— Положи дрель. Аккуратно. И слезь со стремянки, пока ты не натворила бед, которые мы потом будем разгребать месяц.
Голос Дениса прозвучал не громко, но в абсолютной тишине идеально выверенной гостиной он хлестнул, как пощечина. Юлия замерла. Её палец, уже лежавший на курке инструмента, дрогнул, но не нажал. Сверло, хищно нацеленное в безупречную поверхность цвета «мокрого асфальта», застыло в миллиметре от стены. Она медленно выдохнула, чувствуя, как от напряжения сводит плечи, и повернула голову.
Денис стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На нем был тот самый велюровый домашний костюм, который она подарила ему на прошлый Новый год, и выглядел он в этом интерьере пугающе органично — как дорогой экспонат в витрине. Его лицо выражало смесь скуки и брезгливости, словно он застал её не за попыткой повесить картину, а за тем, что она справляет нужду на паркет из беленого дуба.
— Денис, не начинай, пожалуйста, — Юлия попыталась, чтобы голос звучал ровно, но предательская дрожь всё же просочилась в интонацию. — Это всего лишь один дюбель. Маленький, шестерка. Картина весит от силы полкило. Я просто хочу повесить подарок мамы. Она спрашивает каждый раз, когда звонит.
— Твоя мама может спрашивать что угодно, но это не повод превращать мою квартиру в решето, — он отлип от косяка и прошел в комнату, ступая мягко, по-хозяйски. — Ты хоть понимаешь, сколько стоил этот квадратный метр штукатурки? Это венецианка, Юля. Многослойное нанесение. Мастер работал неделю, высунув язык. А ты сейчас хочешь взять и варварски просверлить в ней дыру ради какой-то акварельной мазни?
Юлия почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Она посмотрела на картину, которую прижимала локтем к боку. Простой, светлый пейзаж — поле, речка, кусочек леса. Ничего выдающегося, но от этого холста веяло теплом, которого так не хватало в этом холодном, дизайнерском склепе.
— Это не мазня. Это масло. И это подарок, — она спустилась на одну ступеньку ниже, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — И про стоимость штукатурки мне рассказывать не надо. Я прекрасно помню смету. Я помню каждую цифру, Денис, потому что именно я переводила деньги прорабу с карты, на которую падает моя зарплата.
Денис поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел эти разговоры. Разговоры о деньгах всегда портили ему настроение, нарушая ту идиллическую картину мира, где он был великодушным хозяином, а она — его музой, не обремененной финансовыми вопросами.
— Опять ты за свое. Мы же договаривались: я предоставляю жилье, ты занимаешься уютом. Это честное разделение, — он подошел ближе и протянул руку, требуя отдать ему дрель. — Но уют — это не значит портить конструктив. Стены — это конструктив. Это несущая часть, это основа. Она принадлежит мне по документам. Всё, что ты сверлишь, ты сверлишь в моем имуществе. Ты спросила разрешения? Нет. Ты просто взяла инструмент и полезла портить то, что тебе не принадлежит.
Юлия смотрела на его ухоженную ладонь, требовательно раскрытую перед ней. В памяти всплыла картинка трехлетней давности: эта же квартира, только без «венецианки» и дубового паркета. Голые бетонные плиты, свисающие с потолка провода, запах сырости и плесени в углах. Денис тогда стоял посреди этого хаоса и растерянно моргал, не зная, с чего начать, потому что все его сбережения ушли на покупку этих убитых метров. А она, засучив рукава, чертила планы, искала бригады, продала свою машину, чтобы залить стяжку и поменять гнилые трубы.
— Денис, — тихо сказала она, не отдавая дрель. — Когда мы сюда зашли, тут штукатурка сыпалась на голову, а из пола торчали гвозди. Ты тогда не говорил про «конструктив». Ты говорил: «Юлька, сделай конфетку, я тебе доверяю». Я вложила сюда всё. Каждая розетка, каждый плинтус, этот чертов свет, который ты так любишь включать гостям — это всё куплено на мои деньги. А теперь я должна писать прошение, чтобы повесить картину?
— Ты передергиваешь, — холодно отрезал он. Его взгляд стал жестким. — Ты жила здесь три года. Бесплатно. В центре города. Считай, что твой ремонт — это плата за амортизацию помещения. Аренда нынче дорогая, если ты не заметила. Так что мы в расчете.
Слова упали тяжело, как кирпичи. «Плата за амортизацию». Юлия сжала рукоятку дрели так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно чужого человека. Расчетливого, мелочного лавочника, который вел гроссбух их семейной жизни, записывая каждый поцелуй в графу «расходы», а каждый ужин — в «доходы».
— Значит, я здесь квартирантка? — спросила она, чувствуя, как внутри разгорается холодное, ясное пламя. — Не жена, не партнер, а просто жилец, который сделал ремонт в счет оплаты?
— Не драматизируй, — Денис закатил глаза, всем видом показывая, как его утомляют эти женские истерики на пустом месте. — Ты моя жена. Но порядок должен быть. Если я разрешу тебе сверлить где попало, завтра ты начнешь перекрашивать стены в розовый, а послезавтра притащишь сюда старый диван своей бабушки. У этой квартиры есть стиль. Есть статус. И я, как владелец, обязан этот статус поддерживать. Картина здесь не висит. Точка. Убери её в кладовку, или отвези маме на дачу. Там ей самое место, среди кабачков и старых граблей.
Он отвернулся и пошел к дивану — итальянскому, огромному, кожаному, который Юлия выбирала два месяца и за который отдала всю свою годовую премию. Денис сел, закинул ногу на ногу и взял пульт от телевизора, давая понять, что аудиенция окончена.
Юлия осталась стоять на стремянке. В одной руке тяжелая дрель, в другой — ненужная, отвергнутая картина. Она обвела взглядом комнату. Идеальные линии, дорогой текстиль, приглушенный свет бра. Всё это было мертвым. Красивым, дорогим, но абсолютно мертвым, потому что в этом доме нельзя было оставить след живого человека. Здесь можно было только существовать, боясь поцарапать «хозяйский» ламинат.
Она медленно спустилась со стремянки. Ноги коснулись пола, но облегчения это не принесло. Наоборот, пол вдруг показался раскаленным.
— Ты серьезно сейчас? — спросила она спину мужа. — Ты серьезно сравниваешь подарок моей мамы со старыми граблями?
Денис даже не обернулся, увлеченно листая каналы.
— Я сравниваю уровень эстетики, Юля. У тебя, к сожалению, вкус мещанский. Я пытаюсь тебя воспитать, привить чувство стиля, но это, видимо, бесполезно. Просто убери это. И приготовь ужин, я проголодался после работы. И да, смотри не поцарапай столешницу ножом, я вчера заметил там микротрещину. Будь аккуратнее с моим имуществом.
В этот момент в голове у Юлии что-то щелкнуло. Громко и отчетливо, как предохранитель, который перегорел от слишком высокого напряжения. Она аккуратно положила картину на пол, лицевой стороной вверх, чтобы не повредить холст. А потом перехватила дрель поудобнее. Вес инструмента вдруг стал приятным, он давал ощущение контроля, которого у неё не было в этом доме последние три года.
— Микротрещина? — переспросила Юлия. Её голос прозвучал глухо, словно из бочки. Она медленно положила дрель на пуфик в прихожей, выпрямилась и посмотрела на мужа, который всё так же невозмутимо переключал каналы, будто разговор шел о погоде, а не о её месте в этом доме. — Ты сейчас серьезно говоришь мне про микротрещину на столешнице из кварцевого агломерата, за который я отдала сто восемьдесят тысяч?
Денис наконец нажал кнопку «Mute». Тишина в комнате стала вязкой, давящей. Он медленно повернул голову, и на его лице появилось выражение снисходительного терпения, с каким объясняют прописные истины неразумному ребенку.
— Юля, не начинай считать копейки. Это вульгарно. Да, ты купила столешницу. Молодец. Но лежит она на гарнитуре, который стоит в моей кухне. В моей квартире. И если мы разведемся — гипотетически, конечно, — ты эту столешницу с собой не заберешь, верно? Значит, она стала неотделимым улучшением моего имущества. А имущество надо беречь.
Слова падали в тишину, как тяжелые камни в воду, поднимая со дна всю муть, копившуюся годами. Юлия почувствовала, как кровь отливает от лица. Она сделала шаг вперед, переступая через невидимую черту, за которой кончается семейная жизнь и начинается война.
— Неотделимым улучшением? — тихо повторила она, пробуя эти канцелярские слова на вкус. Они горчили. — Денис, когда мы вошли в эту квартиру три года назад, здесь не было «имущества». Здесь была помойка. Ты помнишь этот запах? Запах кошачьей мочи, въевшийся в бетон, от которого слезились глаза? Помнишь гнилые лаги, на которых росли грибы? Помнишь, как ты стоял в маске посреди комнаты и боялся чихнуть, чтобы на тебя не рухнула штукатурка?
Денис поморщился, отмахиваясь, как от назойливой мухи.
— Это был потенциал. Центр города, сталинка, потолки три двадцать. Стены стоят миллионы. А твои обои и краска — это расходники. Не путай божий дар с яичницей. Я предоставил фундамент нашей жизни.
— Фундамент? — Юлию затрясло. Внутри словно прорвало плотину. — Ты предоставил руины! У тебя не было ни копейки на ремонт, потому что ты всё вбухал в покупку этих квадратных метров. Кто оплачивал демонтаж? Кто нанимал бригаду, чтобы вывезти три контейнера мусора? Я! Кто платил за новую стяжку, за замену всей проводки от щитка, за выравнивание стен, которые были кривыми, как твоя совесть? Это были мои накопления, Денис. Деньги, которые я откладывала пять лет! Я продала машину отца, чтобы купить тебе эту чертову итальянскую плитку в ванную, на которую ты теперь боишься дышать!
Она подошла к нему вплотную, заслонив собой черный экран телевизора. Денис был вынужден поднять голову. В его глазах не было ни капли благодарности, только холодный расчет.
— Ты жила здесь, — спокойно парировал он, откидываясь на спинку дивана. — Ты пользовалась водой, светом, теплом. Ты ходила по этому полу, спала в тепле. Считай, что твои вложения — это арендная плата за три года. Амортизация, Юля. Если бы ты снимала такую квартиру в этом районе, ты бы отдала ровно столько же, сколько потратила на ремонт. Так что мы квиты. Я тебе ничего не должен. А вот ты мне должна — уважение к правилам дома.
Это был удар под дых. Юлия смотрела на мужчину, с которым делила постель, и понимала, что всё это время она жила с калькулятором, обтянутым кожей. Он всё посчитал. Он подвел баланс их любви, и в этом балансе она оказалась в минусе.
— Амортизация… — прошептала она. — Значит, я для тебя просто выгодный квартирант, который еще и бесплатно сделал евроремонт?
— Зачем ты утрируешь? — Денис вздохнул, поправляя идеально выглаженную складку на брюках. — Ты жена. Но у жены нет права собственности, если её фамилия не вписана в реестр. Это закон, Юля. Суровая правда жизни. Ты вложила деньги в комфорт — ты его получила. Но стены, пол, потолок и воздух в этой квартире — мои. И если я говорю, что картина здесь висеть не будет, значит, она висеть не будет.
Юлия обвела взглядом комнату. Каждый предмет здесь кричал о её заботе. Дизайнерские шторы, которые она подшивала вручную. Ваза из муранского стекла, привезенная из командировки. Мягкий ковер, на котором они когда-то сидели и пили вино, мечтая о будущем. Теперь всё это казалось декорациями в чужом театре, где ей отвели роль бесправной уборщицы.
Она вспомнила, как выбирала этот ламинат. Как они спорили над оттенком, и Денис тогда смеялся и говорил: «Бери какой хочешь, главное, чтобы тебе нравилось». Она поверила. Какая же она была дура.
— Знаешь, что, Денис? — её голос вдруг стал твердым и звонким, как сталь. — Я тебя услышала. Ты прав. По документам здесь всё твое. Но по совести здесь нет ничего твоего, кроме голых кирпичей под штукатуркой.
Она сделала шаг назад, чувствуя, как с плеч падает огромный груз — груз надежды, что его можно изменить.
— Я сделала здесь ремонт на свои деньги, а ты запрещаешь мне вбить гвоздь, потому что «квартира твоя»?! Подавись своим ламинатом! Я лучше буду жить в съемной однушке, чем каждый день слышать, что я здесь на птичьих правах!
Денис рассмеялся. Это был короткий, лающий смешок, полный превосходства.
— Ой, только не надо этих театральных поз. «Уйду в однушку»… Куда ты пойдешь? К маме? На раскладушку? Ты привыкла к комфорту, Юля. К хорошей сантехнике, к кондиционеру, к центру города. Побесишься и успокоишься. Иди лучше чай поставь, у меня горло пересохло от твоих истерик.
Он снова нажал кнопку на пульте, возвращая звук. Бубнеж новостей наполнил комнату, отрезая Юлию от мира Дениса. Он был уверен в своей неуязвимости. Он был королем на горе, властелином квадратных метров, и в его картине мира женщина не могла просто так взять и уйти от такого великолепия.
Юлия постояла еще секунду, глядя на его затылок. Потом развернулась и пошла не на кухню, а в спальню. Но не плакать в подушку. В её голове, ясной и холодной, как зимнее утро, уже созрел план. План, который не включал в себя ни суды, ни адвокатов. Только справедливость. Голую, как стены этой квартиры до ремонта.
Она достала телефон и открыла приложение грузоперевозок. Её палец навис над кнопкой «Заказать Газель. Грузчики: 2 человека. Инструменты: демонтаж».
— Ты хотел, чтобы здесь было только твое? — прошептала она, глядя на экран. — Будет тебе только твое. До последнего самореза.
Звонок в дверь разрезал вязкую тишину квартиры, перекрывая бормотание телевизора. Денис, не отрывая взгляда от экрана, лениво крикнул в сторону коридора:
— Юль, открой! Это, наверное, доставка. Я же говорил, что проголодался.
Он поудобнее устроился на диване, предвкушая горячую пиццу, но вместо запаха пепперони в квартиру ворвался запах табака, холодной улицы и рабочей робы. Тяжелые шаги — не женские, а грузные, уверенные — прогрохотали по его драгоценному ламинату. Денис нахмурился и повернул голову, собираясь отчитать курьера за то, что тот не разулся.
В дверях гостиной стояли двое крепких мужчин в синих комбинезонах. Один держал в руках внушительный набор инструментов, у другого на плече мотком висела упаковочная пленка. За их спинами, бледная, но собранная, как пружина, стояла Юлия. В руках у неё был планшет, в который она обычно записывала задачи по работе.
— Это что за цирк? — Денис медленно поднялся с дивана, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Юля, ты кого в дом привела?
— Это не цирк, Денис. Это демонтаж, — спокойно ответила она, не глядя на мужа, и кивнула рабочим. — Ребята, начинаем со спальни. Кровать, матрас, прикроватные тумбы. Всё упаковать в пленку. Потом снимаем шторы и гардины здесь, в гостиной. И аккуратнее со стенами, хозяин очень переживает за их сохранность.
Один из рабочих, коренастый мужик с щетиной, хмыкнул, включил шуруповерт, проверяя заряд, и звук жужжащего мотора прозвучал как объявление войны. Они двинулись в сторону спальни, игнорируя остолбеневшего хозяина квартиры.
— Стоять! — рявкнул Денис, преграждая им путь. — Никто никуда не пойдет! Это моя квартира! Я сейчас полицию вызову за незаконное проникновение!
Рабочий с шуруповертом остановился и вопросительно посмотрел на Юлию. Та спокойно вышла вперед, встав между мужем и бригадой.
— Вызывай, — её голос был ледяным. — У меня на руках чеки на всю мебель, договор с этой бригадой и мой паспорт с пропиской в этой квартире. Они просто помогают мне вывезти мои личные вещи. А ты, Денис, отойди. У ребят почасовая оплата, не задерживай процесс.
Денис смотрел на неё, раскрыв рот. Он привык видеть Юлию мягкой, уступчивой, готовой сглаживать углы. Сейчас перед ним стоял чужой человек — холодный, расчетливый менеджер, ликвидирующий убыточный проект.
— Ты с ума сошла? — прошипел он, хватая её за локоть. — Ты реально собираешься выносить мебель? Кровать? На чем я спать буду?
— На полу, Денис. На твоем прекрасном, законном полу, — она резко выдернула руку. — Ты же сам сказал: стены и пол — твои. А наполнение — это «амортизация». Так вот, срок амортизации истек. Контракт расторгнут.
За спиной Дениса раздался визг выкручиваемых саморезов. Он обернулся и увидел, как второй рабочий уже снимает тяжелые бархатные шторы, оставляя окно голым и беззащитным перед темнотой улицы. Уют, который создавался годами, исчезал на глазах, превращаясь в кучу тряпок на полу.
— Прекратите! — заорал Денис, бросаясь к окну. — Вы мне карниз вырвете с корнем! Это итальянский профиль!
— Не вырвут, если не будешь мешать, — Юлия подошла к комоду и начала методично сгребать с него свои вещи: статуэтки, книги, шкатулки. — Ребята профессионалы. Они разберут всё аккуратно.
Из спальни донесся грохот — каркас двуспальной кровати, того самого ортопедического чуда, которое они ждали из Европы три месяца, был разобран. Рабочие выносили изголовье, обтянутое экокожей. Денис смотрел на это, как смотрят на крушение поезда. Его мир, его комфортный, идеально выстроенный быт рушился, разбирался на запчасти и упаковывался в стретч-пленку.
— Юля, остановись, — его голос дрогнул, сменив гнев на растерянность. — Ну погорячились, ну с кем не бывает. Давай обсудим. Зачем кровать-то выносить? Это же глупо! Куда ты её потащишь?
— В новую жизнь, — отрезала она, отмечая что-то в планшете. — А теперь кухня. Ребята, как закончите со спальней, идем на кухню. Снимаем варочную панель, духовой шкаф и посудомойку. Встроенный холодильник тоже забираем.
— Ты не посмеешь! — Денис побелел. — Кухня встроенная! Ты разворотишь мне весь гарнитур! Ты не имеешь права трогать технику, она часть квартиры!
— Ошибаешься, — Юлия подняла на него глаза, в которых не было ни капли жалости. — Техника — это движимое имущество. У меня есть гарантийные талоны и чеки, оплаченные с моей карты. Гарнитур, так и быть, оставлю. Твои драгоценные фасады из МДФ мне не нужны, они не подходят под размеры другой квартиры. А вот начинка — моя. Будешь греть еду на костре посреди гостиной.
Рабочие, закончив со спальней, прошли мимо них, таща матрас. Один из них задел плечом дорогую торшерную лампу. Денис дернулся, чтобы поймать её, но Юлия опередила его.
— Эту тоже забираем, — бросила она рабочему. — И люстру в прихожей. И бра в ванной.
— Ты и свет снимешь? — прошептал Денис, оседая на подлокотник дивана, который, к счастью, был слишком тяжелым, чтобы вынести его в первую очередь. — Ты хочешь оставить меня в темноте?
— Я хочу забрать своё, Денис. Только и всего. Ты так кичился своими стенами, что забыл: стены без начинки — это просто коробка. Бетонный мешок.
В квартире стало шумно и пыльно. Запах дорогого парфюма сменился запахом вскрытых коробок и потревоженной пыли за шкафами. Денис сидел и смотрел, как двое мужиков деловито откручивают крепления телевизора — того самого огромного плазменного экрана, который он считал своим трофеем, но который, как оказалось, тоже был куплен в кредит, оформленный на Юлию.
— Телевизор оставь, — хрипло сказал он. — Я футбол смотрю.
— Смотри в телефоне. Или в окно, — Юлия даже не обернулась. — Ребята, аккуратнее с матрицей.
Когда рабочий снял панель со стены, на идеально ровной серой поверхности остались сиротливые дырки от дюбелей. Денис уставился на них. Эти маленькие черные точки казались ему пулевыми ранениями. Он вдруг осознал масштаб катастрофы. Через час здесь не останется ничего. Ни места, где спать, ни места, где готовить, ни даже света, чтобы увидеть этот разгром.
— Ты мстительная стерва, — выплюнул он, пытаясь уколоть её побольнее, потому что других инструментов у него не осталось. — Ты просто мелочная баба, которая считает копейки.
— Я не мелочная, — Юлия остановилась посреди пустеющей гостиной. Её голос звучал гулко, потому что текстиль, поглощавший звуки, уже исчез. — Я просто практичная. Ты научил меня считать. Ты сказал: «Амортизация». Я посчитала. Износ моих нервов и моего времени стоит дороже, чем вся эта мебель. Но мебель я хотя бы могу забрать.
Она подошла к выключателю и щелкнула клавишей. Свет погас, потому что люстру уже сняли, остались только торчащие из потолка провода. В комнату проникал лишь уличный свет фонарей, делая лицо Дениса серым и старым.
— А теперь, — сказала она, — снимайте диван.
Денис вскочил, понимая, что его сейчас лишат последнего оплота.
— Нет! Я на нем сижу!
— Встань, — скомандовала Юлия так, что он невольно подчинился. — Это мой диван. Я выбирала его три недели. Я платила за доставку. Я платила за сборку. Ты палец о палец не ударил, только ныл, что цвет слишком светлый. Теперь можешь купить себе черный. Или табуретку.
Рабочие подхватили диван с двух сторон. Денис отступил к стене, прижавшись спиной к своей драгоценной венецианской штукатурке. Он чувствовал её холод через тонкую ткань рубашки. Холод стен — это было единственное, что у него осталось. Всё остальное — теплое, мягкое, живое — уходило через открытую входную дверь, растворяясь в лестничном пролете.
— Всё, хозяйка. Последняя коробка в лифте. Машина загружена, — пробасил старший грузчик, вытирая лоб рукавом пропыленной робы. — Ключи отдавать?
— Нет, я сама закрою. Спасибо, ждите внизу, — Юлия кивнула, даже не поворачивая головы. Она стояла в центре того, что еще час назад называлось гостиной, а теперь больше напоминало заброшенный склад или бункер после налета мародеров.
Грузчик вышел, и тяжелая входная дверь гулко хлопнула, отсекая шум подъезда. В квартире воцарилась тишина. Но это была не та благородная тишина дорогого жилья, которой так гордился Денис. Это была пустота. Звенящая, холодная, пыльная пустота, в которой любой звук, даже дыхание, многократно отражался от голых стен и бил по ушам.
Денис стоял у окна. Точнее, у темного прямоугольника, который раньше был окном, обрамленным бархатом и тюлем, а теперь зиял чернотой ночного города. Он опирался рукой о подоконник — единственный предмет в этой комнате, который Юлия не смогла унести, потому что он был частью «конструктива».
— Ну что, довольна? — его голос прозвучал скрипуче и зло, эхом отскочив от потолка. — Наслаждаешься пейзажем?
Он обернулся. В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся с улицы, его лицо казалось маской. Идеальный велюровый костюм теперь выглядел нелепо на фоне торчащих из стен проводов, похожих на ампутированные нервы, и сиротливых дырок от дюбелей. Пол, тот самый драгоценный беленый дуб, был расчерчен прямоугольниками пыли — следами, где стояли диван, комод и шкафы.
— Я не испытываю эмоций, Денис. Я просто закрываю проект, — спокойно ответила Юлия. Она держала в руках свою сумку и связку ключей. — Я забрала только то, что купила. Ни одной твоей вещи я не тронула. Твои стены, твой пол, твои потолки — всё на месте. В целости и сохранности.
— В целости? — Денис истерически хохотнул и ткнул пальцем в сторону кухни. Там, где раньше сверкал хромом и стеклом встроенный холодильник, теперь зияла темная ниша с кусками монтажной пены и обрывками скотча. — Ты выдрала всё с мясом! Ты превратила элитную недвижимость в сарай! Ты хоть понимаешь, сколько будет стоить всё это восстановить?
— Ровно столько же, сколько я потратила, — пожала плечами она. — Ты же любишь считать. Вот и посчитай. А заодно оценишь рыночную стоимость своего «бесценного актива» в его нынешнем состоянии. Без кухни, без света, без сантехники в ванной. Кстати, смеситель я тоже сняла. Не забудь купить заглушки, а то затопишь соседей снизу. У тебя там, кажется, только гибкая подводка осталась торчать.
Денис дернулся, словно его ударили током. Он метнулся в коридор, заглянул в ванную комнату и взвыл. Звук был животным, полным бессильной ярости. Он вернулся в гостиную, тяжело дыша, с перекошенным лицом.
— Ты… ты ненормальная. Ты мелочная, расчетливая тварь! Снять смеситель? Серьезно? Ты украла у меня воду!
— Я забрала свой «Grohe», за который платила двадцать тысяч, — холодно поправила она. — А воду я тебе оставила. Трубы — твои. Пользуйся на здоровье. Можешь пить прямо из трубы, как в детстве из колонки. Это ведь твоя квартира, твои правила.
Она сделала шаг к выходу, и звук её каблуков по голому паркету прозвучал как выстрелы. Денис преградил ей путь. Его глаза лихорадочно блестели. Он вдруг осознал, что через минуту она уйдет, закроет дверь, и он останется один в темноте, на полу, без еды, без воды, без возможности даже зарядить телефон, потому что зарядка была в тумбочке, которая уехала в грузовике.
— Ты никуда не пойдешь, пока не вернешь всё на место! — заорал он, брызгая слюной. — Я тебя засужу! Я заявлю о краже! Это грабеж среди бела дня!
— Денис, отойди, — Юлия смотрела на него с брезгливостью, как смотрят на нашкодившего кота. — У меня все документы в папке. Любой участковый рассмеется тебе в лицо, когда увидит чеки. Ты хотел быть единоличным хозяином? Ты им стал. Наслаждайся. Ты теперь король бетонной коробки. Царь горы из гипсокартона.
— Да кому ты нужна со своим барахлом! — он сорвался на визг, пытаясь уколоть её побольнее, унизить, растоптать, лишь бы не чувствовать себя проигравшим. — Вали! Вали в свою съемную халупу! Приползешь через неделю, когда деньги кончатся! Будешь умолять пустить обратно, на коврике спать будешь!
— Не буду, — она обошла его, стараясь не коснуться даже рукавом. — У меня есть где жить. И главное — там я смогу повесить картину мамы. Ту самую, с березками. И никто не будет стоять у меня над душой с калькулятором.
Она подошла к двери, открыла её и остановилась на пороге. Свет с лестничной клетки полосой упал в темную прихожую, высветив одинокую фигуру мужа. Он стоял посреди разоренной квартиры, маленький, злобный и бесконечно одинокий в своем величии.
— Ах да, — Юлия обернулась, вспомнив последнюю деталь. — Лампочки в прихожей я тоже выкрутила. Они светодиодные, дорогие. Не хотела оставлять тебе лишнюю «амортизацию».
Она щелкнула выключателем. Ничего не произошло. Темнота осталась темнотой.
— Будь счастлив, Денис. В своих стенах.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Скрежет ключа в замке прозвучал как приговор.
Денис остался стоять в темноте. Он слышал, как удаляются её шаги, как гудит лифт, увозящий её и его комфорт в другую жизнь. Он остался один. Вокруг были только его драгоценные квадратные метры.
Он сделал шаг назад и наткнулся спиной на стену. Холодная венецианская штукатурка обожгла кожу через тонкую ткань. Он сполз по ней вниз, на пол, чувствуя каждой клеткой тела жесткость паркета.
— Сука… — прошептал он в темноту.
— …ука… ука… — с готовностью ответило ему эхо, разлетаясь по пустой квартире.
Он хотел включить телевизор, чтобы заглушить этот звук, но вспомнил, что телевизора нет. Хотел налить воды, но вспомнил про торчащие трубы. Хотел сесть на диван, но под рукой был только пыльный пол. Его идеальный мир, выстроенный на чужих ресурсах и собственном эгоизме, схлопнулся до размеров тюремной камеры.
В животе предательски заурчало — он так и не поел. Денис достал телефон, чтобы заказать еду, и экран осветил пространство мертвенно-бледным светом. В углу, где раньше стоял уютный торшер, теперь лежала забытая строителями скомканная газета.
«Сделала ремонт на свои деньги… подавись своим ламинатом…» — всплыли в голове её слова.
Он с размаху швырнул телефон в стену. Аппарат ударился о дорогую штукатурку, оставив на ней заметную вмятину, и упал на пол с треснувшим экраном.
Теперь и стена была испорчена. Но Денису было всё равно. Он сидел на полу в своей квартире, в абсолютной темноте, и слушал, как тишина пожирает его вместе с его правом собственности…
