— Зачем ты опять включила свой ноутбук? Я же сказал, что меня бесит, когда ты пялишься в экран! Мне плевать на твою работу, ты должна уделять внимание мне! Выключи немедленно, или я его разобью!
Голос Стаса прозвучал тягуче и лениво, но в этой лени скрывалась тяжелая, свинцовая угроза, от которой у Екатерины похолодело между лопатками. Она даже не подняла головы, продолжая судорожно вбивать цифры в итоговую таблицу. Пальцы летали над клавиатурой, издавая сухой, ритмичный треск, который в гулкой тишине комнаты казался оглушительным, несмотря на работающий телевизор.
— Стас, пожалуйста, — проговорила она, не отрывая взгляда от монитора, где в ячейках Экселя решалась судьба её квартальной премии. — Мне нужно всего двадцать минут. Двадцать минут тишины, и я вся твоя. Это отчет для генерального, если я не отправлю его до полуночи, меня просто лишат бонусов.
— Бонусов? — хохотнул Стас. Он лежал на широком угловом диване, раскинув руки, как морская звезда, выброшенная на берег прибоем. В одной руке он сжимал запотевшую банку пива, другая покоилась на животе, который мерно вздымался под домашней футболкой. — Кать, не смеши мои тапки. Твои бонусы — это курам на смех. На бензин больше тратишь, пока до своего офиса доедешь.
Он сделал глоток, громко сглотнул и рыгнул, не потрудившись даже прикрыть рот ладонью. На огромной плазменной панели, висящей на стене напротив, разворачивалась погоня: машины взрывались, визжали тормоза, герои орали что-то нечленораздельное. Экран был гордостью Стаса — шестьдесят пять дюймов, 4K разрешение, идеальный черный цвет, за который он переплатил лишние тридцать тысяч. Этот телевизор был центром их вселенной, черным алтарем, которому каждый вечер приносились жертвы в виде времени и внимания.
— Я не прошу тебя понимать мою работу, — Екатерина старалась говорить ровно, гася в себе раздражение, которое пузырилось в груди, как кипящая вода. — Я прошу просто дать мне возможность её закончить. Я же не трогаю тебя, когда ты играешь в свои «Танки».
— Ты сравнила жопу с пальцем, — Стас приподнялся на локте, и диван жалобно скрипнул. — Я отдыхаю после смены. Я пахал весь день, таскал коробки, спину гнул. А ты сидела в кресле и кофеек попивала. И теперь, когда я пришел домой, я хочу, чтобы моя жена сидела рядом, обнимала меня и смотрела кино, а не долбила по клавишам у меня над ухом. Этот звук… цок-цок-цок… он мне мозг высверливает.
Екатерина сжала зубы так сильно, что заболели скулы. Она знала этот тон. Это была прелюдия. Стас искал повод. Ему было скучно просто смотреть боевик, ему нужен был эмоциональный фон, зритель, который будет охать и ахать в нужных местах, подтверждая правильность его выбора фильма. Ему нужна была свита.
Она передвинула ноутбук на край маленького журнального столика, придвинутого к стене, стараясь быть как можно незаметнее. Проблема была в том, что старый аккумулятор её ноутбука умер еще полгода назад. Заряд он не держал совсем. Машина работала только от сети, привязанная коротким черным шнуром к розетке у плинтуса. Любое резкое движение, любой рывок провода грозили мгновенным выключением.
— Я надела наушники, Стас, — сказала она, кивнув на гарнитуру, висящую на шее. — Я даже звуков уведомлений не слышу. Потерпи немного.
— Я не хочу терпеть! — внезапно рявкнул он, и этот резкий переход от ленивого брюзжания к открытой агрессии заставил Екатерину вздрогнуть. — Я что, пустое место? Я пришел домой! Я! Здесь!
Стас сел, спустив ноги на пол. Его лицо покраснело, на лбу выступила испарина. Он ненавидел, когда его игнорировали. Для него это было личным оскорблением, плевком в душу. Он схватил пульт и нажал на паузу. Кадр на огромном телевизоре замер: искаженное лицо главного героя застыло в нелепой гримасе, словно подтверждая абсурдность происходящего.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гудением кулера в старом ноутбуке Екатерины.
— Ты сейчас же это выключишь, — тихо произнес Стас, глядя на неё тяжелым, немигающим взглядом. — Или я помогу.
— Не смей, — Екатерина почувствовала, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. Она лихорадочно потянулась к тачпаду, чтобы нажать кнопку сохранения. Курсор, как назло, двигался медленно, застревая на полпути к иконке дискеты в левом верхнем углу экрана. — Стас, я не сохранила данные. Там работы за три часа. Если он выключится…
— Мне плевать, — отрезал он.
Стас встал. Он был крупным мужчиной, и в тесной комнате его фигура сразу заполнила собой всё пространство, вытесняя воздух. Он сделал два шага к ней. Екатерина инстинктивно прикрыла экран ладонью, словно это могло защитить технику от надвигающейся бури.
— Не подходи, — предупредила она, и в её голосе впервые прорезались металлические нотки. — Если ты тронешь комп, я за себя не ручаюсь.
— Ого, угрозы? — Стас ухмыльнулся, но улыбка вышла кривой и злой. — Ты мне угрожаешь? В моем доме? Жена мужу указывает, что ему делать? Ты берега попутала, Катя. Совсем страх потеряла со своими отчетами.
Он подошел вплотную. От него пахло несвежей одеждой, дешевым дезодорантом и перегаром. Этот запах, когда-то казавшийся ей родным и домашним, сейчас вызывал приступ тошноты. Он навис над ней, опираясь одной рукой о стену, блокируя пути к отступлению.
— Последний раз говорю: закрой крышку и иди на диван, — процедил он сквозь зубы. — Я хочу смотреть кино. С тобой. Сейчас.
Екатерина посмотрела на курсор. Он был в миллиметре от кнопки «Сохранить». Палец занесся над тачпадом.
— Нет, — твердо сказала она.
Лицо Стаса дернулось. Он не ожидал отказа. Он привык, что она ворчит, но подчиняется. Привык, что его комфорт — это закон, не подлежащий обсуждению. Её «нет» сработало как спусковой крючок.
Он не стал бить её. Он не стал хватать её за руки. Он сделал то, что было гораздо эффективнее и подлее. Стас резко, с силой наступил ногой на провод блока питания, лежащий на полу, а затем, не глядя на жену, просто пнул сам блок в сторону.
Штекер вылетел из гнезда ноутбука с сухим щелчком.
Экран мигнул и погас. Черная глянцевая бездна моментально поглотила таблицы, графики, цифры и три часа кропотливого труда. В отражении погасшего монитора Екатерина увидела своё лицо — белое, с расширенными от ужаса и осознания глазами. Вентилятор внутри корпуса жалобно взвыл и затих.
— Упс, — издевательски протянул Стас, разглядывая болтающийся на полу провод. — Кажется, электричество кончилось. Какая незадача. Ну вот видишь, сама судьба намекает, что пора отдыхать.
Он стоял и улыбался, довольный своей мелкой, пакостной победой, совершенно не понимая, что именно он сейчас выключил. Он думал, что просто погасил экран. На самом деле он погасил последние остатки её терпения.
Екатерина смотрела в черный прямоугольник экрана, в котором расплывчато отражался потолочный светильник. Её руки все еще лежали на клавиатуре, застыв в той позе, в которой их застало отключение питания. В голове было пусто, стерильно пусто, словно тот щелчок вылетевшего штекера обесточил не только ноутбук, но и какую-то важную часть её нервной системы, отвечающую за страх и попытки сгладить углы. Три дня работы. Три бессонных ночи. Сводные таблицы, которые она выверяла до копейки. Всё исчезло в небытие, растворилось в электрическом импульсе, которого не стало.
— Ну, чего застыла? — голос Стаса ворвался в её вакуум, грубый и самодовольный. — Язык проглотила? Или оплакиваешь свои эксель-таблички?
Он шагнул к столу, бесцеремонно отодвигая её плечом, словно она была предметом мебели, мешающим проходу. Его широкая ладонь, лоснящаяся от жира после чипсов, накрыла крышку ноутбука. Екатерина увидела, как на матовом темно-сером пластике остаются масляные разводы — отпечатки его пальцев, похожие на клеймо хозяина.
— Не трогай, — тихо сказала она. Это не была просьба. Это было предупреждение, но Стас, упоенный своей властью, его не услышал.
— Да больно надо мне твоё барахло трогать, — фыркнул он, но руку не убрал. Наоборот, он сжал пальцы и рывком поднял ноутбук со стола, захлопнув крышку с неприятным хрустом. — Просто убери это с глаз моих. Развела тут офисный уголок. Дома надо отдыхать, Катя. Дома надо мужа встречать, а не в экран лупиться.
Он взвесил технику в руке, словно проверяя на прочность, а затем небрежным, широким жестом швырнул ноутбук в сторону дивана. Екатерина дернулась, но не успела перехватить. Девайс пролетел пару метров и с глухим звуком приземлился на мягкие подушки. Он не разбился, но сам жест был настолько унизительным, настолько пренебрежительным, будто он швырнул грязную тряпку.
— Ты с ума сошел? — выдохнула она, медленно поворачиваясь к нему. — Там жесткий диск. Там мои проекты. Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Ой, да не начинай, — Стас закатил глаза, всем своим видом показывая, как ему надоела эта драма. — «Проекты», «жесткий диск»… Слов нахваталась умных. Кать, давай честно: твоя эта возня с отчетами — это так, на булавки. Копейки. Кто в этом доме ипотеку платит? А? Кто продукты возит пакетами? Я. Я — хозяин в этом доме. Я решаю, когда мы работаем, а когда кино смотрим.
Он подошел к ней вплотную, нависая своей массивной фигурой, давя авторитетом, который, как он считал, давался ему по праву наличия Y-хромосомы и более высокой зарплаты на заводе.
— Твоя зарплата, Катенька, это так — тебе на колготки и помаду, — продолжил он, тыча пальцем ей в грудь. — А реальные деньги в дом приношу я. И этот диван купил я. И этот телик. Так что имею полное право требовать, чтобы вечером моя жена сидела рядом, под боком, и создавала уют, а не клацала кнопками, как стенографистка в суде.
Екатерина молчала. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал развязываться тугой, горячий узел. Страх ушел. Обида, которая годами копилась слоями, как пыль за шкафом, вдруг спрессовалась в нечто твердое и тяжелое, похожее на камень. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а чужого, неприятного человека с сальными губами и раздутым эго. Она видела врага.
— Садись, — скомандовал Стас, указывая на место рядом с собой на диване, туда, где валялся её отброшенный ноутбук. — Давай, не дуйся. Включим сейчас кино дальше, пивка хлебнешь, расслабишься. Я же для нас стараюсь, дура. Чтобы мы как нормальная семья время проводили.
Он развернулся и по-хозяйски плюхнулся обратно на свое место, придавив бедром край её ноутбука. Ему было всё равно. Для него этот предмет не имел ценности, потому что не приносил удовольствия лично ему.
— Ты посмотри, какая картинка, — Стас снова схватил пульт и снял фильм с паузы. Экран вспыхнул яркими красками, заливая комнату синим неоновым светом. — Черный цвет — глубокий, настоящий. Не то что на твоем калькуляторе. Я за эту матрицу полгода горбатился, кредитку обнулил. Зато теперь у нас дома кинотеатр. Звук, цвет — всё по высшему разряду.
Он сделал большой глоток пива, блаженно зажмурился и похлопал ладонью по дивану рядом с собой.
— Иди ко мне, киса. Хватит характер показывать. Ты же знаешь, я этого не люблю. Будь умницей.
Екатерина стояла посреди комнаты. Её трясло. Но это была не дрожь плачущей жертвы. Это была вибрация перетянутой струны, готовой лопнуть и рассечь плоть. Она смотрела на то, как он сидит — развалившись, уверенный в своей правоте, уверенный в том, что она сейчас проглотит это унижение, подберет свой «калькулятор», сядет рядом и положит голову ему на плечо, изображая покорность.
Он украл её труд. Он обесценил её вклад. Он физически унизил её, швырнув вещь, которая была её инструментом, её связью с миром, где она была профессионалом, а не «кисой».
Взгляд Екатерины скользнул по комнате. Он остановился на тумбе под телевизором. Там, среди глянцевых журналов и пульта от кондиционера, стояла массивная наградная статуэтка — тяжелый литой кубок из латуни на мраморной подставке. Стас выиграл его пять лет назад на корпоративных соревнованиях по силовому экстриму и гордился им не меньше, чем телевизором. «За волю к победе» — гласила гравировка.
Тяжелая. Холодная. Угловатая.
— Ты прав, Стас, — произнесла Екатерина. Её голос звучал странно глухо, словно из-под толщи воды. — Ты абсолютно прав. Ты здесь хозяин. И вещи твои. И телевизор твой.
— Ну вот, — довольно хмыкнул Стас, не отрываясь от экрана, где снова началась перестрелка. — Можешь же, когда хочешь, мозг включить. Давно бы так.
Он не видел её глаз. Он не видел, как она медленно, словно во сне, сделала шаг к тумбе. Он был слишком занят, наслаждаясь 4K-разрешением и своим триумфом. Он думал, что победил. Он не знал, что война только что перестала быть холодной.
Стас причмокнул, отставляя банку на пол, и поудобнее устроился в подушках. Он был абсолютно, непробиваемо уверен в том, что конфликт исчерпан. В его картине мира всё произошло именно так, как и должно было: самец рыкнул, обозначил территорию, самка, пусть и немного пошипев для порядка, приняла его главенство. Он даже великодушно решил не замечать её молчания у тумбочки — пусть постоит, успокоится, осознает, кто ей обеспечивает сытую жизнь.
На экране боевик приближался к кульминации. Главный герой, истекая бутафорской кровью, полз к вертолету под пафосную музыку. Стас нажал кнопку громкости на пульте, прибавляя звук. Ему хотелось чувствовать басы диафрагмой, хотелось, чтобы грохот взрывов заглушил то неприятное ощущение в квартире, которое всё-таки оставила после себя выходка с ноутбуком.
— Кать, ты там долго стоять будешь? — крикнул он, не поворачивая головы. — Сгоняй на кухню, чипсов еще принеси. Эти кончились. И пиво захвати, в холодильнике банка оставалась.
Екатерина медленно провела пальцами по холодному металлу кубка. Латунь была гладкой, скользкой. Мраморное основание приятно холодило вспотевшую ладонь. Вещь была увесистой, килограмма полтора, не меньше. Настоящее мужское достижение. «За волю к победе». Стас так гордился этой железкой, что первые полгода заставлял всех гостей брать её в руки и оценивать вес.
Она подняла статуэтку. Тяжесть предмета придала ей странную уверенность. Это была не просто награда, это был аргумент. Твердый, весомый аргумент в споре, где слова уже ничего не стоили.
Екатерина повернулась к экрану. Шестьдесят пять дюймов сияющего, высокотехнологичного самодовольства. Яркие пиксели складывались в лицо актера, искаженное криком. Этот телевизор был для Стаса не просто техникой. Это было его окно в мир, где он был крутым, где он был значимым, где проблемы решались очередью из автомата, а не нудным сидением в офисе. Это был его идол, на который уходила треть семейного бюджета каждый месяц.
— Ты слышишь меня или оглохла? — в голосе мужа зазвучало раздражение. Он начал поворачивать голову, чувствуя неладное. Боковым зрением он уловил движение — слишком резкое, слишком широкое для человека, который просто собирается идти за чипсами.
Екатерина не стала ничего отвечать. Слова кончились в тот момент, когда штекер вылетел из гнезда ноутбука. Она сделала шаг вперед, крепко сжимая мраморное основание кубка, как гранату. В этом движении не было истерики, не было бабьего визга или слепого отчаяния. Был только холодный расчет и желание сделать так же больно, как сделали ей. Только не душе, а тому, что заменяло Стасу душу — его эго и его игрушкам.
Она размахнулась. Рука описала короткую, жесткую дугу.
— Эй, ты че… — начал было Стас, но закончить не успел.
Тяжелый латунный кубок с глухим свистом рассек воздух и врезался ровно в центр экрана.
Звук удара был чудовищным. Это был не звон разбитого стекла, какой бывает, когда бьется посуда. Это был влажный, тошнотворный хруст, смешанный с треском лопающегося пластика и скрежетом умирающей электроники. Увесистая статуэтка пробила защитное стекло, вошла внутрь дорогостоящей панели и, отскочив, с грохотом рухнула на пол, отколов кусок паркета.
Изображение на экране мгновенно сошло с ума. Лицо героя перечеркнула густая паутина трещин, из центра которой, как черная кровь, начали расползаться мертвые пиксели. Разноцветные вертикальные полосы — зеленые, розовые, белые — пронзили картинку, дергаясь в предсмертной агонии. Через секунду экран мигнул, издав короткий электрический пшик, и погас окончательно. Осталась только черная, изуродованная поверхность с дырой посередине, от которой во все стороны разбегались лучи разрушения.
Звук из динамиков оборвался на полуслове, сменившись тихим, едва слышным гудением трансформатора.
В комнате наступила тишина. Та самая, абсолютная, ватная тишина, в которой слышно, как кровь шумит в ушах.
Стас застыл в нелепой позе. Он наполовину привстал с дивана, одна нога на полу, другая все еще на подушках, рот приоткрыт, глаза выпучены так, что казалось, они сейчас вывалятся из орбит. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Картинка перед глазами не складывалась. Его «ласточка», его гордость, его «Самсунг» за сто пятьдесят тысяч… Мертв. Убит. Уничтожен той самой статуэткой, которой он так кичился.
— Ты… — выдохнул он. Слово застряло в горле, превратившись в сиплый хрип. — Ты… что наделала?
Екатерина опустила руку. Плечо немного ныло от резкого движения, но внутри разливалась звенящая легкость. Будто вместе с этой матрицей она разбила стеклянный купол, под которым задыхалась последние годы. Она смотрела на черный прямоугольник, похожий теперь на могильную плиту их брака, и не чувствовала ни капли раскаяния. Только мрачное, спокойное удовлетворение.
— Теперь мы квиты, Стас, — сказала она ровным, будничным голосом, глядя прямо в его остекленевшие от шока глаза. — Ты выключил мою работу. Я выключила твой отдых.
Она поправила сбившуюся прядь волос, отряхнула ладони, словно стряхивая с них грязь, и шагнула прочь от тумбы, переступая через валяющийся на полу кубок, который выполнил своё последнее предназначение.
— Сука… — прошептал Стас, и его лицо начало медленно наливаться пунцовой краской гнева. Шок проходил, уступая место звериной ярости. — Ты мне телик разбила… Ты же мне телик разбила!
Он вскочил на ноги, опрокинув банку с остатками пива. Пенная жидкость растеклась по светлому ковру, но он даже не заметил этого. Он смотрел на дыру в экране, как на открытую рану на собственном теле.
— Кредитный… — простонал он, хватаясь за голову. — Я же его еще два года платить должен… Ты, тварь! Ты понимаешь, сколько он стоит?!
Екатерина остановилась в дверях. Она не убегала. Она просто уходила в другую комнату, потому что здесь ей больше нечего было делать. Разговор был окончен. Точка поставлена. Жирная, черная, невозвратная точка прямо посередине 4K-разрешения.
— Мне плевать, Стас, — бросила она через плечо, даже не обернувшись. — Мне теперь абсолютно на всё плевать. Наслаждайся тишиной. Ты же этого хотел? Чтобы я не стучала клавишами. Ну вот. Теперь тихо.
Она вышла в коридор, чувствуя спиной его взгляд, полный ненависти и бессилия. Позади, в гостиной, назревал ураган, но ей было все равно. Она знала, что самое страшное уже случилось, и бояться больше нечего.
Первым, что нарушило ватную тишину квартиры, был не человеческий крик, а звук опрокидываемой мебели. Стас, опомнившись от первой волны парализующего шока, метнулся к разбитой панели так резко, что сбил журнальный столик. Он упал на колени перед черным, изувеченным экраном, водя трясущимися руками по паутине трещин, словно пытаясь на ощупь исцелить мертвую электронику.
— Нет… нет, нет, нет! — бормотал он, и его голос срывался на визг. — Ты что натворила? Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Это же… это же «Сони»! Это же японская сборка!
Он обернулся к дверному проему, где только что исчезла жена, и его лицо исказилось в гримасе, которую раньше Екатерина никогда не видела. Это была маска чистой, незамутненной ненависти. В его глазах не было ни капли сожаления о содеянном им самим, ни тени понимания. Только бешенство собственника, у которого отняли любимую игрушку.
— Стой! — заорал он, вскакивая на ноги. — А ну стоять, тварь! Ты куда пошла? Ты думаешь, ты просто так уйдешь?
Он рванул в спальню, перепрыгивая через валяющийся на полу блок питания от её ноутбука, который сам же и пнул десять минут назад. Он ворвался в комнату, готовый крушить, ломать, вбивать в неё осознание её вины кулаками, если придется. Но то, что он увидел, заставило его затормозить на пороге.
Екатерина не пряталась. Она не забилась в угол, не рыдала в подушку и не баррикадировала дверь комодом. Она сидела в глубоком кресле у окна, закинув ногу на ногу, и спокойно листала ленту новостей в телефоне. Лицо её было абсолютно, пугающе безмятежным. В синеватом отсвете экрана смартфона оно казалось высеченным из мрамора.
— Ты… ты сидишь? — Стас задохнулся от возмущения. Ему не хватало воздуха, грудная клетка ходила ходуном. — Ты разбила вещь за полторы сотни тысяч и сидишь в телефоне? Ты больная? Ты психопатка?
— Я отдыхаю, Стас, — ответила она, не поднимая глаз от экрана. — Ты же хотел, чтобы я отдыхала. Вот, я расслабляюсь. Тихо, спокойно. Никаких таблиц, никаких отчетов.
— Какое к черту «отдыхаю»?! — он подлетел к ней, нависая сверху, брызгая слюной. — Ты мне должна! Ты поняла? Ты теперь будешь пахать год бесплатно, чтобы отдать мне эти деньги! Я тебя на счетчик поставлю, поняла? Ты ни копейки из своей жалкой зарплаты не увидишь, пока не купишь мне точно такой же новый!
Екатерина наконец оторвалась от телефона. Она медленно подняла голову и посмотрела на мужа. В её взгляде не было страха. Там была такая ледяная пустота, что Стас невольно отшатнулся. Так смотрят на пустое место, на грязное пятно на обоях, на назойливую муху.
— Я тебе ничего не должна, — произнесла она четко, разделяя каждое слово. — Ты уничтожил мой труд. Я уничтожила твой досуг. Мы в расчете. А кредит… кредит на тебе, милый. Договор на твое имя. Плати сам.
— Да я тебя… — Стас замахнулся, его кулак дрожал от напряжения. Ему хотелось ударить, размазать это спокойствие по стене, вернуть ей страх, сделать её снова удобной и послушной.
— Давай, — Екатерина даже не моргнула. — Ударь. Только учти, если ты меня тронешь, я встану, пойду на кухню, возьму молоток для мяса и разобью твою приставку. А потом твой спиннинг. А потом проткну колеса твоей машине. Ты меня знаешь, Стас. Я очень методичная. Я доведу дело до конца.
Рука Стаса зависла в воздухе. Он смотрел на неё и впервые за семь лет брака понимал, что не знает эту женщину. Это была не та Катя, которая виновато улыбалась, когда пригорал ужин. Не та Катя, которая терпела его пьяные выходки по пятницам. Это был чужой человек, враг, который сидел в его кресле, в его квартире и диктовал свои условия.
Он медленно опустил руку. Бить её сейчас было бесполезно. Она сломалась, но не так, как он хотел. Она сломалась так, что починить её было невозможно.
— Ты здесь больше жить не будешь, — прошипел он, отступая назад. — Собирай манатки и вали. Чтобы духу твоего здесь не было к утру.
— Нет, — просто ответила она, возвращаясь к телефону.
— Что «нет»? — опешил Стас.
— Я никуда не пойду. Это моя квартира ровно настолько же, насколько и твоя. Мы в браке, имущество общее. Нравится тебе это или нет, но мы будем жить здесь вместе. Просто теперь мы будем жить по-другому.
Она провела пальцем по экрану, пролистывая очередную смешную картинку, и уголок её губ дрогнул в едва заметной усмешке.
— Ты не будешь мне готовить, — злорадно бросил Стас, пытаясь нащупать хоть какое-то больное место. — Я тебе ни копейки на продукты не дам. Жри свои дошираки.
— Отлично, — кивнула она. — А я не буду стирать твои носки и слушать твой бред про тяжелую работу. Каждый сам за себя, Стас. Коммуналка.
Стас стоял посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Он чувствовал себя оплеванным. У него не осталось рычагов давления. Крик не работал. Угрозы не работали. Его физическая сила была бесполезна против её тотального равнодушия. Он проиграл этот бой в тот момент, когда решил, что может безнаказанно унижать того, кто от него зависит.
— Дура, — выплюнул он последнее оскорбление, вложив в него всю свою бессильную злобу. — Конченая дура.
Он резко развернулся и вылетел из спальни. Екатерина слышала, как он протопал в гостиную. Слышала, как он снова начал возиться у разбитого телевизора, бормоча проклятия. Потом послышался звук открываемого холодильника, шипение открываемой пивной банки.
Стас сел на диван напротив черной дыры в экране. Он сделал большой глоток, глядя на свое искаженное отражение в битой матрице. Квартира, еще час назад бывшая его крепостью, превратилась в холодный склеп. За стеной, в спальне, сидел враг. Враг, с которым ему предстояло делить кухню, ванную и туалет. Враг, который больше не принесет чая и не спросит, как прошел день.
Екатерина в соседней комнате отложила телефон. Руки у неё всё-таки дрожали, но это была дрожь от пережитого напряжения, от выброса адреналина. Она посмотрела на закрытую дверь. Ей не было жалко ни телевизора, ни ноутбука, ни этих отношений. Впервые за долгое время она чувствовала странное, извращенное облегчение.
Скандал закончился. Но война, тихая, бытовая, изматывающая война на уничтожение нервных клеток, только началась. И в этой войне пленных брать никто не собирался. Екатерина потянулась, взяла с тумбочки книгу, которую не могла дочитать полгода из-за вечных претензий мужа, и погрузилась в чтение, наслаждаясь идеальной, мертвой тишиной квартиры, в которой наконец-то выключили телевизор…
