— Заберите этот пыльный хлам и увозите его обратно на свою помойку! Я не просила привозить нам ваш старый диван с клопами, потому что вы купили себе новый! Нам некуда его ставить! Вы специально это делаете, чтобы испортить нам интерьер?! — кричала Светлана, срывая голос, когда двое потных, угрюмых грузчиков в грязных комбинезонах вносили в их узкий коридор ободранный диван под руководством свекрови.
Этот крик, полный отчаяния и злости, утонул в тяжелом шарканье ботинок и натужном сопении рабочих. Огромная, рыжая туша советского дивана-книжки, напоминающая издыхающего мамонта, медленно, но верно вползала в прихожую, пожирая пространство сантиметр за сантиметром. В воздухе мгновенно повисла густая, тошнотворно-сладковатая вонь старой, слежавшейся пыли, прогорклого поролона и чего-то кислого, напоминающего запах непроветриваемого чердака.
— Не истери, Света, людей пугаешь, — отмахнулась Нина Сергеевна, стоя в дверном проеме подъезда и дирижируя процессом с видом прораба на стройке века. На ней был парадный бежевый плащ, который она даже не расстегнула, словно собиралась уйти через секунду после своего триумфа, и шляпка, неуместно сдвинутая набок. — Какой хлам? Это дуб! Каркас вечный! Сейчас такую мебель не делают, одно прессованное опилочное дерьмо, которое у вас через год развалится. А тут пружинный блок, независимый! Витя мне еще спасибо скажет, когда на нем спать будет.
— У нас есть кровать! — Светлана попыталась преградить путь грузчикам, уперевшись ладонями в боковину дивана. Ткань под пальцами была неприятно шершавой, липкой и засаленной до блеска. — У нас нормальная двуспальная кровать с ортопедическим матрасом! Нам не нужно это убожество! Мужчины, стойте! Я хозяйка квартиры, я запрещаю это вносить!
Один из грузчиков, с багровым от натуги лицом и вздувшимися венами на шее, на секунду замер, тяжело дыша перегаром прямо в лицо Светлане. Диван опасно накренился, угрожая рухнуть на полку для обуви.
— Хозяйка, вы уж разберитесь между собой, — прохрипел он, сплевывая на резиновый коврик у двери. — У нас оплачено до квартиры. Тяжелый, зараза, как гроб с покойником. Мы его на пятый этаж пешком перли, лифт ваш не работает. Назад не потащим.
— Не слушать её! — рявкнула Нина Сергеевна, сверкнув глазами так, что даже рабочий вздрогнул. — Вносим! Я плачу, я и музыку заказываю. Давай, родимый, правым углом заноси, там проем шире. Светочка, отойди, не мешайся под ногами, придавит — потом лечить тебя еще, а у Вити зарплата не резиновая.
Грузчики, повинуясь властному тону и, видимо, желанию поскорее избавиться от ненавистной ноши, рванули вперед с удвоенной силой. Диван дернулся, скрипнул всеми своими рассохшимися суставами и с отвратительным, скрежещущим звуком — хр-р-р-р — проехался острой деревянной ножкой по стене.
Светлана замерла, будто её ударили под дых. Она с ужасом смотрела, как на светло-серых фактурных обоях, которые они с Виктором клеили две недели назад, вымеряя каждый стык и разглаживая каждый пузырек, остается глубокая, рваная борозда. Бетонная пыль и ошметки бумаги посыпались вниз, оседая на рыжем ворсе дивана, как перхоть на воротнике.
— Обои… — выдохнула она, чувствуя, как кровь отливает от лица, а в висках начинает стучать ярость. — Вы порвали обои! Мы только закончили ремонт! Это итальянский винил!
— Подумаешь, царапина, трагедию развела, — фыркнула свекровь, даже не удостоив стену взглядом. Она была занята тем, что подталкивала заднюю часть дивана своим массивным бедром. — Картинку повесите. Или календарь. У меня есть ковер хороший, шерстяной, тоже привезу потом, повесите — и тепло, и дырку закроет. Зато диван какой! Места много, разложишь — хоть танцуй. А то у вас в зале пусто, как в операционной. Ни уюта, ни тепла, одни голые стены. Тьфу, смотреть тошно.
Диван продвинулся еще на метр и с глухим стуком встал. Встал намертво. Теперь этот рыжий монстр занимал собой абсолютно все пространство узкого коридора «хрущевки». Пройти на кухню было физически невозможно. Проход в спальню был перекрыт высокой, засаленной спинкой. Светлана оказалась зажатой в углу возле вешалки, прижатая спиной к своим же пуховикам. Перед ней возвышалась грязная стена из старой ткани, заслоняя свет из комнаты.
— Куда вы его приперли?! — заорала Светлана, теряя остатки самообладания. Ей стало нечем дышать от поднявшейся пыли. — Вы не видите, что он не лезет?! Он шире коридора! Вы забаррикадировали проход! Как мы будем ходить?!
— Ничего не забаррикадировали, бочком пройдешь, ты худая, одни кости, — парировала Нина Сергеевна. Она с трудом протиснулась в квартиру вслед за грузчиками, бесцеремонно оттолкнув Светлану локтем к стене, словно та была пустым местом. — Так, мальчики, ставьте тут. Дальше не пойдет, там поворот, не развернемся. Пусть пока тут постоит, в коридоре, привыкнет к атмосфере, «обживется». А потом Витя придет, ножки открутит и затащит в комнату.
— Вы с ума сошли? — Светлана смотрела на свекровь широко открытыми, полными слез и бешенства глазами. — Какой «постоит»? Мы не можем войти в кухню! Мы не можем выйти из дома! Это пожарная опасность! Вы превратили квартиру в склад!
— Язык у тебя, Света, как помело, — Нина Сергеевна поджала губы, доставая из необъятной лакированной сумки потертый кошелек. — Склад — это твои коробки с туфлями, которые ты в шкаф пихаешь. А это — вещь! Раритет! Перетянуть обивку, поролончик подбить — и будет конфетка. Я вам денег сэкономила тысяч пятьдесят, не меньше. А ты вместо «спасибо» лаешь, как собака подзаборная.
Она слюнявила пальцы, отсчитывая мятые купюры, и сунула их в широкую ладонь грузчика. Тот, буркнув что-то неразборчивое вроде «бывайте», бочком, как краб, выбрался из квартиры, задевая грязной спецовкой чистое пальто Светланы, висящее на крючке.
Дверь подъезда с грохотом захлопнулась, отрезая пути к отступлению. В узком, полутемном коридоре остались трое: Светлана, Нина Сергеевна и Диван. Он стоял криво, одной ножкой на резиновом коврике для обуви, другой — на дорогом ламинате, перегораживая путь к жизненно важным артериям квартиры. От него исходил почти физически ощутимый жар спертого воздуха, словно он дышал, впитывая в себя пространство.
Светлана почувствовала, как её начинает трясти. Не от страха, а от осознания абсурдности и безысходности ситуации. Её дом, её крепость, её свежий ремонт — всё это было уничтожено за пять минут прихотью чужой женщины, которая считала, что имеет право решать, как им жить.
— Ну вот, — довольно произнесла свекровь, похлопывая чудовище по пыльному подлокотнику. Из дивана вылетело густое облачко серой пыли, заплясавшее в свете единственной лампочки. — Красота. Сразу видно — жилой дом, а не офис. Основательно.
— Нина Сергеевна, — тихо, сквозь зубы процедила Светлана. Её руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Сейчас же звоните этим грузчикам. Пусть возвращаются. Пусть забирают это и уносят. Немедленно. Я не шучу.
— Еще чего выдумала, — свекровь начала расстегивать пуговицы плаща, всем своим видом показывая, что она здесь надолго и уходить не собирается. — Денег у меня лишних нет туда-сюда мебель катать. И вообще, я устала, давление скачет. Чаю бы попить. Ставь чайник, Света. Ах да, ты же не пройдешь… Ну ничего, перелезешь через спинку. Молодая, гибкая, не развалишься. А я пока тут посижу, отдышусь.
— Я не буду перелезать через эту рухлядь, чтобы налить вам чаю в собственной квартире! — голос Светланы задрожал, переходя на опасный, звенящий фальцет. — Вы слышите себя? Вы замуровали нас в прихожей!
Она стояла, вжимаясь спиной в холодную стену, и чувствовала, как к горлу подступает тошнотворная волна. В узком пространстве коридора, где раньше пахло лавандовым освежителем и чистотой, теперь царил удушливый, плотный запах старости. Это был не просто запах пыли — так пахнет безысходность, забытые на антресолях вещи и чужая, прожитая жизнь, которая теперь нагло вторглась в её молодой, светлый мир.
Нина Сергеевна, проигнорировав выпад невестки, деловито одернула подол плаща и, прищурившись, уставилась на подлокотник дивана. Там, на засаленной ткани неопределенно-бурого цвета, красовалось темное пятно, похожее на след от давно пролитого кофе или чего похуже.
— Ишь ты, запылился в дороге, бедняга, — проворчала она, доставая из кармана носовой платок. Не долго думая, она смачно плюнула на материю и принялась с остервенением тереть пятно. — Ничего, сейчас отойдет. Это же советский гобелен, ему сносу нет. Не то что ваши эти… микрофибры. Тьфу, одно слово — тряпки половые.
Звук трения мокрой ткани о сухую, шершавую обивку был невыносим, словно пенопластом по стеклу. Грязное пятно под пальцами свекрови не исчезало, а лишь расплывалось, превращаясь в мокрую, темную кляксу, вокруг которой собирались катышки вековой грязи.
— Прекратите это размазывать! — взвизгнула Светлана. — Вы делаете только хуже! Здесь не чистить надо, здесь сжигать надо! Нина Сергеевна, уберите его! Сейчас же! Я не могу дышать этой гадостью!
— Не выдумывай, неженка, — буркнула свекровь, не отрываясь от своего занятия. — Аллергия у неё, видите ли. Меньше надо химию всякую жрать, тогда и дышаться будет легко. А диван тут ни при чем. Он, между прочим, натуральный. Дерево, ватин, пружины.
Она выпрямилась, окинула критическим взглядом узкий коридор, загроможденный её «подарком», и, кажется, осталась довольна произведенным эффектом. Для неё этот монстр был не просто мебелью, а символом основательности, которой так не хватало, по её мнению, в семье сына.
— Вот посмотришь, Света, еще спасибо скажешь, — продолжила она менторским тоном, уперев руки в бока. — У вас же не квартира, а келья монашеская. Пустота одна. Эхо гуляет. Разве так люди живут? Где сервант? Где хрусталь? Где, в конце концов, нормальный мягкий уголок, чтобы гостя посадить? А вы всё какие-то пуфики покупаете, прости господи. Стыдно людям показать. А теперь — вот! Сразу видно — дом полная чаша.
— Полная чаша мусора! — Светлана почувствовала, как внутри лопается пружина терпения.
Она рванулась вперед, втиснулась в щель между стеной и диваном, рискуя порвать колготки о торчащие деревянные заусенцы. Ей нужно было действовать. Слова больше не работали. Эта женщина жила в своей реальности, где гнилой диван был ценностью, а мнение хозяйки дома — пустым звуком.
Светлана уперлась ладонями в жесткую спинку, чувствуя под пальцами липкий налет времени.
— Давай! — выдохнула она, налегая всем весом. — Пошел вон! Вон из моего дома!
Диван скрипнул, как старая телега, и сдвинулся на миллиметр, снова прочертив ножкой по ламинату. Звук царапаемого пола отозвался болью в сердце Светланы, но она не остановилась. Она толкала эту громадину, задыхаясь от пыли, которая взмывала в воздух при каждом движении.
— Ты что творишь, идиотка?! — взревела Нина Сергеевна, увидев, как её драгоценность пытаются выдворить.
Она бросилась наперерез, пытаясь своим телом остановить движение дивана. В тесном коридоре началась абсурдная, унизительная борьба. Молодая женщина, растрепанная, с горящими глазами, толкала грязную мебель к выходу, а пожилая дама в шляпке набекрень навалилась на диван с другой стороны, защищая его как родное дитя.
— Не смей! — орала свекровь, брызгая слюной. — Испортишь! Ножки поламаешь! Это полировка!
— Мне плевать на вашу полировку! — кричала в ответ Светлана, пнув диван коленом. — Забирайте его!
— Ах ты, дрянь неблагодарная! — Нина Сергеевна, не удержавшись, замахнулась и с силой ударила Светлану по рукам грязной, мокрой от слюны тряпкой, которой только что терла пятно.
Удар был хлестким и обидным. Грязная ткань шлепнула по запястьям, оставив влажный, серый след на светлой коже. Светлана отдернула руки, как от огня, и замерла. В глазах потемнело. Это было уже не просто вторжение в личное пространство. Это было нападение.
— Вы… вы меня ударили? — прошептала она, глядя на свекровь с нескрываемым ужасом.
— А ты не лезь! — рявкнула Нина Сергеевна, тяжело дыша. Её лицо пошло красными пятнами, шляпка окончательно съехала на ухо, придавая ей вид безумной городской сумасшедшей. — Не лезь, куда не просят! Я для вас стараюсь, деньги трачу, спину рву, а она нос воротит! «Интерьер» у неё! Да твой интерьер ломаного гроша не стоит! Стены голые, души нет! А в этом диване — история! На нем мой муж покойный газеты читал! На нем Витенька вырос!
— Вот и везите его к Витеньке в детство! — Светлана схватила с полки свою сумку и с размаху швырнула её в диван. Пряжка звякнула о деревянный подлокотник, оставив вмятину. — А здесь живу я! Я! И я не хочу спать на том, на чем умер ваш муж и где вырос ваш сын! Это негигиенично! Это мерзко!
— Мерзко? — Свекровь сузила глаза. — Мерзко — это то, что ты сына моего под каблук загнала. Он же пикнуть при тебе боится. «Светочка хочет серые стены», «Светочка не любит ковры». Тьфу! Баба должна уют создавать, гнездо вить, а ты только деньги транжиришь да из себя королеву строишь. А сама-то кто? Голодрана безродная, пришла на всё готовое!
Светлана почувствовала, как по щекам текут злые, горячие слезы, но она не стала их вытирать.
— Убирайтесь, — сказала она тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике. — Убирайтесь вместе со своим хламом. Иначе я… я сейчас возьму нож и изрежу эту обивку в лоскуты. Клянусь.
Она сделала шаг в сторону кухни, где лежал набор ножей, но путь был перекрыт. Диван стоял несокрушимым бастионом, отделяя её от кухни, от воды, от нормальной жизни. Она оказалась в ловушке в собственном коридоре, зажатая между входной дверью, вешалкой и этим пыльным чудовищем, которое охраняла взбешенная женщина.
— Только тронь, — прошипела Нина Сергеевна, вцепляясь в спинку дивана побелевшими пальцами с облупившимся маникюром. — Только тронь, я тебе глаза выцарапаю. Это память! Это семейная реликвия!
В этот момент замок входной двери щелкнул. Кто-то пытался вставить ключ снаружи, но дверь, приоткрывшись на пару сантиметров, с глухим стуком уперлась в угол дивана. Снаружи раздалось недоуменное ворчание, потом попытка толкнуть дверь сильнее.
— Света? Мама? Что у вас там за баррикады? — раздался приглушенный голос Виктора.
Светлана и Нина Сергеевна замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга с ненавистью.
— Витя! — первой опомнилась свекровь, моментально меняя тон с визгливого на жалобно-страдальческий. — Витенька, сынок! Спасай! Твоя жена с ума сошла! Она на мать кидается! Она подарок наш, диванчик твой любимый, ногами пинает!
— Витя, не входи! — крикнула Светлана, понимая, что сейчас начнется второй акт этого абсурда. — Точнее, входи и выкидывай это немедленно!
Дверь дернулась еще раз. Виктор навалился на неё плечом, пытаясь протиснуться в щель. Диван жалобно скрипнул, его обивка сжалась, и в образовавшуюся брешь просунулась голова мужа.
Он замер, моргая и пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке коридора. Картина, представшая перед ним, была достойна пера сатирика: его мать, растрепанная, прижимающая к груди грязную тряпку, его жена с перекошенным от ярости лицом, и между ними — гигантский, пыльный, вонючий диван, который занял собой всё жизненное пространство, превратив квартиру в склад старьевщика.
Виктор попытался протиснуться дальше, но его дорогой офисный костюм тут же собрал на себя слой вековой пыли с боковины дивана.
— Мам? Света? — растерянно спросил он, глядя то на одну, то на другую. — Откуда это… чудо? И почему оно стоит поперек коридора? Мы что, переезжаем?
— Витя, ну какой переезд? Это же подарок! — Нина Сергеевна всплеснула руками, и облако пыли с её рукава осело на плечо сыну. — Я же говорила тебе по телефону: «Жди сюрприз». Вот он! Твой любимый диванчик, на котором ты все школьные годы проспал. Я решила, зачем добру пропадать? Себе-то я новый в рассрочку взяла, угловой, кожаный, а этот — ну куда его? На мусорку жалко, он же еще крепкий!
Виктор стоял, зажатый между дверным косяком и шершавой боковиной этого монстра, и чувствовал, как его накрывает сюрреализм происходящего. Он только что пришел с совещания, уставший, голодный, мечтая о тишине, душе и ужине. А вместо этого он оказался в эпицентре коммунального ада в собственной прихожей.
— Мам, подожди, — Виктор поморщился, пытаясь отряхнуть пиджак, но серая пыль уже въелась в дорогую ткань. — Какой сюрприз? Мы же не просили мебель. У нас нет места. Ты посмотри, он перекрыл всё! Я даже ботинки снять не могу.
— Ой, да ладно тебе, неженка, — отмахнулась мать, протискиваясь к нему и пытаясь поправить галстук, словно он был первоклассником. — Сейчас ножки открутим, бочком-бочком и в зал занесем. Там у вас пустота, хоть шаром покати. А так — уют будет. Сядешь, газетку развернешь…
— Витя, посмотри на стену! — голос Светланы прорезал душный воздух, как лезвие. Она стояла у входа в комнату, бледная, с трясущимися руками, и указывала пальцем на длинную, рваную борозду на обоях. — Посмотри, что они сделали! Мы клеили это две недели назад! Итальянский винил, три тысячи за рулон! Они просто продрали стену до бетона!
Виктор перевел взгляд на стену. Царапина была глубокой, уродливой, с торчащими краями бумаги. Она тянулась от самого входа и исчезала за спинкой дивана. Это была не просто царапина — это был шрам на их новом ремонте, в который они вложили столько сил и денег.
— Да что ты заладила со своими обоями! — взвилась Нина Сергеевна, заметив, как изменилось лицо сына. — Бумага она и есть бумага! Заклеишь! Или картину повесишь! Я вам, между прочим, вещь привезла, которая денег стоит, а вы из-за царапины трагедию устраиваете! Неблагодарные! Я грузчикам три тысячи отдала! Своих, пенсионных!
— Мама, — Виктор глубоко вздохнул, пытаясь сохранить остатки самообладания, хотя внутри у него начинала закипать глухая, тяжелая злость. — Зачем ты это сделала, не спросив нас? Мы же обсуждали: нам ничего не нужно. Мы хотели минимализм. Пространство. А ты привезла… это.
Он брезгливо коснулся обивки. Ткань была жесткой, неприятной на ощупь, словно наждачная бумага, пропитанная жиром. Он помнил этот диван. Господи, как он его ненавидел в детстве! Пружина, которая впивалась в бок каждую ночь. Запах старого пылесоса, который невозможно было выветрить. И этот цвет — цвет уныния и бедности.
— «Минимализм», — передразнила мать, скривив губы. — Модное слово для жадности. Денег у вас нет на нормальную обстановку, вот и прикрываетесь «минимализмом». А мать о вас заботится! Я этот диван сберегла, пледом накрывала, чтобы не выцвел! Для тебя берегла! А твоя… эта… — она кивнула в сторону Светланы, — нос воротит! Она меня ударить хотела! Вытолкать меня хотела из квартиры!
— Я не хотела вас ударить! — закричала Светлана, и в её голосе зазвучали истерические нотки. — Я пыталась вытолкать этот мусор! Витя, он воняет! Ты чувствуешь? Здесь пахнет плесенью и мышами! Я не буду жить в одной квартире с этим рассадником заразы! Или он, или я!
— Ну вот, началось, — Нина Сергеевна картинно схватилась за сердце. — Шантаж! Витя, ты слышишь? Она матери твоей условия ставит! В твоем же доме! Сынок, да как ты позволяешь? Я тебя растила, ночей не спала, а эта пришла на все готовое и командует!
Виктор смотрел на мать, и пелена сыновьей почтительности медленно спадала с его глаз. Он видел перед собой не заботливую старушку, а эгоистичную, вздорную женщину, которая всегда считала, что лучше знает, как ему жить. Она не привезла диван, чтобы помочь. Она привезла его, чтобы пометить территорию. Чтобы заполнить их чистое, свободное пространство своим затхлым прошлым.
— Мам, он правда пахнет, — тихо сказал Виктор, принюхиваясь. Запах был густым, сладковато-тошнотворным. Запах старости. — И он здесь не поместится. У нас другая планировка, другие размеры.
— Всё поместится! — упрямо твердила Нина Сергеевна, начиная злиться. Ей не нравилось, что сын не бросается ей на шею с благодарностями. — Если руки не из задницы растут, всё войдет! Ты просто подкаблучник, Витя! Что она скажет, то ты и делаешь! Тьфу! Смотреть противно! Мужик ты или нет? Возьми отвертку, разбери и занеси!
В этот момент Виктор заметил какое-то движение на подлокотнике дивана, прямо возле рукава матери. Маленькое, рыжеватое насекомое деловито ползло по ворсу, перебирая лапками.
Клоп.
Это был самый настоящий, жирный постельный клоп.
Виктора передернуло. Волна брезгливости, смешанная с ужасом, окатила его с головы до ног. Он вспомнил, как в студенческом общежитии они травили эту гадость месяцами, выкидывая матрасы и сдирая плинтуса. И теперь это «счастье» было в его доме, на его пороге, в метре от его спальни.
— Мама… — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты привезла нам клопов.
— Что? — Нина Сергеевна моргнула, не понимая. — Каких клопов? Ты что выдумываешь? У меня дома чистота стерильная! Это от вас, наверное, набежали, с подъезда!
— Витя! — взвизгнула Светлана, тоже заметив насекомое. Она отпрыгнула назад, вжимаясь в стену так сильно, что, казалось, хотела пройти сквозь неё. — Клоп! Господи, Витя! Они сейчас разбегутся по всей квартире!
Виктор молча протянул руку и щелчком сбил насекомое на пол. Раздался характерный сухой хруст под подошвой его дорогого туфля. На ламинате осталось бурое пятно крови.
— Ты привезла нам клопов, — повторил он громче, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты притащила сюда этот гнилой, вонючий гроб с насекомыми, ободрала нам стены, довела мою жену до истерики и теперь стоишь и говоришь мне, что я должен быть благодарен?
— Да как ты смеешь?! — лицо Нины Сергеевны пошло багровыми пятнами. Она поняла, что аргументы кончились, и перешла в наступление. — Ты мать клоповником попрекаешь?! Да я… Да я для вас…
— Хватит! — рявкнул Виктор так, что в подъезде, наверное, зажёгся свет. — Хватит этого цирка! Я терпел, когда ты учила нас жить. Я терпел, когда ты критиковала Свету. Но это — перебор. Это конец.
Он рывком расстегнул пиджак, бросил его прямо на пол, в пыль, потому что вешать его было некуда — вешалка была заблокирована. Закатал рукава белоснежной рубашки. В его глазах больше не было растерянности. Там была холодная решимость человека, который готов крушить всё на своем пути, лишь бы вернуть себе право на нормальную жизнь.
— Витя, ты что удумал? — испуганно просипела мать, отступая на шаг и упираясь спиной в дверь. — Не смей! Это память об отце!
— Память об отце у меня в голове, а не в этом рассаднике паразитов! — отрезал он.
Виктор подошел к дивану, уперся плечом в его торец, прямо в то место, где виднелась жирная засаленная полоса. Ему было плевать на рубашку, на брюки, на всё. Он чувствовал только одно желание: вышвырнуть эту грязь из своей жизни. Прямо сейчас.
— Света, открой дверь подъезда нараспашку, — скомандовал он, не оборачиваясь. — Поддержи ее.
— Сынок, не надо! — взвыла Нина Сергеевна, хватая его за руку. — Ты же его сломаешь! Он денег стоит!
Виктор сбросил её руку резким, грубым движением.
— Отойди, мама. Или я вынесу его вместе с тобой.
— Отойди, мама! Или я вынесу его вместе с тобой! — прорычал Виктор, и в его голосе было столько звериной решимости, что Нина Сергеевна, поперхнувшись очередным проклятием, отшатнулась к перилам лестничной клетки.
Виктор уперся плечом в засаленную спинку дивана. Белоснежная рубашка мгновенно пропиталась потом и грязью, ткань натянулась на спине, готовая лопнуть, но ему было все равно. Он чувствовал себя рабом, сбрасывающим цепи. Этот диван был не просто мебелью — это был спрессованная в дерево и тряпки тирания его матери, её бесконечный контроль, её навязчивое присутствие в их спальне, в их кухне, в их жизни.
— Витя! Ты что творишь?! — взвизгнула мать, видя, как её «подарок» сдвигается с места. — Это же дуб! Ты поцарапаешь лак! Остановись, ирод!
Но остановить его мог разве что бетонный столб. Виктор налег всем весом, упираясь ногами в дорогой ламинат. Диван, скрипя и сопротивляясь, пополз к выходу. Раздался отвратительный звук раздираемых обоев — острый угол спинки, словно плуг, прошелся по стене, сдирая остатки итальянского винила вместе со шпаклевкой. Белая пыль посыпалась на пол, смешиваясь с рыжими ошметками старого поролона.
— Давай! Вон! — выдохнул Виктор, делая последний рывок.
Диван застрял в дверном проеме. Он встал в распор, словно не желал покидать захваченную территорию. Светлана, которая до этого стояла бледная как полотно, вдруг бросилась к мужу. Она не сказала ни слова, просто вцепилась тонкими пальцами в нижнюю часть каркаса и дернула на себя. Её ухоженные ногти впились в грязную обивку, но она даже не поморщилась.
— И раз! — рявкнул Виктор.
Сдвоенным усилием они вытолкнули чудовище на площадку. Диван вылетел из квартиры, как пробка из бутылки, с грохотом ударившись о железную дверь соседей. С него, как перхоть с больной собаки, посыпалась труха и, кажется, еще несколько тех самых рыжих насекомых.
Нина Сергеевна стояла, прижав руки к лицу, и смотрела на это с выражением вселенского ужаса. Её шляпка окончательно съехала на затылок, открывая редкие седые волосы, а лицо пошло красными пятнами, делая её похожей на разгневанную фурию.
— Вы… вы… — она задыхалась от возмущения. — Вы выкинули память! Вы выкинули моё сердце! Я к вам со всей душой, а вы… Свиньи! Неблагодарные твари!
Виктор вышел на площадку, тяжело дыша. Его руки дрожали, на рубашке расплывалось огромное серое пятно. Он посмотрел на мать — не с любовью, не с жалостью, а с холодным, опустошающим отвращением.
— Мама, ты достала своим мусором, — сказал он тихо, но в гулком подъезде каждое слово прозвучало как выстрел. — Забирай это убожество и уезжай. Прямо сейчас.
— Да как ты смеешь?! — Нина Сергеевна шагнула к нему, замахиваясь сумочкой. — Я тебя родила! Я тебя выкормила! А ты меня гонишь из-за какой-то подстилки?!
Она ткнула пальцем в сторону Светланы, которая стояла в дверях, обхватив себя руками, словно пытаясь удержаться от распада.
— Не смей называть её так, — голос Виктора стал низким и страшным. — Ты не мебель привезла. Ты привезла грязь. Ты хотела показать, кто тут главный? Ты показала. А теперь — всё.
Он повернулся к дивану, который криво стоял посреди площадки, перегораживая проход к лифту. Ярость снова накатила горячей волной. Ему было мало просто выставить его. Ему нужно было уничтожить этот символ.
Виктор разбежался и со всей силы, вкладывая в удар всю накопившуюся за годы обиду, пнул диван ногой.
Удар пришелся в центр спинки. Старая, рассохшаяся конструкция не выдержала. Что-то хрустнуло внутри, диван качнулся, накренился и, потеряв равновесие, ухнул вниз по лестничному пролету.
Грохот стоял невообразимый. Тяжелая махина кувыркалась по бетонным ступеням, ломаясь на ходу. Деревянные подлокотники отлетали, ударяясь о стены и оставляя на побелке глубокие вмятины. Диван набирал скорость, превращаясь в лавину из дерева, пружин и грязной ткани.
На повороте лестницы он с жутким треском врезался в перила. Ржавый металл старой хрущевки не выдержал удара дубового советского монстра. Секция перил выгнулась и с жалобным звоном лопнула, повиснув на арматуре. Диван, потеряв еще одну ножку и половину обивки, пролетел еще пролет и с глухим, окончательным стуком замер на площадке третьего этажа, перевернутый вверх дном, похожий на раздавленного таракана.
В подъезде повисла звонкая, мертвая тишина. Только облако вековой пыли медленно поднималось вверх по пролету, оседая на перилах, на ступенях, на лакированных туфлях Нины Сергеевны.
— Будьте вы прокляты, — прошипела она. Её голос дрожал, но в нем больше не было истерики, только концентрированная ненависть. — Оба. Чтоб у вас в жизни счастья не было, как у меня сейчас нет. Гнить вам в этих стенах одним. Ноги моей здесь больше не будет.
Она плюнула под ноги сыну — густо, смачно, прямо на его дорогие туфли. Затем развернулась и пошла вниз.
Она шла медленно, держась за стену, перешагивая через отломанные куски полированной древесины и клочья ватина. Она не оглядывалась. Она переступила через поверженный диван, даже не взглянув на то, что от него осталось, и её каблуки гулко застучали дальше, вниз, к выходу из этого дома, который перестал быть для неё родным.
Виктор стоял на площадке, глядя в темный пролет. Его грудь ходила ходуном. Он чувствовал, как пульсирует боль в ушибленной ноге, но эта боль была отрезвляющей.
— Витя… — тихо позвала Светлана.
Он обернулся. Она стояла в проеме истерзанной двери, на фоне ободранных обоев и кучи штукатурки. В её глазах был страх. Она смотрела на него так, словно видела впервые. В этом взгляде не было благодарности за защиту, только ужас от увиденного насилия и понимание, что их жизнь только что треснула так же необратимо, как тот диван внизу.
— Заходи, — глухо сказал он. — Надо убраться.
— Я… я не могу, — прошептала она, отступая вглубь коридора. — Меня трясет. Ты… ты видел себя? Ты был готов её убить.
— Я защищал наш дом, — отрезал Виктор.
— Нет, — покачала она головой, и по её щеке потекла тушь. — Ты просто уничтожал всё вокруг. Как и она. Вы одинаковые, Витя. Вы оба бешеные.
Она развернулась и ушла в спальню. Дверь захлопнулась, но не громко, а с каким-то обреченным щелчком замка.
Виктор остался один на лестничной площадке. Внизу, в куче мусора, который еще пять минут назад был «семейной реликвией», что-то тихо шуршало — возможно, выжившие клопы искали новых хозяев. Он посмотрел на свои грязные руки, на испорченную рубашку, на пустой, зияющий проем лестницы.
Победа была одержана. Дивана не было. Матери не было. Но воздух, который он так жадно глотал, почему-то все равно пах старой пылью и одиночеством…
