— Ты специально рассыпала муку на кухне и разбросала вещи перед моим приходом, чтобы сказать, что Катя — грязнуля?! Я вернулся раньше и видел, как ты это делала через окно! Ты годами врала мне, что моя жена не следит за домом! Я думал, она ленивая, а это ты устраивала свинарник! Вон отсюда! Больше ты не получишь ключи от моей квартиры! — кричал сын на мать, и его голос, сорвавшийся на хриплый фальцет, эхом отражался от идеально гладкой кафельной плитки.
За десять минут до этого Игорь стоял у своего подъезда, чувствуя, как холодный осенний ветер забирается под воротник пальто. Он забыл папку с договорами — ту самую, синюю, от которой зависела сделка квартала. Чертыхаясь, он развернул машину на полпути к офису и рванул обратно, нарушая скоростной режим. Он думал лишь о том, успеет ли до начала совещания, и совершенно не планировал становиться зрителем в театре абсурда.
Квартира находилась на втором этаже. Подходя к домофону, Игорь привычно поднял голову, чтобы проверить окна. Свет на кухне горел ярко, хотя Катя ушла на работу еще в восемь утра, а сам он вышел полчаса назад. В ярко освещенном прямоугольнике окна, не зашторенном тюлем, отчетливо виднелась фигура. Это была его мать, Галина Петровна.
Она двигалась с какой-то пугающей, механической ритмичностью. Игорь замер, не донеся магнитный ключ до считывателя. Мать держала в руках мусорное ведро — то самое, хромированное, с педалью, которое они с Катей купили неделю назад. Она не меняла пакет. Она перевернула ведро над серединой кухни и энергично трясла им, разбрасывая содержимое по полу. Затем, словно этого было мало, она схватила со столешницы бумажный пакет и широким жестом сеятеля разбросала белое облако.
Игорь моргнул, надеясь, что это галлюцинация от недосыпа. Но фигура в окне продолжала своё дело: она пнула ногой упавшую коробку из-под сока, загоняя её под стол, чтобы та выглядела «случайно» забытой.
В груди Игоря что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось его уважение, его доверие, его спокойствие последние три года. Он вспомнил прошлый вечер. Он вспомнил, как орал на Катю из-за жирных пятен на ковре, которых утром там не было. Катя плакала, клялась, что убирала, а он называл её лгуньей. Он называл её неряхой.
Игорь взлетел на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Дрожащими руками он вогнал ключ в замок. Дверь открылась почти бесшумно — он сам смазывал петли месяц назад. Из глубины квартиры доносились шаркающие звуки и тихое, мелодичное мурлыканье. Галина Петровна напевала какой-то романс.
Он прошел по коридору, не разуваясь. Грязь с уличных ботинок оставалась на светлом ламинате, но это уже не имело значения.
Кухня встретила его сюрреалистичным пейзажем. Посреди идеально белого керамогранита, который Катя драила вчера до полуночи, расплывалась лужа из кофейной гущи и прокисшего супа. Картофельные очистки, словно серпантин, украшали ножки стульев. А сверху, покрывая всё это безобразие тонким слоем, лежала мука. Белая, пушистая мука высшего сорта.
Галина Петровна стояла спиной к входу, поправляя сбившийся коврик так, чтобы он лежал максимально криво и неряшливо.
— Мама, — тихо произнес Игорь.
Она вздрогнула, но не обернулась резко. Галина Петровна медленно выпрямилась, отряхнула руки, создавая очередное облачко мучной пыли, и повернулась к сыну. На её лице, всегда таком благородном и спокойном, не было ни страха, ни стыда. Только легкая досада, как у режиссёра, которому помешали во время генеральной репетиции.
— Игорь? — её бровь удивленно изогнулась. — Ты же уехал. Забыл что-то?
Она стояла посреди помойки, которую сама же и создала, в своем безупречном кашемировом кардигане, и смотрела на него так, словно это он ворвался к ней в спальню без стука.
Игорь сделал шаг вперед. Под подошвой хрустнула яичная скорлупа. Этот звук — сухой, ломкий треск — стал последней каплей.
— Что ты делаешь? — спросил он, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а в висках начинает пульсировать ярость. — Зачем?
Галина Петровна вздохнула, словно объясняла неразумному ребенку, почему нельзя есть конфеты перед обедом. Она аккуратно переступила через лужицу пролитого кефира.
— Я навожу порядок, сынок. Точнее, привожу квартиру в соответствие с реальностью. Ты же знаешь, Катя не успевает… Я просто хотела немного помочь тебе увидеть правду.
— Правду?! — Игорь задохнулся. Он обвел рукой разгромленную кухню. — Вот это — правда? Ты называешь это правдой? Три года, мама! Три года я думал, что живу со свиньей! Я думал, что у моей жены деменция или лень в терминальной стадии! Я приходил домой и видел этот ад. А это была ты? Все это время — это была ты?
Он вспомнил тот случай месяц назад. Они собирались в театр. Катя погладила ему рубашку и повесила на спинку стула. Когда он вышел из душа, на рубашке было пятно от губной помады. Катя не красилась таким оттенком. Они тогда страшно поссорились, он обвинил её в небрежности, в том, что она швыряет вещи где попало. А мама… Мама тогда сидела в гостиной и пила чай, сокрушенно качая головой: «Бедный мой мальчик, как же тебе не повезло с хозяйкой».
— Ты не просто рассыпала муку, — прошипел Игорь, подходя к ней вплотную. — Ты методично уничтожала нашу семью. Ты приходила сюда, пока нас не было, своими ключами, которые я дал тебе для экстренных случаев, и превращала наш дом в хлев. Зачем? Чтобы я её бросил? Чтобы я вернулся к тебе под крыло?
Галина Петровна поджала губы. В её взгляде появилась сталь. Она не собиралась извиняться. Она не собиралась оправдываться. Она считала себя правой.
— Не драматизируй, Игорь, — холодно бросила она, стряхивая муку с рукава. — Я лишь ускоряла процесс. Твоя Катя — посредственность. Грязь — это её естественное состояние. Если бы я не делала этого, ты бы привык. Ты бы смирился и жил в болоте. А я держала тебя в тонусе. Я не давала тебе опуститься до её уровня.
Игорь смотрел на мать и видел перед собой чужого человека. Расчетливого, жестокого манипулятора, который ради своих амбиций готов был жить в грязи — буквально.
— Ключи, — потребовал он, протягивая руку. — Немедленно положи ключи на стол. Прямо в эту кучу мусора, которую ты тут устроила.
— И не подумаю, — фыркнула Галина Петровна. — Ты сейчас на взводе. У тебя стресс на работе. Остынешь — поговорим.
— Я сказал: ключи на стол! — рявкнул Игорь так, что стекла в кухонном гарнитуре задребезжали. — Или я вызову полицию и напишу заявление о проникновении и вандализме. И мне плевать, что ты моя мать. То, что ты здесь устроила — это не материнская забота. Это диверсия.
Галина Петровна сузила глаза. Она поняла, что привычные схемы больше не работают. Мальчик вырос, и сейчас этот мальчик был готов её уничтожить. Она медленно полезла в сумку, звякнула связкой и с пренебрежением швырнула ключи на пол. Они со звоном упали в лужу прокисшего супа.
— Ты пожалеешь, Игорь, — тихо сказала она. — Через неделю вы зарастете грязью по уши. И тогда ты приползешь ко мне просить прощения.
— Вон, — только и смог выдохнуть он, указывая на дверь. — И молись, чтобы Катя не вернулась прямо сейчас.
Ключи, звякнув, погрузились в густую жижу прокисшего борща, который теперь украшал светло-бежевую плитку пола. Этот звук показался Игорю громче выстрела. Он смотрел на связку, тонущую в грязи, и чувствовал, как внутри него поднимается ледяная волна отвращения. Не к мусору. К женщине, которая стояла перед ним.
Галина Петровна не спешила уходить. Она достала из сумочки упаковку бумажных платочков, вытерла пальцы, испачканные в «творческом процессе», и посмотрела на сына с той снисходительной жалостью, с какой врач смотрит на пациента, отказывающегося от горького, но спасительного лекарства.
— Ты сейчас в шоке, я понимаю, — произнесла она ровным, лекторским тоном. — Тебе кажется, что мир перевернулся. Но на самом деле, Игорь, я просто расставила всё по своим местам. Я не создавала хаос. Я его визуализировала.
Игорь перевел взгляд с пола на мать. Его руки дрожали, но он спрятал их в карманы брюк, чтобы не доставить ей удовольствия видеть его слабость.
— Визуализировала? — переспросил он хрипло. — Ты называешь это визуализацией? Ты опрокинула ведро с помоями. Ты, взрослый человек, педагог с тридцатилетним стажем, стоишь посреди кухни своего сына и рассуждаешь о высоких материях, пока у тебя под ногами валяются рыбьи кости и чайные пакетики.
— Именно потому, что я педагог, я вижу суть вещей, — парировала Галина Петровна. Она сделала шаг в сторону, чтобы не наступить в лужу кефира, и её лицо приняло жесткое, почти фанатичное выражение. — Твоя Катя — грязнуля внутри. Это её генетический код. Да, она может помыть пол перед твоим приходом. Она может натереть зеркало, чтобы пустить тебе пыль в глаза. Но стоит ей расслабиться, стоит убрать внешний контроль — и она превратит твою жизнь в хлев. Я просто ускоряла неизбежное. Я показывала тебе будущее.
Игорь почувствовал, как к горлу подступает тошнота. В голове, словно пазл, складывалась чудовищная картина последних лет.
— Помнишь прошлый месяц? — тихо спросил он. — Я нашел пригоревшую кашу на дне новой дорогой кастрюли. Катя клялась, что не готовила кашу. Она плакала, говорила, что я схожу с ума. А я орал на неё, что она испортила вещь и даже не потрудилась замочить её. Это была ты?
Галина Петровна даже не моргнула.
— Конечно. Я просто включила конфорку на максимум, когда заходила полить цветы. Кастрюля стояла чистая, но с остатками влаги. Эффект был потрясающий, не правда ли? Ты тогда впервые сказал ей, что она безрукая. Это был важный педагогический момент. Ты начал прозревать.
— А жирные пятна на документах? — голос Игоря стал тверже. — Три недели назад. Я оставил важный отчет на столе. Утром на нем было масляное пятно. Я чуть не потерял клиента. Я обвинил Катю, что она ела бутерброды за моим рабочим столом. Она рыдала два дня. Это тоже ты?
— Масло отлично впитывается в бумагу, — кивнула мать, словно подтверждая удачный химический опыт. — И заметь, Игорь, ты поверил мне, а не ей. Почему? Потому что подсознательно ты знаешь: она неряха. Она не твоего уровня. Ты — эстет, тебе нужна стерильность, порядок, структура. А Катя — это хаос. Она из тех, кто оставляет волосы на расческе и крошки в постели. Я лишь немного гиперболизировала её недостатки, чтобы ты не утонул в этом болоте окончательно.
Игорь смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла не любящая мать, которая пекла ему пирожки в детстве. Перед ним стоял холодный, расчетливый стратег, который вел партизанскую войну на территории его семьи. Войну без правил и без пленных.
— Ты понимаешь, что ты делала? — спросил он, чувствуя, как гнев сменяется опустошением. — Ты не «гиперболизировала». Ты газлайтила нас. Ты заставляла мою жену сомневаться в собственной адекватности. Ты заставляла меня думать, что я живу с лгуньей. Мы ходили к семейному психологу, мама! Мы платили деньги, чтобы разобраться, почему Катя «не помнит», как пачкает вещи. А проблема была не в ней. Проблема была в тебе.
— Психологи — шарлатаны, — отмахнулась Галина Петровна. — Если бы ты послушал меня сразу и не женился на этой провинциалке, тебе бы не пришлось тратить деньги. Я пыталась спасти тебя, Игорь! Мужчина должен приходить в дом, где пахнет чистотой и ужином, а не оправданиями. Если женщина не может обеспечить уют, её нужно менять. Я создавала условия, в которых этот нарыв должен был вскрыться.
— Нарыв? — Игорь горько усмехнулся. — Единственный нарыв здесь — это твоя ненависть. Ты же приходила сюда улыбающаяся. Ты пила с ней чай. Ты дарила ей кулинарные книги с намеками. А за спиной сыпала муку по углам и прятала грязные носки под диван, чтобы я их нашел.
— Носки под диваном — это классика, — согласилась мать, ничуть не смутившись. — Очень действенный метод. Ты тогда так кричал… Мне даже показалось, что ты вот-вот выставишь её за дверь. Жаль, что ты оказался слишком мягкотелым. Пришлось прибегнуть к более радикальным мерам.
Она обвела взглядом разгромленную кухню, оценивая масштаб бедствия.
— И знаешь, Игорь, не смей меня осуждать. Я жизнь положила, чтобы воспитать тебя достойным человеком. Я привила тебе вкус. Я научила тебя носить белые рубашки. И я не позволю какой-то ленивой девке испортить мой труд. Если для того, чтобы ты прозрел, мне нужно было вывернуть это ведро — я бы сделала это ещё раз. Цель оправдывает средства.
— Цель? — Игорь шагнул к ней вплотную, не обращая внимания на хруст мусора под ногами. — Твоя цель — остаться единственной женщиной в моей жизни. Но ты добилась обратного.
Галина Петровна вскинула подбородок. В её глазах не было раскаяния, только холодная уверенность в своей правоте.
— Ты сейчас зол. Это нормально. Но пройдет время, ты посмотришь на этот свинарник трезвым взглядом и поймешь: это её среда обитания. Я просто декоратор. А настоящая грязь — она в ней. И в тебе, раз ты выбрал её.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь. Звук был тихим, обыденным, но в напряженной тишине квартиры он прозвучал как удар гонга. Легкие шаги процокали по ламинату.
— Игорь? Ты дома? — голос Кати был уставшим, но спокойным. — Я видела твою машину у подъезда. Ты что-то забыл?
Игорь и Галина Петровна замерли. Сцена была готова к появлению главного зрителя, но декорации оказались слишком гротескными даже для этого безумного спектакля. Игорь хотел крикнуть «Не входи!», но язык прилип к гортани.
Катя появилась в дверном проеме. В руках у неё были пакеты с продуктами. Она замерла, глядя на мужа, на свекровь и на апокалипсис, развернувшийся на её любимой кухне. Пакет с апельсинами выскользнул из её рук и с глухим стуком упал на пол. Оранжевые шары покатились по белой муке, оставляя яркие борозды, словно кометы в космосе безумия.
— Что здесь происходит? — тихо спросила она, переводя взгляд с мужа на свекровь.
Галина Петровна, не теряя самообладания, поправила прическу и развернулась к невестке. На её лице заиграла привычная, чуть высокомерная полуулыбка.
— А вот и хозяйка, — произнесла она ядовито. — Мы с Игорем как раз обсуждали твои представления о порядке, милочка. Заходи, полюбуйся. Кажется, твоё внутреннее «я» наконец-то вырвалось наружу.
Катя стояла в дверном проеме, словно оглушенная. Пакет с апельсинами так и лежал у её ног, и один яркий фрукт, закатившийся под кухонный гарнитур, сиял в полумраке под шкафом как нелепое напоминание о нормальной жизни. Она переводила взгляд с мужа, чье лицо было серым от бешенства, на свекровь, которая возвышалась посреди хаоса, будто королева на руинах завоеванного города.
— Игорь… — голос Кати дрогнул, и она инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая привычного крика. — Я клянусь, я убрала всё утром. Я не знаю, откуда это… Я мыла пол перед выходом, честно. Я даже плиту протерла…
Она начала оправдываться. Привычно, заученно, с той обреченностью жертвы, которая заранее знает, что вердикт уже вынесен. За последние три года она выучила этот сценарий наизусть: она приходит, дома бардак, Игорь кричит, она плачет и чувствует себя ничтожеством, неспособным даже вынести мусор.
— Видишь? — торжествующе произнесла Галина Петровна, указывая наманикюренным пальцем на сжавшуюся невестку. — Она даже не отрицает, что это может быть её рук дело. У неё в голове такая каша, что она сама не помнит, мыла она пол или нет. Это и есть диагноз, сынок. Она патологическая неряха с провалами в памяти.
Игорь медленно повернул голову к жене. Но в его глазах не было привычного раздражения. Там плескался ужас пополам с болезненным прозрением. Он смотрел на Катю так, словно видел её впервые — не «ленивую бабу», а человека, которого методично сводили с ума.
— Замолчи, — тихо, но так, что воздух зазвенел, сказал Игорь матери. — Не смей больше открывать рот.
Галина Петровна поперхнулась воздухом от такой наглости, но сын уже не смотрел на неё. Он шагнул к жене, хрустя ботинками по рассыпанной муке и яичной скорлупе.
— Катя, послушай меня, — он говорил быстро, рублено. — Помнишь тот раз, полгода назад? Когда мы собирались в отпуск, и ты не смогла найти паспорта? Мы перерыли весь дом, я орал, что ты безответственная растеряха, что тебе нельзя доверить ничего важнее туалетной бумаги. Мы чуть не опоздали на рейс. А потом паспорта чудесным образом нашлись в ящике с зимней обувью, куда ты якобы их «случайно сунула».
Катя моргнула, по её щеке скатилась слеза.
— Да… Я до сих пор не понимаю, как я могла их туда положить. Я думала, у меня стресс…
Игорь резко развернулся к матери. Его палец уткнулся в пространство перед её лицом, словно дуло пистолета.
— Это была ты? Отвечай!
Галина Петровна фыркнула, скрестив руки на груди. Она стояла посреди мусорной кучи в своих идеальных туфлях, и её спокойствие было страшнее любой истерики.
— Паспорта должны лежать в сейфе, Игорь. А не на комоде в прихожей. Я просто переложила их в надежное место. То, что вы искали их три часа — это ваша проблема. Зато теперь ты знаешь цену порядку. Я преподала вам урок бдительности.
— Урок бдительности?! — Игорь задохнулся. — Ты украла наши документы перед вылетом, чтобы я унижал жену полдороги до аэропорта! Катя пила успокоительное весь отпуск, потому что считала себя идиоткой!
— Она и есть идиотка, если не знает, где лежат документы, — парировала мать ледяным тоном. — Не делай из мухи слона. Я заботилась о безопасности твоих бумаг.
Катя прижала ладонь ко рту. В её глазах, расширенных от шока, начало проступать осознание. Картинка складывалась. Все те странные исчезновения вещей, пятна, которые появлялись из ниоткуда, открытые окна зимой, из-за которых погибли её цветы…
— А суп? — вдруг тихо спросила Катя. Её голос окреп. — Два месяца назад. Я сварила борщ. Твой любимый. Я пробовала его, он был идеальным. А когда ты пришел вечером и сел есть… там было столько уксуса, что есть было невозможно. Ты вылил тарелку в раковину и сказал, что я хочу тебя отравить.
Она повернулась к свекрови. Взгляд молодой женщины, обычно мягкий и уступчивый, сейчас стал тяжелым.
— Вы приходили в тот день. Вы принесли мне рассаду помидоров. Вы заходили на кухню попить воды, пока я одевалась в прихожей.
Галина Петровна закатила глаза, всем своим видом показывая, как ей наскучил этот допрос.
— Борщ был пресным, милочка. Как и вся твоя жизнь. Я просто хотела добавить кислинки. Немного переборщила, с кем не бывает? Но согласись, Игорь, реакция у тебя была правильная. Мужчина не должен есть помои. Я спасла твой желудок.
— Ты спасла мой желудок? — прошептал Игорь, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты плеснула уксус в кастрюлю моей жены, чтобы я на неё орал? Ты понимаешь, что ты делала? Ты не «учила» нас. Ты стравливала нас, как собак!
— Я открывала тебе глаза! — взвизгнула Галина Петровна, теряя терпение. Маска благородной дамы треснула. — Посмотри на неё! Кто она такая? Лимита безродная! А ты — мой сын! Ты достоин лучшего! Я тридцать лет тебя растила не для того, чтобы ты жил в грязи с этой… этой амёбой! Да, я подливала масло! Да, я прятала ключи! Да, я рвала пуговицы на твоих рубашках, которые она якобы гладила! Потому что она — никто! Она пустое место, которое заняло моё место в твоей жизни!
Тишина, повисшая после её крика, была плотной, вязкой. Слышно было только, как гудит холодильник и как тяжело дышит Игорь.
Катя стояла, прислонившись к дверному косяку. Она не плакала. Слёзы высохли. На смену им пришло холодное, чистое понимание. Она вспомнила каждую ссору. Каждый раз, когда Игорь смотрел на неё с презрением. Каждый раз, когда она сама себя ненавидела. И за всем этим стояла эта женщина. Женщина, которая улыбалась ей на семейных праздниках, дарила наборы для уборки на 8 Марта и называла «доченькой» при гостях.
— Господи… — выдохнула Катя. — Вы же чудовище. Вы не просто свекровь, которая не любит невестку. Вы садистка. Вы получали удовольствие, глядя, как мы грызем друг друга.
— Я делала грязную работу, чтобы мой сын был счастлив! — отрезала Галина Петровна. Она поправила жакет, словно собираясь уходить с гордо поднятой головой после выигранной битвы. — Игорь, хватит этого спектакля. Эта девица сейчас играет на публику. Посмотри вокруг! Вот она — реальность! Мука на полу, грязь, вонь! Даже если это сделала я сегодня, это не отменяет того факта, что она — грязнуля по своей сути. Я просто ускорила энтропию!
Игорь смотрел на мать и видел, как рушится его мир. Все его принципы, его вера в семью, его уверенность в собственной правоте — всё это оказалось ложью. Он был не главой семьи, требующим порядка. Он был марионеткой в руках стареющей, озлобленной женщины, которая ревновала его к каждой юбке. И самое страшное — он был соучастником. Он был палачом для собственной жены.
— Ты не ускорила энтропию, — глухо сказал Игорь. — Ты уничтожила своего сына. Ты думаешь, я сейчас вижу грязь на полу? Нет. Я вижу грязь в твоей душе, мама. И её отмыть невозможно.
Он подошел к столу, взял салфетку и, наклонившись, поднял с пола ключи, которые мать швырнула в лужу супа в прошлой части. Ключи были липкими, с них капала бурая жижа.
— Знаешь, что самое смешное? — спросил он, глядя матери прямо в глаза. — Ты так боялась, что я буду жить в грязи. Но именно ты принесла эту грязь в мой дом. Ты и есть эта грязь.
Галина Петровна высокомерно усмехнулась, хотя в глубине её глаз мелькнул первый настоящий страх. Она привыкла управлять, манипулировать, давить авторитетом. Но сейчас перед ней стоял не сын, а незнакомый мужчина, готовый на крайние меры.
— Не смей так со мной разговаривать, щенок, — прошипела она. — Я твоя мать. Я жизнь на тебя положила.
— Твоя жизнь закончилась там, где началась моя семья, — отрезал Игорь. — И сейчас ты покинешь этот дом. Навсегда.
— Вон, — повторил Игорь, и это слово прозвучало не как крик, а как сухой щелчок затвора. Он широко распахнул входную дверь, впуская в душную, пропахшую прокисшим супом и дешевой парфюмерией квартиру холодный сквозняк с лестничной клетки.
Галина Петровна медленно выпрямилась. Она не дрожала, не хваталась за сердце. На её лице застыла маска брезгливого презрения. Она аккуратно перешагнула через лужу кефира, стараясь не запачкать замшевые туфли, и взяла со стула свою сумочку. Её движения были нарочито плавными, демонстрирующими превосходство над этой истерикой.
— Ты совершаешь ошибку, Игорь, — произнесла она ледяным тоном, проходя мимо сына. Она даже не взглянула на Катю, словно той не существовало в природе. — Ты выгоняешь единственного человека, которому не наплевать на твою жизнь.
— Я выгоняю паразита, — отрезал Игорь, сжимая дверную ручку до белых пятен на пальцах. — Ты больше никогда не переступишь этот порог. Я сменю замки сегодня же. И если я увижу тебя возле дома — я не посмотрю на возраст. Я устрою такой скандал, что тебе придется переехать в другой район от стыда.
Галина Петровна остановилась на пороге. Она оглянулась на кухню — на рассыпанную муку, на перевернутое ведро, на апельсины, валяющиеся в грязи.
— Запомни этот день, сынок, — усмехнулась она. — Через месяц ты будешь жить в таком же свинарнике, только уже без моей помощи. И тогда ты поймешь, что я была единственным барьером между тобой и хаосом. Грязь всегда побеждает, если с ней не бороться жесткими методами. Живите. Гниль к гнили.
Она вышла, и стук её каблуков по бетонному полу подъезда эхом отдался в голове Игоря. Он захлопнул дверь и дрожащими руками повернул задвижку на два оборота. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.
Игорь прислонился лбом к холодному металлу двери. Его трясло. Адреналин отступал, оставляя после себя опустошение и тошноту. Он медленно выдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу, и повернулся к жене.
Катя стояла на том же месте, у входа в кухню. Она не плакала. Её лицо было абсолютно белым, как та мука, которой был засыпан пол. Взгляд был направлен в одну точку — на грязное пятно от супа, где ещё минуту назад лежали ключи свекрови.
— Кать… — хрипло позвал Игорь. Он сделал неуверенный шаг к ней. — Всё. Её больше нет. Завтра вызовем мастера, поменяем личинку. Я… я сейчас всё уберу. Ты иди, сядь в комнате. Не смотри на это.
Он потянулся к ней, чтобы обнять, чтобы стереть этот кошмар, чтобы вернуть всё как было. Но Катя отшатнулась. Резко, словно от прокаженного.
— Не трогай меня, — тихо сказала она.
Игорь замер с протянутой рукой.
— Катя, я же не знал. Ты слышала её? Она сумасшедшая. Я думал… я правда верил…
— Ты верил, — перебила она его. Её голос был ровным, безжизненным, и от этого становилось ещё страшнее. — В этом и проблема, Игорь. Ты верил. Три года. Три года ты верил, что я — свинья. Что я ленивая, тупая, никчемная. Ты верил не мне, своей жене, с которой спал в одной постели, а своим подозрениям.
— Но факты… — начал было он, но тут же осекся.
— Факты? — Катя подняла на него глаза, и в них Игорь увидел не любовь, не обиду, а пустоту. — Фактом было то, что я плакала по ночам. Фактом было то, что я ходила к врачу проверять голову, думая, что у меня ранний склероз. А ты? Ты хоть раз засомневался? Хоть раз ты подумал: «Моя Катя не может так поступить, тут что-то не так»? Нет. Ты с наслаждением тыкал меня носом в каждую лужу, как нашкодившего котенка.
— Я не с наслаждением… — прошептал Игорь, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— С наслаждением, Игорь, — жестко отчеканила она. — Тебе нравилось быть воспитателем. Тебе нравилось чувствовать своё превосходство. Твоя мать не просто разбрасывала мусор. Она дала тебе власть надо мной, и ты этой властью упивался. Ты приходил домой и первым делом искал косяки. Ты ждал их. Ты хотел их найти, чтобы снова прочитать мне лекцию о том, как мне повезло с таким идеальным мужем.
Игорь оглянулся на разгромленную кухню. Мука белым саваном покрывала пол, делая пейзаж похожим на место катастрофы. Он вдруг понял, что мать была права в одном: грязь действительно победила. Только не бытовая, а та, что скопилась между ними.
— Я был слепым идиотом, — сказал он, глядя в пол. — Прости меня. Я клянусь, больше такого не будет. Мы начнем всё сначала. Я сам всё отмою. Прямо сейчас.
Он схватил веник, валявшийся в углу, и начал судорожно, рывками сметать мусор в кучу. Яичная скорлупа хрустела, картофельные очистки липли к прутьям. Он хотел действием заглушить то, что говорила жена.
— Не надо, — сказала Катя.
Игорь замер с веником в руках.
— Что не надо?
— Не надо «сначала». — Она посмотрела на его сутулую спину, на дорогую рубашку, которая пропиталась запахом помоев. — Ты выгнал мать, но она осталась здесь. В твоей голове. Ты такой же, как она, Игорь. Ты три года жил с женщиной, которую считал грязнулей и лгуньей. Зачем? Чтобы чувствовать себя чистым на моем фоне?
— Я люблю тебя! — крикнул он, швыряя веник на пол. Облако мучной пыли взметнулось вверх, оседая на его брюках.
— Любишь? — Катя горько усмехнулась. — Любят тех, кому доверяют. А ты меня дрессировал. Я не хочу жить с дрессировщиком. Я не хочу ждать, когда ты в следующий раз найдешь пылинку и решишь, что это снова я виновата. Твоя мать ушла, но твой взгляд… тот взгляд, которым ты смотрел на меня, когда находил грязные носки… он останется.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда ты? — крикнул Игорь ей вслед. — Катя! Мы не договорили!
— Я за вещами, — донеслось из коридора. — Я поеду к сестре.
— Ты не уйдешь! — Игорь рванулся за ней, поскальзываясь на рассыпанной крупе. — Из-за чего? Из-за того, что моя мать больная?! Я же защитил тебя! Я выгнал её!
Катя остановилась в дверях спальни. Она не стала собирать чемодан. Она просто взяла с тумбочки телефон и зарядку.
— Ты не защитил меня, Игорь, — тихо сказала она. — Ты просто испугался, что сам живешь в помойке. Ты защищал свой комфорт, а не меня. Оставайся. Убирай. Наводи свой идеальный порядок. Теперь тебе никто не будет мешать. Ни мама, ни я.
Она прошла мимо него к выходу. Игорь стоял посреди коридора, грязный, растерянный, жалкий в своем гневе.
— Если ты уйдешь сейчас, назад дороги не будет! — крикнул он ей в спину, пытаясь вернуть контроль, пытаясь надавить, как делал это всегда. — Я не буду бегать за тобой! Слышишь?
Катя на секунду задержалась у двери. Она не обернулась.
— Я знаю, — сказала она. — Ты слишком гордый, чтобы бегать за «грязнулей».
Входная дверь хлопнула. Второй раз за десять минут.
Игорь остался один. В квартире повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника. Он медленно вернулся на кухню. Взгляд упал на грязное пятно на полу, где в луже засохшего супа и муки отражался свет лампы.
Он осел на пол, прямо в эту грязь, не заботясь о брюках. Вокруг него был идеальный хаос, созданный самым родным человеком и разрушивший его жизнь. Он взял в руки пакет с остатками муки, который мать оставила на столе, и с силой сжал его. Белая пыль снова взметнулась в воздух, оседая на его волосах, лице, плечах, превращая его в седую, безжизненную статую посреди руин семьи, которой, как оказалось, никогда и не было…
