— Жри давай, чего сидишь, как на поминках? Или думаешь, от того, что ты губы накрасила, этот суп вкуснее стал? — Сергей с отвращением швырнул ложку в тарелку.
Брызги жирного, остывающего бульона разлетелись по клеёнке, попав на рукав его домашней футболки, растянутой на животе до прозрачности. Он не стал вытирать пятно, а лишь скривил лицо, словно перед ним была не еда, а помои, которые ему приходилось хлебать из великой милости. Лампа над столом гудела, освещая его мясистое лицо с крупными порами и трёхдневной щетиной, в которой, казалось, застряли крошки ещё со вчерашнего ужина.
Наталья медленно подняла глаза. В этот раз она не вздрогнула от звона металла о фаянс, как делала это последние десять лет. Она сидела напротив, неестественно прямая, и размешивала чай, наблюдая за тем, как чаинки закручиваются в воронку. На ней была старая домашняя кофта, закатанная на локтях, но под ней тело горело, стянутое новым чёрным кружевным бельём, которое она купила три часа назад. Это ощущение тайны, прикосновение шёлка к коже там, где муж не касался её годами, придавало ей сил.
— Суп как суп, Сергей, — ответила она ровным, почти механическим голосом, не поднимая взгляда от кружки. — Вчера ты его ел и добавки просил. И позавчера тоже.
— Вчера я был голодный, как собака! — рявкнул он, отрывая кусок чёрного хлеба и скатывая мякиш в плотный шарик грязными пальцами. — А сегодня я вижу, что ты опять халтуришь. Ты посмотри на себя. У тебя даже руки старые, кожа висит, как у шарпея. Готовить разучилась, собой заниматься бросила. Кто на такую посмотрит? Только я, дурак, терплю из жалости. Потому что кому ты ещё нужна, кроме мужа?
Он засунул хлебный шарик в рот и начал громко жевать, чавкая и сверля её тяжёлым, мутным взглядом. Это была их ежевечерняя прелюдия, обязательный ритуал, без которого ужин не усваивался. Сергею нужно было «размять» её, как кусок старого пластилина, убедиться, что она мягкая, податливая, ничтожная, прежде чем он сможет спокойно переваривать пищу. Обычно в этот момент Наталья начинала суетиться, бежала к плите, предлагала разогреть второе, извинялась за недосол или просто молча глотала слёзы, уткнувшись в чашку.
Но сегодня Наталья улыбнулась. Это была едва заметная, кривая ухмылка, затронувшая только левый уголок рта, но Сергей заметил её так же, как хищник замечает изменение в поведении жертвы.
— Что ты лыбишься? — Сергей замер, не донеся ложку до рта. Его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились. — Я смешное что-то сказал? Тебе весело, что муж голодный после смены? Или ты думаешь, что если намазала лицо этой дешёвой помадой, то стала королевой красоты? Сотри немедленно, выглядишь как уличная девка на пенсии.
Наталья отставила кружку. Звонкий стук фарфора прозвучал в тишине кухни как выстрел стартового пистолета. Она видела, как пульсирует синяя жилка у него на виске, видела этот знакомый оскал, предвещающий бурю, но страха не было. Вместо него внутри поднималась холодная, брезгливая волна. Перед глазами стоял не этот потный, рыхлый мужчина в пятнах жира, а Виктор — подтянутый, пахнущий дорогим парфюмом и свежестью. Виктор, который вчера целовал каждый сантиметр её тела и шептал, что она богиня.
— Мне не весело, Серёжа. Мне просто удивительно, — тихо произнесла она, наконец посмотрев ему прямо в переносицу. В её взгляде было столько спокойного презрения, что Сергей на секунду опешил. — Ты каждый день говоришь, что я старая, страшная и никому не нужная. Но почему-то именно ты уже пять лет не можешь найти себе работу лучше, чем охранник на складе, и именно ты сидишь передо мной в одних трусах, почёсывая живот. А я… я, может быть, не так уж и плоха, как тебе хочется думать.
Сергей медленно опустил руки на стол. Тяжёлые ладони легли на липкую клеёнку с глухим, влажным звуком. Воздух на маленькой шестиметровой кухне мгновенно сгустился, пропитавшись запахом пережаренного лука, его несвежего дыхания и надвигающейся грозы. Он не привык к сопротивлению. Любое слово поперёк он воспринимал не как диалог, а как бунт на корабле, который нужно подавить немедленно и жестоко, чтобы не повадно было.
— Ты, кажется, забыла, кто тебя кормит, — прошипел он, наклоняясь вперёд через стол. Его лицо налилось дурной кровью, становясь багровым. — Ты забыла, кто ты есть. Ты — пустое место, Наташка. Ты баба, у которой срок годности вышел десять лет назад. У тебя задница обвисла, на лице морщины, как борозды на поле. Кому ты нужна с таким «багажом»? Я тебе правду говорю, чтобы ты иллюзий не строила. Я твоё зеркало. А зеркало не врёт. Если бы не я, ты бы сгнила в одиночестве.
Наталья чувствовала, как под кофтой к спине прилипает холодный пот, но не от страха, а от напряжения. Она смотрела на мужа и видела не человека, а огромную, зловонную кучу комплексов, которая пыталась её задавить.
— Зеркала бывают кривые, Сергей, — сказала она чётко, разделяя слоги, словно говорила с тугодумом. — И ты — самое кривое из них. Ты смотришь на меня и видишь то, что хочешь видеть, чтобы самому не было так тошно от своего отражения. Ты говоришь про срок годности? А ты на себя в зеркало давно смотрел? Ты же превратился в свинью, которая только и умеет, что хрюкать и гадить там, где ест.
Сергей резко встал. Табуретка с визгом отъехала назад, царапая старый линолеум, и с грохотом упала на пол. Он был большим, грузным, нависающим над столом, как скала, готовая обрушиться. Его кулаки сжались, костяшки побелели, а вены на предплечьях вздулись узлами.
— Ты как со мной разговариваешь, тварь? — голос его стал низким, вибрирующим от закипающей ярости, переходящей в рык. — Ты страх потеряла? Или тебе мозги жиром заплыли окончательно? Я сейчас тебе быстро напомню, где твоё место. Ты у меня сейчас этот суп с пола слизывать будешь!
Он сделал шаг к ней, огибая стол. Наталья не шелохнулась, хотя инстинкт самосохранения кричал, что нужно бежать. Она лишь крепче вцепилась пальцами в край столешницы, чувствуя, как внутри разжимается пружина, сдерживаемая годами унижений.
— Не подходи, — предупредила она, но в голосе не было привычной мольбы. Это было предупреждение часового перед выстрелом.
— А то что? — усмехнулся Сергей, подходя вплотную и нависая над ней всей своей массой. — Мамочке пожалуешься? Или заплачешь? Давай, реви. Я люблю, когда ты ревешь. Ты тогда такая настоящая, такая понятная. Жалкая баба, которая знает своё место у ноги хозяина.
Он протянул руку, чтобы схватить её за подбородок — привычный, отработанный жест хозяина, проверяющего зубы старой лошади. Грубые, мозолистые пальцы потянулись к её лицу. Но в этот момент Наталья резко дёрнула головой и встала, опрокинув свой стул. Глаза её горели сухим, злым огнём.
— Не трогай меня своими лапами! — выплюнула она ему в лицо вместе с годами скопившейся горечью. — Никогда больше не смей меня трогать.
— Ты смотри, голос прорезался! — Сергей хохотнул, но в этом звуке не было и грамма веселья. Только злой скрежет металла по стеклу. — «Не трогай»? А то что? Ты вызовешь полицию? Или, может, папочке на небеса пожалуешься?
Он сделал выпад, неожиданно быстрый для своей тучной, оплывшей жиром туши, и его пальцы клещами сомкнулись на её предплечье. Это было больно. Наталья знала эту боль наизусть — синяки на её руках, похожие на отпечатки грязных монет, проходили редко, сменяя друг друга годами. Но сейчас, в эту секунду, вместо привычного ледяного ужаса, сжимающего желудок в тугой узел, она почувствовала лишь брезгливость. Словно к ней прикоснулась огромная, склизкая жаба.
— Отпусти, — сказала она тихо, глядя на его руку. Кожа у него была грубая, с въевшейся грязью под ногтями, с редкими рыжими волосами на запястье. — Мне противно, Сергей.
— Противно? — его глаза округлились, словно он услышал самую нелепую шутку в мире. Он дёрнул её на себя, заставляя потерять равновесие и удариться бедром о край стола. — Тебе противно? Да ты должна мне ноги мыть и воду пить, что я тебя, убогую, в доме держу! Я тебя сделал человеком!
Наталья посмотрела в его лицо, перекошенное от ощущения собственной власти, и вдруг рассмеялась. Это был не весёлый смех, не истерический плач. Это был сухой, лающий звук, вырывающийся из самой грудной клетки, звук лопнувшего троса, который слишком долго держал непосильный груз. Она смеялась ему в лицо, и этот смех был страшнее любой пощёчины.
Сергей опешил. Он ждал слёз, мольбы, дрожащих губ — всего того, что питало его чувство превосходства. Но смех? Смех разрушал сценарий. Он выбивал почву из-под ног.
— Ты чего ржёшь, дура? — он тряхнул её так сильно, что голова мотнулась, а зубы лязгнули. — Крыша поехала? Я тебя сейчас быстро в чувство приведу!
— Я не ржу, Серёжа. Я сравниваю, — она резко перестала смеяться, и лицо её стало жёстким, как посмертная маска. В глазах появился холодный блеск хирургической стали. — Знаешь, какая разница между твоими руками и руками мужчины? Твои руки — это тюрьма. Они пахнут бензином и дешёвым луком. Они умеют только хватать, давить и держать.
— Какого ещё мужчины? — Сергей нахмурился, его хватка чуть ослабла, но не исчезла. В его маленьком мозгу, привыкшем к прямой линии «работа-дом-диван», эта фраза просто не укладывалась. Он искренне верил в свою пропаганду о никчёмности жены.
Наталья воспользовалась его замешательством и вырвала руку. Резко, с силой, о которой она сама не подозревала. Она отступила к холодильнику, прижимаясь спиной к холодному гудящему металлу, чтобы чувствовать хоть какую-то опору в этом шатком мире. Она видела, как в глазах мужа начинает зарождаться осознание, как тупая ярость сменяется животным недоумением.
— Того, который не считает, что я — старая ветошь для протирки твоих сапог! — выкрикнула она, и голос её заполнил тесную кухню, отражаясь от кафеля.
Теперь её было не остановить. Слова, которые она копила месяцами, прорвали плотину.
— Ты годами внушал мне, что я страшная и никто на меня не посмотрит! А Витя считает меня самой красивой! Мы спим вместе уже три месяца! Я ухожу к нему, он меня ценит! Это только ты можешь бить женщину, которая просто хочет быть счастливой!
Тишина, повисшая в кухне после этих слов, была плотной, ватной, оглушающей. Казалось, даже холодильник перестал гудеть. Сергей стоял с открытым ртом, похожий на выброшенную на берег рыбу. Его мозг пытался обработать информацию, но файлы не сходились. Виктор. Три месяца. Самая красивая. Эти слова были как удары кувалдой по его раздутому, но хрупкому эго.
— Виктор? — переспросил он, и голос его сорвался на унизительный сип. Лицо начало медленно наливаться пунцовым цветом, от шеи к ушам. — Какой ещё, к чёрту, Виктор? Тот хлыщ из логистики? Тот, который здоровается, как баба?
— Он не хлыщ, Сергей. Он мужчина. Настоящий, — Наталья говорила с мстительным наслаждением, видя, как каждое её слово вбивает гвоздь в крышку гроба его самооценки. — Он целует меня, а не жрёт. Он говорит мне спасибо за ужин. Он замечает, когда я стригусь. Он видит во мне женщину, а не кухонный комбайн с функцией секса по пятницам.
— Ты врёшь… — прошептал Сергей, делая неуверенный шаг назад, словно защищаясь от невидимого удара. — Ты всё врёшь, сука. Кто на тебя посмотрит? У тебя же целлюлит! У тебя грудь висит! Ты старая! Я единственный, кто может на это смотреть без тошноты!
— Он смотрит, Серёжа. И не просто смотрит. Он сходит с ума от этого тела, которое ты называешь мусором, — Наталья расстегнула верхнюю пуговицу домашней кофты, показывая край чёрного кружева. Это был жест не соблазнения, а демонстрации флага на завоёванной территории. — Он покупает мне бельё, которое ты даже не увидишь. Потому что ты слепой. Ты ослеп от собственной злобы и жира.
Сергей смотрел на кружево как заворожённый. В его голове рушилась вселенная. Оказывается, мир не вращался вокруг него. Оказывается, эта вещь, этот предмет мебели, который он привык считать своей собственностью, жил какой-то другой, тайной, яркой жизнью. И в этой жизни ему, Сергею, не было места.
— Три месяца… — повторил он, и его взгляд стал стеклянным, безумным. — Значит, пока я работал… пока я горбатился… ты под него ложилась? Ты, моя жена, раздвигала ноги перед этим интеллигентишкой?
— Да, — отрезала Наталья. — И это были лучшие три месяца за последние десять лет. Потому что там меня не унижали за то, что я существую.
Воздух в кухне наэлектризовался до предела. Сергей начал тяжело дышать, раздувая ноздри. Его руки, висящие вдоль тела, снова сжались в кулаки. Он не мог принять поражение. Он не мог позволить ей уйти победительницей. Его примитивная, пещерная логика диктовала только один выход: уничтожить то, что нельзя удержать.
— Шлюха… — выдохнул он, и это слово прозвучало не как оскорбление, а как приговор. — Грязная, дешёвая подстилка. Я же говорил, что ты дрянь. Я всегда знал.
— Думай, что хочешь, — Наталья отвернулась и потянулась к сумке, стоящей на подоконнике. — Мне плевать на твои ярлыки. Я ухожу. Прямо сейчас.
Это стало последней каплей. Сергей не мог позволить ей просто взять сумку и выйти за дверь. Это означало бы, что он — никто. Что его власть — фикция. Что он проиграл какому-то Виктору. Зверь внутри него, которого он кормил годами безнаказанности, вырвался наружу.
— Стоять! — рявкнул Сергей, преграждая ей путь к выходу. Его массивная туша заполнила дверной проем, превращая кухню в бетонный мешок без окон и дверей. — Куда ты собралась? К этому… к этому Витеньке?
Он выплюнул имя соперника так, словно у него во рту оказалась дохлая муха. Лицо Сергея исказила гримаса, в которой смешались отвращение и панический, животный страх. Он не мог поверить, что его собственность, его привычная, удобная, «бракованная» вещь вдруг обрела волю. В его голове не укладывалось, что этот щуплый, вежливый логист Виктор, которого Сергей всегда считал «офисным планктоном», мог представлять реальную угрозу.
— Ты хоть в зеркало на него смотрела? — продолжал Сергей, наступая на неё, пытаясь задавить массой, как он делал это всегда. Слюна брызгала у него изо рта, попадая Наталье на щеку, но она даже не вытерлась, лишь чуть сощурила глаза. — Он же баба! У него руки нежные, как у пианиста! Он тяжелее авторучки ничего не поднимал! Что он с тобой делать будет? Стихи читать? В кровати он такой же, поди, вялый, как и на вид! Ты с ним со скуки сдохнешь через неделю!
Наталья смотрела на мужа и видела, как жалко он выглядит в своей ярости. Его живот трясся при каждом крике, растянутая футболка обнажала волосатую поясницу, а запах несвежего пота, смешанный с перегаром и жареным луком, который раньше казался ей неизбежной частью семейной жизни, теперь вызывал тошноту. Она сравнила этот тяжёлый, затхлый дух с тонким ароматом сандала и цитруса, который исходил от рубашек Виктора, и её передернуло от омерзения.
— Ошибаешься, Серёжа, — тихо, но отчетливо произнесла она, и её спокойный тон был страшнее любого крика. — У Виктора руки сильные. Ими он обнимает меня так, что я чувствую себя защищенной, а не раздавленной. И в постели… — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как белеют костяшки на сжатых кулаках мужа, как надувается вена на его лбу. — В постели он делает то, что ты разучился делать еще в первую брачную ночь. Он думает обо мне. Он знает, где у меня родинки, которые ты за десять лет даже не заметил. Он целует те самые шрамы от кесарева, которые ты называл уродством.
— Заткнись! — заорал Сергей, ударяя кулаком по стене рядом с её головой. Штукатурка посыпалась ей на плечи белой перхотью, но Наталья даже не моргнула. — Заткнись, сука! Не смей мне тут про него рассказывать! Он извращенец, раз на такое позарился! Нормальный мужик на тебя не встанет! Я тебе одолжение делал, понятно? Я!
— Ты делал одолжение себе, — Наталья не отшатнулась, хотя сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Ты использовал меня как унитаз для слива своего негатива. Ты приходил с работы, где тебя никто не уважает, где ты пустое место, и отыгрывался на мне. «Суп пересолен», «рубашка не поглажена», «ты толстая», «ты глупая». Ты питался моей болью, Сергей. Ты жирел на ней, как паразит. А Виктор… он просто любит. Он видит во мне женщину, а не прислугу с функцией секса по пятницам.
Слова били Сергея точнее любой пощечины. Каждая фраза срывала с него корку самодовольства, обнажая гнилую, слабую сердцевину. Он привык считать себя альфа-самцом в своей маленькой двухкомнатной пещере. Он был царем горы, пока гора молчала. А теперь гора заговорила и сказала, что он — ничтожество.
— Ты врешь… — прохрипел он, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его глаза налились кровью, превращаясь в два красных буравчика. — Ты специально это говоришь, чтобы меня позлить. Ты никуда не пойдешь. Ты останешься здесь и будешь вымаливать прощение. Ты будешь ползать у меня в ногах, пока я не решу, что с тобой делать.
— Ползать? — переспросила Наталья с пугающим спокойствием, которое бесило его больше, чем любая истерика. — Ты годами заставлял меня ползать, даже когда я стояла в полный рост. Ты ломал мне хребет своим равнодушием. Но знаешь, что самое смешное? Виктор даже не просил меня вставать с колен. Он сам опустился рядом, чтобы завязать мне шнурки на кроссовках, когда у меня болела спина. Ты понимаешь разницу, убожество? Он — мужчина, который не боится быть заботливым. А ты — просто функция, которая давно дала сбой.
Сергей замер. Его рот приоткрылся, обнажая ряд желтоватых зубов, но звук не выходил. В его голове, привыкшей к простым, как топор, схемам «сила — подчинение», происходило короткое замыкание. Образ другого мужчины — внимательного, нежного, успешного — встал между ними стеной. Этот невидимый Виктор не просто украл его жену. Он украл у Сергея ощущение собственной значимости. Он украл его право быть главным самцом в этом затхлом, прокуренном мирке.
— Он подкаблучник! — наконец выдавил из себя Сергей, брызгая слюной. — Тряпка! Баба! Мужик не должен шнурки бабе вязать! Мужик должен кулаком по столу бить!
— Вот поэтому ты и останешься один, Серёжа. С кулаком и столом, — Наталья резко наклонилась, подхватила свою сумку с подоконника и сделала шаг прямо на него. — Отойди.
В её голосе было столько стали, столько холодной решимости, что Сергей, сам того не ожидая, отступил. Его тело, привыкшее реагировать только на грубую силу, распознало в ней угрозу более высокого порядка. Это была не сила мышц, а сила духа, которую он давно потерял.
Наталья прошла мимо него, задев плечом его рыхлую руку. Она не обернулась. Стук её каблуков по линолеуму коридора звучал как обратный отсчет. Щелкнул замок входной двери. Впустив в квартиру струю свежего, холодного воздуха с лестничной клетки, дверь захлопнулась.
Сергей остался стоять посреди кухни. Тишина навалилась на него мгновенно, тяжелая и звенящая. Только холодильник продолжал свое монотонное гудение, да капала вода из плохо закрытого крана. Он медленно перевел взгляд на стол. Там стояла тарелка с остывшим, покрывшимся жирной пленкой супом. Рядом валялась перевернутая табуретка.
Он опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом. Взгляд его упал на блестящую поверхность ложки, лежащей в луже бульона. В отражении он увидел своё лицо — искаженное, красное, с обвисшими щеками и пустыми, бессмысленными глазами.
— Сука… — прошептал он, но слово прозвучало не злобно, а жалко. — Какая же ты сука…
Он схватил ложку и швырнул её в стену. Она с лязгом отскочила и упала за плиту. Но легче не стало. Впервые за много лет Сергей почувствовал, как в груди разрастается холодная, черная дыра. Дыра, которую больше нечем было заткнуть — ни едой, ни водкой, ни унижением того, кто слабее. Он был один. Абсолютно, стерильно один в своей маленькой крепости, которая вдруг превратилась в одиночную камеру. А где-то там, в большом городе, женщина, которую он считал своей вещью, садилась в машину к другому мужчине, и этот мужчина улыбался ей так, как Сергей не улыбался никогда.
Тяжелая железная дверь подъезда захлопнулась за спиной с глухим, окончательным звуком, отрезая Наталью от затхлого запаха жареного лука, старых тряпок и безнадежности. Она прислонилась спиной к шершавой стене дома и закрыла глаза, жадно втягивая носом холодный осенний воздух. Её трясло. Это была не дрожь страха, а реакция тела на колоссальный выброс адреналина, словно она только что спрыгнула с мчащегося поезда. Колени подгибались, а сердце билось где-то в горле, отдаваясь гулким эхом в ушах.
Она ждала, что сейчас распахнется окно на втором этаже, и оттуда польется отборный мат, полетит вслед проклятие или даже пустая бутылка. Но дом молчал. Окна кухни оставались темными и безучастными. Сергей не преследовал её, не бежал по лестнице, топая как слон, чтобы вернуть свою собственность. Его гордыня, раздутая до невероятных размеров, пригвоздила его к стулу. Он был уверен, что она не уйдет далеко, что это лишь спектакль.
Наталья отлепилась от стены и поправила ремешок сумки на плече. Сумка была легкой — в ней лежали только документы, смена белья и старая косметичка. Вся её прошлая жизнь, накопленная за десять лет брака — сервизы, которые нельзя трогать, ковры, которые нужно чистить, одежда, которую он одобрял — всё это осталось там, в склепе на втором этаже. Она уходила налегке, и эта легкость вдруг показалась ей самым дорогим приобретением.
Она сделала шаг, потом другой, ускоряясь. За углом дома, под старым тополем, стоял серебристый седан. Двигатель работал тихо, почти неслышно, выпуская в темноту легкие облачка пара. Как только она появилась в поле зрения, водительская дверь открылась, и Виктор вышел ей навстречу.
Он не был похож на героя любовных романов. Обычный мужчина в куртке, с немного усталым лицом и ранней сединой на висках. Но в том, как он шел к ней — быстро, уверенно, не оглядываясь по сторонам — было столько надежности, что у Натальи перехватило дыхание. Он не остался сидеть в тепле, ожидая, пока она сама подойдет и сядет. Он вышел, чтобы встретить её.
— Ты как? — спросил он, едва оказавшись рядом. В его голосе не было лишней тревоги или пафоса, только искреннее участие. Он не пытался обнять её сразу, понимая, что сейчас она похожа на натянутую струну.
— Я всё сказала, — выдохнула Наталья, и только сейчас почувствовала, как по щекам катятся горячие слезы. — Витя, я всё ему сказала. Я ушла.
— Я знаю, — он мягко забрал у неё сумку, его пальцы на секунду коснулись её холодной ладони, передавая тепло. — Я здесь. Всё закончилось. Садись в машину, ты замерзла.
Он открыл перед ней дверь. Салон встретил её запахом чистоты, едва уловимым ароматом цитруса и тихой, спокойной музыкой. Наталья опустилась на сиденье, чувствуя, как этот маленький замкнутый мир обнимает её, защищая от всего, что осталось снаружи. Виктор обошел машину, сел за руль и, прежде чем тронуться, повернулся к ней. Он внимательно посмотрел ей в глаза, словно проверяя, не сломалась ли она, и, увидев в её взгляде решимость, просто кивнул.
— Поехали домой? — спросил он. И в этом слове «домой» не было ничего от той тюрьмы, из которой она сбежала. Это слово звучало как обещание покоя.
— Поехали, — прошептала она.
Машина плавно тронулась, шурша шинами по мокрому асфальту. Наталья смотрела в боковое зеркало. Серый панельный дом, похожий на огромный муравейник, удалялся, становился меньше, превращаясь в размытое пятно. Где-то там, в одной из тысяч одинаковых кухонь, сидел мужчина, который потратил годы на то, чтобы убедить её в собственной никчемности.
Сергей действительно сидел. Он так и не встал с табуретки. Перед ним стояла начатая бутылка водки, которую он достал из «заначки» над вытяжкой. Он налил себе полный стакан, выпил залпом, не закусывая, и с грохотом опустил стекло на стол. Жгучая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Злость, густая и липкая, ворочалась внутри.
— Вернется, — пробормотал он в пустоту, глядя на остывающий суп. — Куда она денется? Деньги кончатся, этот хлюпик её бросит, и приползет. Будет в ногах валяться, прощения просить. А я еще подумаю. Я еще посмотрю, пускать ли…
Он пытался выстроить привычную картину мира, где он — царь и судья, но предательская тишина квартиры разрушала эту иллюзию. Взгляд Сергея упал на стул, где обычно висела её домашняя кофта. Стул был пуст. И эта пустота кричала громче любых слов. В глубине души, в том темном углу сознания, куда он боялся заглядывать, Сергей понимал: она не вернется. Никогда. Та женщина, которая терпела, исчезла. А та, что вышла за дверь, была ему незнакома и недоступна. Он остался наедине со своим главным врагом — с самим собой, и этот враг был беспощаден.
В машине Виктора было тепло. Они выехали на проспект, залитый оранжевым светом фонарей. Наталья откинула голову на подголовник и впервые за много лет расслабила плечи. Она посмотрела на профиль Виктора. Он был сосредоточен на дороге, его рука спокойно лежала на рычаге переключения передач. Он не требовал отчета, не устраивал допросов, не упрекал за прошлое. Он просто вез её в будущее.
Она вдруг вспомнила слова Сергея про «старую ветошь» и невольно провела рукой по бедру. Джинсы сидели плотно, но ей больше не хотелось спрятаться в балахон. Она чувствовала свое тело живым, пульсирующим, жаждущим прикосновений, которых она была лишена.
— Вить, — тихо позвала она.
— Да? — он на секунду скосил глаза, и в уголках его губ появилась теплая улыбка.
— Спасибо, что не дал мне забыть, кто я, — сказала она, глядя, как мелькают огни вечернего города за окном.
Виктор накрыл её руку своей ладонью и крепко сжал.
— Ты — Наталья. Самая красивая женщина, которую я знаю. И это не обсуждается.
Она улыбнулась в ответ, чувствуя, как внутри распускается тугой узел страха. Впереди была неизвестность, развод, дележка имущества, сплетни знакомых. Но всё это казалось теперь таким мелким, таким незначительным по сравнению с тем простым фактом, что она ехала в машине с мужчиной, который держал её за руку не для того, чтобы удержать силой, а для того, чтобы поддержать.
Городской пейзаж за окном сменился огнями спального района, но теперь эти огни не казались ей решеткой клетки. Они были похожи на взлетную полосу. Жизнь, которую она считала законченной и списанной в утиль, только начиналась. И в этой новой жизни она больше никогда, ни на одну секунду, не позволит никому называть себя пустым местом…
