— Мам, ты только не падай, но я выхожу замуж, — голос Ирины в телефонной трубке звучал вызывающе и хрипло. — И нет, платье будет не белым. Оно будет цвета воронова крыла.
На дворе стоял душный август 2009 года. Вся страна, еще не привыкшая к скорости социальных сетей, замерла перед мониторами, разглядывая пугающие и завораживающие снимки…
Вирусные фотографии с Грибоедовского ЗАГСа Москвы стали настоящим шоком для обывателей. На них была запечатлена пара, которая, казалось, сбежала прямиком из фильма о вампирах. Невеста с абсолютно лысым черепом, украшенным лишь длинными, иссиня-черными дредами, в жутковатом корсетном платье с огромным количеством черного фатина. Жених — в ослепительно белом костюме, белых ботинках на чудовищной платформе и с такими же белыми дредами.
— Смотри на него, — шипела по телефону мать Ирины, разглядывая распечатки, принесенные соседкой. — Он же на инопланетянина похож! Ира, тебе двадцать девять лет! Ты выпускница журфака, умная девочка, а выглядишь как жертва кораблекрушения! Какая Ангела Пушба? Ты — Ирина Толстова!
— Мам, отстань, — лениво отвечала Ира. — Мне надоело быть правильной. Саша — настоящий. Он не побоялся прийти к моей маме в гости, когда у меня на лбу не было ни бровей, ни ресниц. Он краснел и заикался. Остальные мужики от меня просто шарахались.
Тринадцать лет разницы и свекровь с валерьянкой
Их история началась за год до этого, в пропахшем дешевым пивом и сигаретным дымом ночном клубе. Ира, тогда еще не Пушба, а просто девушка-гот с разбитым сердцем, заливала тоску по бывшему бойфренду. Она была сильно пьяна, зла на весь мир и одета в свои лучшие черные тряпки.
— Я сидел у стойки, — вспоминает теперь Александр, которому на тот момент было всего шестнадцать. — Вижу: сидит такое чудо. Страшненькое, конечно, по меркам моей мамы, но невероятно живое. У нее глаза горели, как у кошки. Я подошел, заказал ей воды, потому что она уже еле языком ворочала. Моя тусовка неформалов меня за это чуть не побила. Говорили: «Санек, ты зачем к этой старухе прицепился? Ей же под тридцать!» А мне было плевать. В ней была такая сумасшедшая, пугающая свобода, которой мне всегда не хватало.
Эта разница в тринадцать лет стала первой драмой. Второй стала свекровь. После росписи в ЗАГСе, где строгая регистраторша смотрела на жениха с плохо скрываемым ужасом, денег на ресторан не осталось. Мама Иры, скрипя зубами, оплатила праздник в ближайшем рок-клубе. Молодожены поселились в крошечной двушке родителей Саши.
Свекровь, женщина старой закалки, первые полгода пила валерьянку литрами.
— Я захожу, а там моя кухня! — всплескивала руками пожилая женщина. — Стены черные, черепа какие-то нарисованы, в ванной вместо крючка для полотенца — огромный ржавый крюк мясника! А Ира моя, девочка из интеллигентной семьи, ходит по квартире в ошейнике с шипами! Я ей борщ сварила, а она его даже не понюхала, сидит, пирсинг в языке крутит. Саша, сынок, кого ты в дом привел?!
Батарейка в животе и ню-фотографии за три доллара
Денег не было катастрофически. Саша, студент МАИ, и Ира, пытавшаяся писать статьи, перебивались случайными заказами. Спасение пришло оттуда, откуда консервативная родня ждала только беды — из интернета. Ира начала выкладывать свои откровенные, пугающие и завораживающие снимки.
Когда в семье появился первенец — дочь Лада, а следом за ней сын Елисей, Ира совершила поступок, который вызвал настоящую бурю. Во время беременностей она устраивала фотосессии. В белье, без белья, с огромным животом, расписанным алхимическими символами.
— Я продавала эти кадры, — спокойно признается сегодня Ангела Пушба. — По три доллара за штуку. Мне нужно было покупать детям смеси и подгузники. Пусть лучше меня осудит толпа моралистов в интернете, чем мои дети лягут спать голодными.
*
Именно эта откровенность едва не стоила семье трагедии. В какой-то момент, пока родители были заняты домашними хлопотами, четырехлетний Елисей проглотил плоскую батарейку от пульта. Три недели в реанимации, трубки, полостная операция и поседевшая в тридцать с небольшим Ира.
— Я тогда чуть не поседела по-настоящему, — говорит она, глядя на своего 14-летнего сына, который сейчас возвышается над ней на целую голову. — Лис, покажи дяде шрам.
Мальчик, длинноволосый, добродушный увалень, послушно задирает футболку.
— Это была самая дорогая батарейка в моей жизни, — хмыкает Саша, обнимая жену за плечи.
От дредов к коммерческой фотографии
Шли годы. Скелеты в шкафу и черепа на стенах семьи Толстовых постепенно уступали место детским игрушкам. Но бунтарский дух юности никуда не делся, он просто трансформировался.
Сегодня, в 2026 году, Ирине сорок шесть, а Александру — тридцать три. От тех самых дредов остались лишь воспоминания на старых дисках. Саша отпустил густую, окладистую бороду и носит длинные темные волосы, собранные в хвост. Он стал потрясающим, востребованным коммерческим фотографом.
— Мы с женой любим снимать необычных людей, — говорит Саша, настраивая тяжелый софтбокс в их собственной студии. — Тех, про которых говорят «боди-позитив», людей с нестандартной красотой. Я устал от пластиковых улыбок. Мне подавай характер.
Ира, чей псевдоним Ангела Пушба до сих пор гремит в узких кругах, тоже сменила амплуа. От готики она перешла к огненно-рыжим, а затем платиновым стрижкам. Она пишет резкие, честные тексты, ведет популярный блог и создает в маленькой мастерской странные, сюрреалистичные украшения из серебра и латуни.
Их старшая дочь Лада, которой в этом году исполнилось семнадцать, наотрез отказалась продолжать семейную традицию эпатажа.
— Мама, только не крась меня в фиолетовый, — смеется Лада, примеряя перед зеркалом строгий пиджак. — Я на юридический хочу. Мне нужна прическа «бизнес-леди».
Единственное, что роднит ее с родителями — это любовь к тяжелой музыке, которую она слушает в наушниках, чтобы не травмировать тонкий слух отца.
Мона, огород и планы на будущее
Их жизнь сегодня — это удивительный контраст. Утром они могут ругаться из-за немытой посуды, днем — ехать на дорогой заказ в загородный особняк, а вечером — собирать палатки, чтобы на выходные рвануть дикарями на Селигер.
Год назад в семье случилось прибавление. На свет появилась крошечная Мона, которую дома за неуемный характер прозвали Шмонькой.
— Мы по молодости много сами чудили, — говорит Ира, меняя подгузник младшей дочери, пока та пытается съесть собственный носок. — И теперь нашим детям чудить тоже позволим. Любые прически, любую одежду.
— Только вот не особо они чудить желают, — подхватывает Саша, забирая у жены грязный носок. — Лада вон вообще хочет быть серым кардиналом в костюме. Никакой романтики.
В этом году пара отметила 20 лет со дня знакомства. Они по-прежнему спорят, смеются до слез над старыми фотографиями, где Саша в белых ботинках на платформе едва не наступает на шлейф невесты. И строят на участке большой дом.
— Я хочу яблони посадить, — мечтательно говорит Ира. — И кур. Буду ходить в грязных галошах и ругаться на собаку. Вот он, настоящий панк-рок, Сашка. А не эти твои железки в ушах.
*
Время оказалось самым безжалостным, но и самым справедливым судьей. Скептики, предрекавшие им полгода скандальной славы и скорый развод, ошиблись. За пугающим черным корсетом 2009 года оказалась не пустышка, а железная, невероятно жизнелюбивая женщина. А за белыми платформами жениха — надежный мужчина, который однажды не побоялся подойти к пьяной девушке-готу в темном клубе.
*
Прошло уж целых семнадцать лет. Выбритые виски заросли, платформы пылятся на антресолях, а в интернет-магазине готических побрякушек теперь продаются детские вязаные пинетки. Но суть осталась прежней.
Как вы думаете, читатель, что сложнее: один раз выйти в ЗАГС с лысым черепом и шокировать всю страну, или девятнадцать лет подряд каждый день оставаться рядом с человеком, позволяя ему быть абсолютно любым, даже если весь мир считает вас сумасшедшими?
*
*
*
