднелся грязный отпечаток подошвы 43-го размера, а в воздухе вместо запаха творчества повис тяжелый, душный запах мужского пота и надвигающейся катастрофы. Она посмотрела на свою руку — костяшки пальцев, сжимавших край стола, побелели. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, горячий узел, но это был не страх. Это было начало конца.
В прихожую, словно ледокол в гавань, ввалилась грузная фигура в темном драповом пальто, от которого за версту разило сыростью, нафталином и дешевым табаком. Следом, согнувшись под тяжестью клетчатых челночных сумок, семенил Антон. Свекровь, Людмила Ивановна, даже не посмотрела на невестку. Она по-хозяйски окинула взглядом узкий коридор, шмыгнула носом и шагнула прямо на чистый ламинат, не утруждая себя тем, чтобы вытереть ноги о коврик. Грязная жижа с протекторов её массивных зимних сапог тут же начала таять, расползаясь темными лужами.
— Ну и духота у вас, — вместо приветствия прогудела она, расстегивая верхнюю пуговицу пальто. Голос у неё был низкий, утробный, привыкший перекрикивать телевизор. — Окна, что ли, заклеены? Или вентиляция забита? Дышать же нечем, сплошная химия.
Она прошла мимо Ольги, задев её плечом, словно та была предметом интерьера, и направилась прямиком в комнату, где еще минуту назад царил творческий порядок. Ольга молча смотрела на грязные следы, тянущиеся через весь коридор. Внутри всё сжалось в тугой комок, но она заставила себя сделать глубокий вдох.
— И вам здравствуйте, Людмила Ивановна, — произнесла Ольга, стараясь держать голос ровным. — Разуйтесь, пожалуйста, у нас не принято ходить в обуви.
Свекровь остановилась посреди комнаты, уперев руки в бока. Она оглядывала разгромленную Антоном мастерскую с выражением брезгливого недоумения. Её взгляд скользнул по манекену в кружевах, по стопкам тканей на полу, по профессиональному оверлоку.
— Разуюсь, когда место мне подготовите, — отрезала она, даже не обернувшись. — Антон! Ты куда баулы поставил? Там соленья, банки побьются! А ну, тащи сюда, к окну. И убери этот… манекен. Срам какой, стоит посреди жилья. Тут, значит, я спать буду?
Антон вбежал в комнату, тяжело дыша. Он бросил сумки прямо на пол, рядом с кучей дорогого шелка, который Ольга не успела спасти. Одна из сумок с глухим звоном ударилась о ножку стола, и по полу потекла мутная жидкость — видимо, рассол из треснувшей банки. Запах маринованных помидоров смешался с запахом пыли и дорогих духов Ольги, создавая невыносимую, тошнотворную смесь.
— Мам, сейчас, сейчас всё устроим, — засуетился Антон, вытирая руки о штаны. Он выглядел жалко: бегающий взгляд, испарина на лбу и какое-то собачье желание выслужиться. — Оля сейчас всё уберет. Мы тебе тут диван поставим, телевизор твой любимый подключим. Будешь как королева.
— Да уж, королева на помойке, — фыркнула Людмила Ивановна, пнув носком сапога коробку с нитками. Катушки с веселым стуком раскатились по всей комнате. — Тут работы непочатый край. Пылища, нитки эти везде… У меня аллергия начнется через час. Всё, Антон, давай, выноси это барахло. Сервант грузчики через полчаса привезут, куда его ставить?
Антон метнулся к большому раскройному столу, на котором стояла тяжелая промышленная швейная машина. Это была гордость Ольги, её основной инструмент, настроенный до микрон, смазанный и ухоженный. Весила она больше тридцати килограммов.
— Антон, стой! — Ольга бросилась к нему, когда увидела, как он хватается за край столешницы, собираясь волоком тащить конструкцию. — Ты что творишь? Её нельзя так двигать! Там масло в картере, ты разольешь всё! Это сложная техника!
— Да плевать мне на твою технику! — прохрипел муж, жилы на его шее вздулись от напряжения. Он рванул стол на себя. Раздался противный скрежет металла и дерева. Машина качнулась, и Ольга в ужасе увидела, как лапка с иглой ударилась о столешницу. — Мне место нужно! Мать с дороги, ей лечь надо, а ты тут со своими железками вцепилась!
— На балкон её, Антоша, на балкон, — поддакнула свекровь, усаживаясь на единственный свободный стул, не снимая пальто. — Ишь, цаца какая, техника у неё. Раньше руками шили и не жаловались. А тут развели цех, дышать не дают нормальным людям. Выноси, сынок, выноси. Нечего ей тут место занимать.
Ольга вцепилась в край стола с другой стороны, пытаясь удержать его на месте. Её пальцы побелели от напряжения.
— Антон, на балконе минус! — закричала она, впервые повысив голос. — Ты убьешь мотор! Конденсат убьет электронику! Это мой заработок, это наши деньги! Ты понимаешь, что мы живем на то, что я шью?!
Антон замер на секунду. Его глаза, обычно спокойные, сейчас были налиты какой-то белесов мутью. Он смотрел на жену, но не видел её. Он видел лишь препятствие, мешающее выполнить приказ матери.
— Мы живем на то, что я позволяю тебе тут жить, — процедил он сквозь зубы, наклоняясь к её лицу. От него пахло потом и той же затхлостью, что и от матери. — Ты, поди, забыла, кто в доме мужик? Я сказал — на балкон, значит, на балкон. А будешь возникать — сама туда пойдешь ночевать.
Он резко дернул стол на себя, и Ольга, не удержавшись, потеряла равновесие. Антон, воспользовавшись моментом, грубо толкнул её в плечо. Удар был сильным, намеренным. Ольга отлетела к стене, больно ударившись лопаткой о дверной косяк. В глазах потемнело. Она сползла по стене, хватая ртом воздух.
— Вот так, — удовлетворенно кивнула Людмила Ивановна, наблюдая за сценой с таким видом, будто смотрела скучный сериал. — Давно пора было её на место поставить. Распустил жену, Антоша, ой распустил. Ну ничего, я теперь здесь, порядок наведем.
Антон, не глядя на жену, которая потирала ушибленное плечо, с новой силой навалился на стол. Тяжелая машина с грохотом поехала по ламинату, оставляя глубокие борозды, прямиком к балконной двери. С каждым сантиметром, на который сдвигался стол, Ольга чувствовала, как внутри неё что-то безвозвратно ломается. Это был не просто скрежет мебели. Это был звук, с которым её прошлая жизнь превращалась в строительный мусор.
В подъезде раздался тяжелый гул, словно там перекатывали камни, а затем в квартиру ввалились двое грузчиков. Они несли массивный, полированный советский сервант — тот самый «гроб» из ДСП, который Людмила Ивановна, видимо, считала фамильной реликвией. Шкаф с трудом проходил в дверной проем, сдирая лак с косяков и оставляя на светлых обоях прихожей длинные черные полосы. Запахло старой пылью, дешевым лаком и застоявшимся воздухом чужой квартиры.
— Осторожнее! Там хрусталь внутри! — гаркнула с дивана свекровь, не делая попыток встать. Она уже успела включить телевизор и теперь перекрикивала рекламу. — Если разобьете, платить будете! Антон, следи за ними, они же вандалы!
Антон метался между грузчиками и комнатой, окончательно потеряв человеческий облик. Его лицо пошло красными пятнами, волосы слиплись от пота. Он был похож на загнанного зверя, который пытается выполнить невыполнимую задачу — впихнуть невпихуемое в пространство, которое для этого не предназначалось.
— Оля, убери этот чертов манекен! — заорал он, видя, что грузчики не могут развернуться с сервантом в узком проходе, заставленном вещами. — Ты что, не видишь, людям пройти негде? Я кому сказал?!
Ольга стояла у окна, скрестив руки на груди. Она смотрела на этот хаос с ледяным спокойствием стороннего наблюдателя. Боль в ушибленном плече стала фоновой, уступив место холодной, кристальной ясности.
— Я не буду ничего трогать, — ответила она тихо, но так, что её голос прорезал шум возни. — Ты начал этот ремонт, ты и заканчивай.
— Ах ты ж тварь… — прошипел Антон.
Он подскочил к манекену, на котором всё еще было заколото свадебное платье клиентки — тончайший итальянский шелк, ручная вышивка, недели кропотливой работы. Стоимость этого заказа превышала месячную зарплату Антона в два раза. Муж схватил манекен за металлическую стойку и с силой швырнул его в угол, поверх кучи сброшенных тканей.
Манекен ударился о стену, накренился и рухнул. Подол белоснежного платья упал прямо в грязную, жирную лужу, натекшую с сапог грузчика. Темное пятно мгновенно расползлось по деликатной ткани, впитываясь в волокна, уничтожая труд, время и деньги.
Ольга даже не моргнула. Она смотрела на испорченное платье, как патологоанатом смотрит на вскрытое тело — без эмоций, только фиксируя факт смерти. В этот момент умер не заказ. В этот момент окончательно умерла её семья.
— Ну вот, другое дело! — рявкнул Антон, не заметив катастрофы, или, что вероятнее, просто наплевав на неё. — Ставьте сюда! Да не на ногу мне! Мама, куда сервант двигать? К окну или к стене?
— К стене давай, к стене! — командовала Людмила Ивановна, тыча пухлым пальцем в пространство, где раньше стоял рабочий стол Ольги. — А телевизор на тумбочку. Икону мне достаньте, в красный угол повесим. И шторы эти снимите, пылесборники. Я свои привезла, тюлевые, нормальные.
Грузчики с грохотом опустили сервант. Пол под ним жалобно скрипнул. Дверцы шкафа распахнулись, и оттуда вывалилась стопка старых газет и какой-то ветоши, подняв в воздух облако аллергенной пыли.
— Вот и славно, — выдохнула свекровь, довольно оглядываясь. — Теперь хоть на дом похоже стало, а то жили как в офисе. Антон, расплатись с ребятами. И давай, разбирай дальше. Мне еще вещи разложить надо.
Антон полез в карман за кошельком, но потом замер, хлопнув себя по бокам. Он обернулся к Ольге, в его глазах мелькнуло раздражение пополам с требовательностью.
— Оль, дай наличку. У меня на карте пусто, я всё на бензин и газель потратил. Дай пять тысяч.
Он протянул руку, даже не сомневаясь, что она сейчас пойдет к своей сумке и достанет деньги. Как делала это всегда, когда он «не рассчитал» бюджет. Ведь они семья, у них всё общее. Особенно её доходы.
Ольга медленно перевела взгляд с грязного пятна на платье на протянутую ладонь мужа. В этой ладони сейчас была вся суть их отношений. Потребительство. Хамство. И полная уверенность в её безотказности.
— Нет, — сказала она просто.
— Что значит «нет»? — Антон нахмурился, шагнув к ней. Грузчики переминались с ноги на ногу у двери, ожидая оплаты. — Не дури. Люди ждут. Деньги давай. Я знаю, что тебе вчера предоплату скинули.
— Денег нет, Антон. Для тебя — нет, — Ольга отвернулась и подошла к подоконнику, где лежал её телефон.
— Ты что, совсем страх потеряла? — взвизгнула с дивана Людмила Ивановна. — Муж просит, а она ломается! А ну дай сюда деньги! Мы тут для общего блага стараемся, уюта добавляем!
— Уюта? — Ольга усмехнулась. Усмешка вышла страшной, неживой. — Вы превратили мою квартиру в хлев за один час.
Она взяла телефон и разблокировала экран. Антон дернулся к ней, собираясь выхватить смартфон, но остановился, наткнувшись на её взгляд. В нем было столько концентрированного презрения, что он невольно отшатнулся.
— Ты кому звонишь? Мамочке пожаловаться? — язвительно спросил он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Звони-звони. Пусть знает, какую истеричку воспитала.
Ольга не ответила. Она нажала на вызов и прижала трубку к уху. Гудки шли долгие, тягучие. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием грузчиков и бормотанием телевизора.
— Алло, Сергей Викторович? Добрый вечер, — произнесла Ольга четко и громко, глядя прямо в глаза мужу. — Это Ольга, с Ленина, сорок пять. Простите, что беспокою так поздно. У меня к вам срочный разговор.
Антон застыл. До него начал доходить смысл происходящего. Сергей Викторович был собственником квартиры. Человеком строгим, который терпеть не мог задержек оплаты и шума. Договор аренды был оформлен на Ольгу. Платила всегда Ольга. Антон в этом уравнении был просто жильцом, которого пустили пожить.
— Да, я по поводу аренды, — продолжала она, не отрывая взгляда от побелевшего лица мужа. — Я хочу уведомить вас о расторжении договора. Да, досрочно.
— Ты что творишь, дура?! — заорал Антон, бросаясь к ней, но споткнулся о брошенную на пол сумку матери и едва не упал. — Положи трубку! Немедленно положи!
— Нет, Сергей Викторович, это не шутка, — голос Ольги оставался ровным, как линия на кардиомониторе у трупа. — Я съезжаю. Ключи оставлю на столе через час. Оплата за следующий месяц не поступит. Да, в квартире сейчас находятся посторонние люди, мой бывший муж и его мать. Разбираться с ними вам, видимо, придется самому или с участковым, потому что прав на проживание у них нет. Всего доброго.
Она нажала «отбой» и опустила телефон. В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит старый трансформатор в телевизоре свекрови. Антон стоял с открытым ртом, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Людмила Ивановна медленно поднималась с дивана, багровея лицом. Финал был близок, и он обещал быть разрушительным.
В комнате повисла тишина — густая, липкая, звенящая от напряжения, словно воздух перед грозой, когда даже птицы перестают петь. Слышно было только, как сопит Людмила Ивановна, тяжело переводя дух после подъема на этаж, да как тикают дешевые настенные часы на кухне, отсчитывая последние минуты их брака. Антон стоял, хватая ртом воздух, его лицо пошло красными пятнами, а руки, опущенные вдоль тела, мелко дрожали. Он переводил взгляд с телефона Ольги на её лицо, пытаясь найти там хоть тень улыбки, хоть намек на то, что это просто дурацкая женская истерика, попытка напугать.
— Ты… ты блефуешь, — наконец выдавил он, но голос его сорвался на фальцет. — Ты не можешь вот так просто взять и уйти. Это наша квартира! Мы здесь живем!
Ольга медленно положила телефон в карман джинсов. Внутри неё было пусто и холодно, как в выстуженной зимней степи. Никакой жалости. Никакой любви. Только четкое понимание: нужно забрать то, что принадлежит ей, и бежать из этого дурдома, пока крыша не рухнула окончательно.
— Это не наша квартира, Антон. Это съемное жилье, за которое плачу я, — спокойно, словно объясняя урок нерадивому ученику, произнесла она. — И я только что освободила себя от этой обязанности. Договор расторгнут. У вас есть два дня на выселение. Или договаривайтесь с Сергеем Викторовичем сами. Хотя, зная его расценки, сомневаюсь, что твоей зарплаты хватит даже на половину аренды.
— Да как ты смеешь?! — взвизгнула Людмила Ивановна, вскакивая с дивана с резвостью, неожиданной для её комплекции. — Мы только вещи занесли! Я только устроилась! Ты что, выгоняешь мать мужа на улицу? Совести у тебя нет, дрянь ты этакая!
Свекровь двинулась на Ольгу, размахивая руками, словно собиралась вцепиться ей в волосы. Её лицо исказилось злобой, превратившись в маску базарной торговки, у которой украли кошелек.
— Антон, скажи ей! — орала она, брызгая слюной. — Скажи, чтобы не смела так с нами разговаривать! Мы никуда не поедем! Здесь мой дом теперь!
Антон, подстрекаемый криками матери, шагнул к жене, преграждая ей путь в спальню. Его глаза сузились, в них плескалась животная злоба пополам с паникой. Он понимал, что денег нет. Он понимал, что без Ольгиной «халтуры» они не потянут эту квартиру и недели.
— Ты никуда не пойдешь, пока не заплатишь за месяц! — рявкнул он, хватая её за локоть. — Ты думаешь, самая умная? Решила кинуть нас? А кто кормить нас будет? Кто платить будет?
Ольга резко выдернула руку. Боль в ушибленном плече прострелила всё тело, но это только придало ей сил. Она посмотрела на мужа с таким ледяным презрением, что он невольно отшатнулся.
— Руки убери, — тихо, но страшно произнесла она. — Я кормила вас пять лет. Хватит. Твоя мама хотела ухода и обслуживания? Вот и обслуживай её. Ты же мужик, Антон. Глава семьи. Вот и решай проблемы.
Она обошла его и направилась к своему рабочему месту. Там, среди разбросанных тканей и перевернутых коробок, стоял её оверлок — дорогая, компактная машина, её кормилица. Ольга быстро, профессиональными движениями отсоединила провода, смотала педаль и убрала их в чехол.
— Не трогай! — Антон снова кинулся к ней, пытаясь вырвать технику из рук. — Это общее имущество! Ты не имеешь права выносить вещи из дома!
— Это мой инструмент, купленный на мои деньги до свадьбы, — отрезала Ольга, прижимая оверлок к груди как ребенка. — А твое имущество — вон, в коробках с банками. И долги. Много долгов, Антоша.
Она подхватила с пола свою сумку, в которую успела сунуть паспорт и кошелек, и направилась к выходу. Грузчики, всё еще стоявшие у дверей и наблюдавшие за семейной драмой с мрачным интересом, молча расступились, пропуская её. Они понимали: здесь ловить нечего, оплаты не будет, скандал только набирает обороты.
— Стой! Стой, тебе говорят! — Людмила Ивановна загородила собой дверной проем, раскинув руки, как вратарь. — Ты куда пошла? А ну вернись! Кто убирать всё это будет? Кто ужин готовить будет? Я голодная с дороги! Антон, держи её!
Ольга остановилась в шаге от свекрови. Она посмотрела на эту женщину, которая всего час назад вошла в её дом как оккупант, и увидела не мать мужа, а просто злобного, эгоистичного человека, уверенного, что весь мир ей должен.
— Уйдите с дороги, Людмила Ивановна, — устало сказала Ольга. — Или я пройду сквозь вас. Мне терять нечего. Квартиры у меня больше нет, мужа тоже.
В её голосе было столько решимости, что свекровь, привыкшая брать горлом, вдруг осеклась. Она увидела в глазах невестки то, что пугает любых тиранов — полное отсутствие страха. Людмила Ивановна медленно опустила руки и сделала шаг в сторону, бормоча проклятия.
— Ты пожалеешь! — крикнул Антон ей в спину. Он стоял посреди разгромленной комнаты, среди куч тряпья, рядом с испорченным свадебным платьем, которое валялось в грязной луже как символ их разрушенной жизни. — Ты приползешь ко мне! Кому ты нужна, швея безквартирная!
Ольга обернулась в дверях. Она окинула взглядом этот хаос: перекошенный сервант, перекрывший полкомнаты, грязные следы на полу, красное от натуги лицо мужа и злобную гримасу свекрови.
— Живите здесь сами и платите сами, — бросила она, чеканя каждое слово. — Если, конечно, хозяин вас до завтра не вышвырнет. А я — пас.
Она перешагнула порог, вышла на лестничную площадку и с силой захлопнула за собой дверь. Замок щелкнул громко, сухо, окончательно. Этот звук эхом отразился от бетонных стен подъезда, ставя жирную точку в истории, которая началась с любви, а закончилась грязными сапогами на белом шелке.
Ольга поправила ремень сумки на плече, перехватила поудобнее ручку оверлока и начала спускаться по лестнице. С каждым шагом ей становилось всё легче дышать. За спиной, за железной дверью, слышались приглушенные крики Антона и визгливый голос свекрови, которые уже начали выяснять, кто виноват и что теперь делать. Но это был уже не её скандал. Это была чужая жизнь, к которой она больше не имела никакого отношения. Ольга вышла в холодный осенний вечер, вдохнула морозный воздух и впервые за этот день улыбнулась. Она была свободна…
