— Я прихожу домой и вижу твою сестру, которая роется в моем шкафу и примеряет мои платья, потому что, как ты любишь говорить: «у нас в семье всё общее»! Ты сказал, что я жадная эгоистка, раз не хочу делиться?! Ты раздал ключи от нашей квартиры всей своей родне?! Меняйте замки сколько хотите, но я здесь больше не живу! — Полина выкрикнула это на одном дыхании, чувствуя, как от гнева темнеет в глазах, и с размаху швырнула свою связку ключей на тумбочку.
Металл со звоном ударился о полированную поверхность, оставив глубокую белую царапину, но звук этот потонул в густом, липком запахе жареного лука, который стоял в квартире стеной. Саша, сидевший за кухонным столом в одних трусах и растянутой грязной майке, даже не вздрогнул. Он спокойно макнул кусок батона в жирную лужицу на сковороде, которую поставил прямо на стол, игнорируя подставку, и отправил хлеб в рот, громко чавкая.
— Ну чего ты орешь с порога, как потерпевшая? — лениво прожевав, отозвался он. — Света просто зашла. У человека корпоратив на носу, а надеть нечего. У тебя этих тряпок полный шкаф, они там висят, молью траченные, пыль собирают. От тебя убудет, что ли, если человек один раз наденет и покрасуется? Мы же не чужие люди, Поль.
Полина задохнулась от возмущения. Она стояла в дверях собственной спальни и не верила своим глазам. Комната, которая всегда была для неё оазисом тишины и стерильной чистоты, теперь напоминала гримерку дешевого варьете после погрома. Все дверцы встроенного шкафа были распахнуты настежь, вешалки валялись на полу вперемешку с её блузками из натурального шелка. А посреди этого хаоса, перед зеркалом, крутилась Света — золовка, чьи габариты превышали размеры Полины ровно в два раза.
На Свете было то самое изумрудное платье, которое Полина купила с квартальной премии. Ткань, рассчитанная на изящный силуэт, сейчас испытывала колоссальную перегрузку. Швы на боках натянулись так сильно, что побелели и готовы были лопнуть с минуты на минуту, а молния на спине разошлась на середине, обнажая рыхлую кожу и лямку застиранного бюстгальтера телесного цвета.
— Ой, Полинка, пришла уже? — Света обернулась, едва не смахнув бедром флаконы с туалетного столика. В одной руке она держала бокал с красным вином, а другой пыталась одернуть подол, который предательски полз вверх. — Слушай, у тебя тут лекала какие-то кривые. Я вроде влезла, а дышать нечем. Ты бы вещи посвободнее брала, оверсайз сейчас в моде, а то всё в облипку, как на селедку сушеную.
— Сними… — прошептала Полина, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Сними это немедленно. Ты его порвешь! Это шелк, Света! Ты хоть понимаешь, сколько оно стоит?
— Опять ты за деньги! — Света закатила глаза и сделала большой глоток вина. Капля бордового напитка сорвалась с края бокала и шлепнулась прямо на ворсистый белый ковер, который Полина чистила специальным средством каждое воскресенье. — Саш, ты слышал? Она опять цену набивает! Я к ней как к родной, посоветоваться зашла, образ подобрать, а она мне ценниками в лицо тычет. Мещанство какое-то, честное слово.
Саша, вытирая сальные руки о свои домашние шорты, вошел в спальню. Он выглядел расслабленным и сытым, словно происходящее было абсолютно нормальным семейным вечером, а не вторжением варваров.
— Поль, ну правда, не будь букой. Сестра попросила помочь. У нас в семье принято делиться. Ты же сама говорила, что это платье год не надевала. Вещи должны работать, приносить радость людям, а не висеть мертвым грузом в шкафу. Света аккуратно поносит и вернет, постирает даже, если надо.
— Постирает? — Полина перевела взгляд с пятна на ковре на мужа. — Саша, ты в своем уме? Это вещь, которую сдают только в химчистку! Но дело даже не в этом. Откуда у неё ключи? Я меняла замки месяц назад, специально вызывала мастера, пока ты был на работе. Откуда?!
Саша пожал плечами, опираясь о косяк двери и ковыряя в зубах ногтем.
— Я сделал дубликат на прошлой неделе. Маме и Свете. Мало ли что? Вдруг трубу прорвет, а мы на работе. Или мы ключи потеряем, а они откроют. Или просто в гости захотят зайти, сюрприз сделать, пирожков принести. Что мы, как сычи, жить будем за семью замками? У меня от родни секретов нет. Мой дом — их дом.
Полина смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Этот мужчина, за которого она выходила замуж три года назад, обещал ей надежность и уважение. А теперь он стоял, сыто щурился и оправдывал сестру, которая, пыхтя и краснея от натуги, пыталась застегнуть молнию на её любимом платье, окончательно добивая нежную ткань.
— Сюрприз, говоришь? — голос Полины стал тихим и ледяным. — Это не сюрприз, Саша. Это набег. Вы превратили мою квартиру в проходной двор. Я плачу ипотеку, я делала этот ремонт, я покупала эту мебель. А ты просто раздал ключи, как пригласительные билеты в бесплатный магазин?
— Не твою, а нашу, — поправил её Саша, и в его голосе появились стальные нотки обиды. — Мы в браке, Полина. И ипотека у нас общая, неважно, с чьей карты списывают деньги. Бюджет — он семейный. А то, что я пока меньше зарабатываю, так это временно. Зато у меня семья крепкая, дружная, всегда плечо подставит. А ты? Только о своих тряпках и думаешь. В гробу карманов нет, Полина.
Света, наконец оставив попытки застегнуться, плюхнулась на кровать прямо в уличном платье поверх покрывала. Пружины матраса жалобно скрипнули.
— Вот именно, Саш! Скажи ей! — поддакнула золовка, болтая ногой в капроновом чулке, на котором уже поползла стрелка. — Жадность — это грех. Я вот, например, когда у нас дача была, всех пускала. Кто хотел, тот и ночевал. А тут — городская фифа. Платье ей жалко. Да оно мне и не нравится особо, цвет какой-то… болотный. Старит. У тебя, кстати, есть что-нибудь красное? Я видела у тебя коробку с обувью новую, там туфли лаковые были, они бы мне подошли, если разносить немного.
Полина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Они не просто нарушали границы. Они их не видели. Для них границ не существовало в принципе. Всё, что находилось в радиусе досягаемости Саши, автоматически становилось собственностью клана.
Она сделала шаг к шкафу, переступая через валяющийся на полу бюстгальтер, который Света, видимо, примеряла до платья, и резко дернула вешалку с красным пиджаком, который золовка уже присматривала жадным взглядом.
— Вон, — тихо сказала Полина.
— Чего? — не поняла Света, перестав болтать ногой.
— Вон отсюда! Обе! И ты, Саша, тоже. Я не шутила про замки и про то, что я здесь больше не живу. Но пока я собираю вещи, вы выйдете из этой комнаты.
— Ты больная? — искренне удивился Саша. — Из-за платья семью рушишь? Истеричка. Свет, не слушай её, у неё ПМС, наверное. Сейчас проорется и успокоится. Давай лучше посмотрим, что там у неё в косметичке, ты говорила, тональник тебе нужен был хороший.
Света довольно хмыкнула и, игнорируя дрожащую от бешенства Полину, потянулась к ящику туалетного столика, где хранилась коллекционная косметика.
Галина Петровна вошла в квартиру, как танк на вражескую территорию — уверенно, шумно и с полным ощущением собственной правоты. Она с грохотом опустила клетчатую сумку на пол, едва не отдавив ногу Полине, которая вышла в коридор, привлеченная шумом. Свекровь тяжело дышала, развязывая пуховый платок, а её цепкий взгляд мгновенно просканировал пространство, фиксируя каждую деталь: перекошенное лицо невестки, растерянного сына и притихшую в спальне дочь.
— Чего разорались-то? На весь подъезд слышно, как вы отношения выясняете! — гаркнула она, не здороваясь. — Я тут картошку привезла, домашнюю, с огорода, старалась, тащила, а у вас тут цирк с конями. Сашка, чего стоишь, как истукан? Мать сумку надрывала, а ты даже воды не предложишь!
Саша тут же метнулся на кухню, виновато сгорбившись, словно школьник, пойманный за курением. Полина осталась стоять в коридоре, чувствуя, как абсурдность ситуации достигает своего пика. В её доме, в её крепости, находились три человека, которые вели себя так, будто она здесь — досадная помеха, случайно затесавшаяся в их дружный коллектив.
— Галина Петровна, — ледяным тоном начала Полина, — объясните мне, пожалуйста, почему у вас есть ключи от моей квартиры? И почему ваша дочь считает нормальным надевать мои вещи без спроса?
Свекровь, уже по-хозяйски проходя на кухню и открывая холодильник, даже не обернулась.
— Ой, Полина, не начинай, а? — отмахнулась она, доставая кастрюлю с вчерашним супом и принюхиваясь к содержимому. — Какие твои-мои? Мы одна семья. У нас крысятничать не принято. Света мне звонила, сказала, что платье померить хочет. Я разрешила. Что тут такого? Тряпка она и есть тряпка. Не убудет от неё, не сахарная, не растаешь.
— Вы разрешили? — Полина медленно подошла к кухонному столу, за которым уже усаживалась Галина Петровна. — Вы разрешили ей взять вещь в моем доме, в мое отсутствие? Вы вообще понимаете значение слова «собственность»?
— Ты мне зубы не заговаривай умными словами! — свекровь грохнула крышкой кастрюли. — Собственность… Ишь, барыня выискалась! Сашка на тебя горбатится, содержит, а ты ему родню в дом не пускаешь? Мы люди простые, у нас всё нараспашку. Кто в чем нуждается — тот то и берет. Сегодня Света платье взяла, завтра ты у неё что-нибудь попросишь. Взаимовыручка, слыхала такое слово? Или вас, городских, только деньгам поклоняться учили?
В этот момент из спальни вышла Света. Она успела снять разорванное платье и теперь стояла в своих джинсах, но в руках держала что-то маленькое и блестящее. Полина присмотрелась и почувствовала, как внутри всё обрывается. Это была баночка из-под дешевого крема для рук, в которую Света старательно выдавливала содержимое флакона с профессиональной сывороткой для лица, стоившей половину Сашиной зарплаты.
— Светка, ты чего там копаешься? — крикнула мать.
— Да вот, мам, Полинка тут кремами мажется, что твоя королева, — заявила золовка, завинчивая крышку. — Я состав почитала — химия одна, но пахнет вкусно. Решила себе немного отлить на пробу. У неё там полная банка, жалко, что ли? А то у меня кожа сохнет, а на этот «Люкс» денег нет. Всё в семью, всё детям, не то что некоторые.
Полина молча выхватила баночку из рук золовки. Белая субстанция, предназначенная для тонкого ухода, была варварски перемешана с остатками дешевого вазелина, который был в таре раньше.
— Ты испортила косметику за пятнадцать тысяч, — тихо сказала Полина, глядя на месиво в банке. — Ты залезла туда грязными пальцами, выдавила всё в грязную банку… Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Ой, подумаешь! — фыркнула Света, ничуть не смутившись. — Пятнадцать тысяч за мазь? Да тебя развели как лохушку, а ты и рада! Детский крем за сто рублей лучше помогает. Я тебе, считай, глаза открыла на твою расточительность. Саш, ты слышал? Она пятнадцать тысяч на лицо мажет, а ты в старых кроссовках третий год ходишь!
Саша, который в это время наливал матери чай, обернулся. Его лицо выражало смесь усталости и раздражения, но направлено оно было не на сестру, а на жену.
— Поль, ну правда… Зачем такие траты? — укоризненно покачал он головой. — Света права в чем-то. Ты зациклена на вещах. Ну взяла она немного крема, ну и что? Мы же родные люди. Для своих не жалко должно быть. Ты какая-то… мелочная стала.
Полина посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. Она видела, как он сутулится перед матерью, как боится сказать слово поперек сестре, как легко он обесценивает её труд и её желания ради одобрения своего клана.
— Мелочная, значит? — переспросила она. — Хорошо. А где мои золотые серьги с топазами? Те, которые мне папа на двадцатипятилетие подарил? Шкатулка открыта, их там нет.
В кухне повисла пауза. Галина Петровна громко отхлебнула чай из блюдца, не сводя глаз с невестки. Света отвела взгляд и начала ковырять заусенец на пальце.
— Ну… я их взяла, — буркнула она наконец. — На тот же корпоратив. У меня к платью ничего не подходило, а твои прям в цвет. Я же не украла, вернула бы в понедельник. Чего ты кипиш подняла? Лежали они у тебя, пылились, ты их сто лет не носила. Вещь должна работать.
— Это подарок отца, — голос Полины был ровным, без единой дрожи, хотя внутри бушевал пожар. — Это память. Ты взяла их без спроса. Это называется воровство, Света.
— Не смей называть мою дочь воровкой! — взвилась Галина Петровна, ударив ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — В семье нет воровства! В семье есть общее пользование! Ты сама виновата, разложила тут свои богатства, искушаешь людей. Надо было самой предложить, раз видишь, что у сестры нет. Жадина! Эгоистка! Мы к ней со всей душой, а она за пару стекляшек удавиться готова!
Саша подошел к жене и попытался обнять её за плечи, но Полина отшатнулась, как от прокаженного.
— Поль, ну не перегибай, — зашептал он ей на ухо, стараясь погасить конфликт. — Мама нервничает, у неё давление. Ну поносит Света серьги один вечер, ничего с ними не случится. Золото не стирается. Зато отношения сохраним. Ты же умная женщина, уступи. Будь мудрее.
— Мудрее? — Полина посмотрела на него так, словно видела впервые. В этом взгляде не было ни любви, ни жалости, только брезгливое удивление. — Мудрость, по-твоему, это позволять твоей родне грабить меня под видом семейных ценностей? Ты называешь это сплоченностью, Саша? Это паразитизм. Чистой воды.
— Ах ты, гадина! — Галина Петровна вскочила со стула, опрокинув табуретку. — Паразитами нас называешь? Да мы тебя, сироту казанскую, в семью приняли! Обогрели! Сашка тебя подобрал, когда ты никто была, а теперь ты нос воротишь? Да если бы не мой сын, ты бы так и сидела одна со своими тряпками!
Полина молчала. Она смотрела на эти искаженные злобой лица, на раскрасневшуюся свекровь, на наглую Свету, которая уже примеривалась к банке с кофе на полке, на бесхребетного мужа. В её голове вдруг стало звонко и пусто. Пазл сложился. Борьба была бессмысленной не потому, что она слабая, а потому, что они говорили на разных языках. Она говорила о границах и уважении, а они — о ресурсах, которые нужно потреблять, пока дают.
— Ты прав, Саша, — неожиданно спокойно сказала Полина. — Вещи — это тлен. Отношения важнее. И я только что поняла, какова цена нашим с тобой отношениям. Ровно банка крема и пара чужих серег.
Она развернулась и пошла в спальню.
— Куда пошла? Мы еще не договорили! — крикнула ей в спину свекровь. — Имей уважение, когда старшие говорят!
— Я иду собираться, — бросила Полина через плечо, не останавливаясь. — Раз у нас всё общее, то я забираю свою долю. И поверьте, она вам не понравится.
— Пусть валит, — громко сказала Света на кухне, думая, что Полина её не слышит. — Психованная какая-то. Саш, а у неё там еще фен такой крутой был, «Дайсон» вроде. Если она его не заберет, я себе возьму? Мой совсем сгорел.
— Бери, — махнул рукой Саша, садясь за стол и наливая себе стопку водки, которую мать предусмотрительно достала из своей сумки. — Перебесится и вернется. Куда она денется? Кому она нужна с таким характером?
Полина в спальне достала из шкафа большой чемодан. Она не плакала. Руки не дрожали. Она действовала четко и методично, как хирург, который готовится ампутировать гангренозную конечность, чтобы спасти остальной организм.
В спальне царила тишина, нарушаемая лишь резким звуком «молнии» на чемодане. Полина не бросала вещи, не комкала их в приступе истерики. Она укладывала всё плотными, ровными стопками: кашемир к кашемиру, шелк к шелку. Пространство вокруг неё стремительно пустело, теряя уют и превращаясь в безликую коробку с обоями. Исчезли флаконы с туалетного столика, пропала шкатулка с украшениями, опустели полки с книгами по дизайну.
Из кухни доносился звон рюмок и громкий, самодовольный смех Галины Петровны. Они праздновали победу. Им казалось, что строптивая невестка сейчас просто «выпускает пар», чтобы потом выйти с заплаканным лицом и попросить прощения за негостеприимство.
— Сашка, ты ей спуску не давай! — вещал голос свекрови, пробиваясь сквозь закрытую дверь. — Бабу нужно в узде держать. Ишь, моду взяла — мать родную на порог не пускать! Ничего, сейчас перебесится, выйдет, мы ей штрафную нальем. А серьги эти, Светка, ты себе оставь пока. Пусть понервничает, уроком будет.
Полина застегнула последний чемодан. Он был тяжелым, но она этого не чувствовала. Адреналин работал лучше любого обезболивающего. Она выкатила поклажу в коридор, поставив её рядом с входной дверью. Но это было только начало.
Она вернулась в комнату и подошла к рабочему столу. Ноутбук — мощный, дорогой, купленный ею для графических проектов — отправился в специальный рюкзак. Следом полетел графический планшет, профессиональные наушники и внешний жесткий диск. Саша всегда говорил, что техника в доме общая, и любил смотреть сериалы на её мониторе, пока ел чипсы, оставляя жирные пятна на экране. Теперь экран был чист и темен.
Полина вышла в коридор, прошла мимо кухни, где троица уже доедала сковородку с картошкой, и направилась в гостиную.
— О, явилась! — хохотнула Света, заметив силуэт невестки. — Ну что, успокоилась? Иди, мы тебе тут рюмочку оставили. Садись, поговорим как люди.
Полина не ответила. Она подошла к углу, где стояла зарядная станция робота-пылесоса. Молча выдернула вилку из розетки, намотала шнур на корпус и взяла аппарат под мышку.
— Э, ты чего удумала? — Саша перестал жевать, уставившись на жену с набитым ртом. — Поставь на место! Кто убираться будет? Я, что ли, с веником бегать должен?
— У вас же Света есть, — спокойно ответила Полина, не глядя на мужа. — Она женщина хозяйственная, рукастая. Вот пусть и моет полы. Тряпкой. Как в старые добрые времена.
Она вынесла пылесос в коридор. Вернулась. На этот раз её целью была кофемашина — итальянский агрегат, который варил идеальный эспрессо и стоил как подержанный автомобиль. Полина долго копила на неё, отказывая себе в отпуске, потому что ценила хороший кофе по утрам. Саша кофе не любил, но перед друзьями хвастался: «У нас дома аппарат как в кофейне».
Она отключила питание, слила воду из поддона в раковину, прямо на глазах у изумленной публики, и начала упаковывать машину в большую хозяйственную сумку из «IKEA», которую достала из кладовки.
— Ты совсем рехнулась? — Галина Петровна привстала, опираясь кулаками о стол. — Это же общее имущество! Мы завтра с утра кофе хотели попить! Ты что, из дома всё выносишь, как воровка? Саша, скажи ей! Это уже грабеж средь бела дня!
— Это моё имущество, Галина Петровна, — холодно отрезала Полина, застегивая сумку. — Чек на моё имя лежит в коробке с гарантией. А «общее» у нас с вами только то, что вы принесли. Картошка и ваши амбиции. Вот их и делите.
— Полина, прекрати этот цирк! — рявкнул Саша, наконец вставая из-за стола. Лицо его пошло красными пятнами. — Ты ведешь себя как мелочная торговка! Кофемашину она забирает! Да подавись ты своим кофе! Мы в турке сварим!
— Варите, — кивнула Полина. — Если найдете турку. Она тоже моя.
Она продолжала свой рейд. Из ванной исчезли дорогие шампуни, фен «Dyson», на который уже положила глаз Света, и даже комплект пушистых полотенец, подаренных ей коллегами. Полина действовала как хорошо отлаженный механизм. Никаких лишних движений, никаких пауз на раздумья. Она забирала только то, что покупала сама. Но поскольку последние два года Саша вкладывался только в еду и свою машину, квартира стремительно лысела.
Света, почуяв неладное, выскочила в коридор.
— Мам, она «Дайсон» утащила! — взвизгнула золовка, заглянув в пустую ванную. — И плойку мою! То есть, ту, которую я хотела взять! Саш, ну сделай что-нибудь! Она нас обдирает!
— Положи на место! — Саша схватил Полину за локоть, когда она выходила из ванной с охапкой полотенец. — Ты переходишь границы! Это наш дом, наш быт! Ты не имеешь права рушить всё вот так, из-за глупой обиды!
Полина медленно перевела взгляд на его руку, сжимавшую её предплечье. В её глазах было столько ледяного спокойствия, что Саша невольно разжал пальцы.
— Я не рушу быт, Саша. Я забираю свои инвестиции из убыточного проекта, — произнесла она тоном финансового директора, закрывающего филиал. — Ты же сказал, что я меркантильная? Я просто подтверждаю твои слова. Ты мужчина, глава семьи, клана. Вот и обеспечь свою маму и сестру фенами, кофемашинами и пылесосами. У тебя же зарплата есть. Или ты надеялся, что я буду спонсировать ваш «коммунизм» вечно?
Она скинула его руку и бросила полотенца поверх чемодана. В прихожей уже выросла внушительная гора вещей. Квартира за её спиной выглядела так, словно пережила обыск. Пустые полки, темные пятна на обоях там, где висели картины (их Полина тоже сняла, так как рисовала сама), сиротливо торчащие провода.
Галина Петровна, поняв, что ситуация вышла из-под контроля и угрозы не действуют, сменила тактику. Она грузно опустилась на табуретку и схватилась за сердце.
— Ой, плохо мне… — запричитала она, картинно закатывая глаза. — Довела… Убийца! Сердце колет! Сашка, вызывай скорую! Она мать твою в гроб вгоняет из-за фена! Господи, за что нам такое наказание?
Полина даже не обернулась. Она знала этот спектакль наизусть. Три месяца назад «сердечный приступ» случился, когда Полина отказалась дать денег на ремонт дачи свекрови. Тогда врачи скорой, приехав, обнаружили лишь легкое похмелье и переедание.
— Таблетки в верхнем ящике на кухне, — бросила Полина, надевая пальто. — Если, конечно, вы их не выкинули, чтобы положить туда свои специи.
Она достала телефон и нажала кнопку вызова в приложении такси.
— Грузовой, — коротко сказала она в трубку, хотя это был автоответчик. — Да, вещей много. Подъезд третий.
— Ты никуда не пойдешь! — заорал Саша, вдруг осознав масштаб катастрофы. Без её вещей квартира превращалась в бетонную коробку с диваном и плитой. — Я тебя не выпущу!
Он бросился к двери и встал перед ней, раскинув руки, как вратарь.
— Ключи, Саша, — тихо сказала Полина. — Открой дверь. Или я вызову полицию и скажу, что в моей квартире находятся посторонние, которые удерживают меня силой и присвоили моё имущество. Документы на технику у меня с собой. А чеки на твоё имя я что-то не припомню.
Саша замер. Он смотрел на жену и понимал, что она сделает это. В этой новой, холодной Полине не осталось ни капли той мягкой, уступчивой девочки, на которой он женился.
— Да пошла ты, — сплюнул он, поворачивая замок. — Катись! Скатертью дорога! Посмотрим, как ты одна завоешь через неделю! Приползешь еще, в ногах валяться будешь!
Полина молча начала выносить сумки на лестничную площадку.
Последняя сумка с вещами исчезла в недрах грузового лифта. Квартира, еще час назад наполненная уютом, запахами дорогого парфюма и мягким светом торшеров, теперь напоминала обглоданный скелет. Зияли темные прямоугольники на обоях там, где висели картины и плазма. Вместо мягкого ковра на полу лежал голый ламинат, покрытый пылью, которую раньше скрывал ворс. Даже шторы Полина сняла, и теперь уличный фонарь бесстыдно светил в окно, обнажая всю убогость происходящего.
Полина вернулась в прихожую. Она не чувствовала ни жалости, ни облегчения — только холодную, расчетливую пустоту, словно закрыла неудачный банковский счет. Саша, Галина Петровна и Света сидели на кухне. Они молчали, но это было не молчание раскаяния. Это была пауза перед бурей, тишина хищников, у которых из-под носа утащили добычу.
— Ключи, — коротко сказала Полина, бросая связку на тумбочку. — Запасной комплект у вас есть. Живите дружно.
Она вышла, не хлопнув дверью. Просто закрыла её с сухим, деловитым щелчком замка.
Едва лязгнул язычок замка, отсекая Полину от их жизни, в квартире словно лопнула невидимая пружина. Саша вскочил и подбежал к окну, провожая взглядом габаритные огни грузовика, отъезжающего от подъезда. Он смотрел на удаляющуюся машину так, словно там увозили его почку.
— Ну что, добытчик? — голос Галины Петровны прозвучал как хлыст. Она сидела за столом, ковыряя вилкой в остывшей сковородке, и смотрела на сына с неприкрытым презрением. — Допрыгался? Уехала твоя принцесса. И всё барахло увезла. А ты стоял и сопли жевал. Мужик называется.
— Заткнись, мама, — огрызнулся Саша, отходя от окна. Его лицо посерело. Он обвел взглядом пустую гостиную. Без мебели комната казалась огромной и гулкой, как вокзальный зал ожидания.
— Ты как с матерью разговариваешь?! — взвизгнула Света. Она уже успела метнуться в ванную и теперь вернулась, держа в руках пустую мыльницу. — Ты посмотри! Она даже мыло забрала! Жидкое, дорогое, которое я хотела перелить! Вообще ничего не оставила, сука! Саш, ты понимаешь, что нам теперь даже руки помыть нечем? У нас кусок хозяйственного в сумке, и всё!
— Мыло тебе жалко? — Саша истерически рассмеялся, пиная пустую коробку из-под обуви, валявшуюся в коридоре. — Ты дура, Света? Ты хоть понимаешь, сколько ипотека стоит? Полина платила тридцать пять тысяч в месяц. У меня зарплата сорок. А нам еще жрать надо, и коммуналку платить. Кто теперь за этот банкет платить будет? Ты? Или мама со своей пенсии?
Галина Петровна медленно поднялась, опрокинув стул. Её грузная фигура нависла над кухонным столом. Лицо пошло багровыми пятнами, но не от стыда, а от ярости.
— Ты на мать голос не повышай! — рявкнула она, брызгая слюной. — Это ты, недоносок, семью без куска хлеба оставил! Тебе русским языком говорили — держи бабу в кулаке! А ты? «Полечка, Полечка»… Тряпка! Подкаблучник! Просрал бабу с квартирой, с машиной, с деньгами! Мы к тебе приехали, думали, сын в люди выбился, поможет, а ты гол как сокол!
— Я вам помогал! — заорал Саша, срываясь на фальцет. — Я вам каждый месяц деньги слал! Я Полину просил потерпеть, врал ей, что на машину коплю, а сам вам переводил! Мама, ты на эти деньги ремонт в своей халупе сделала! Света телефон купила! Я ради вас с женой ругался!
— Мало слал! — отрезала Света, уперев руки в бока. — Мог бы и больше, если бы не был таким лохом. Вон, у Полины шуба была, техника всякая. Мог бы настоять, чтобы продала, раз родне деньги нужны. А теперь что? Мы в пустой квартире, на полу спать будем? Дивана-то нет! Она его тоже вывезла, это её родителей подарок был!
Саша схватился за голову и сполз по стене на пол. Он вдруг отчетливо понял: они не переживают, что он развелся. Им плевать на его чувства. Они в бешенстве, потому что сломался банкомат.
— Валите отсюда, — прошептал он. — Уезжайте домой. Я квартиру на продажу выставлю, долги закрою. Жить здесь не на что.
— Щас! Разбежались! — Галина Петровна подошла к холодильнику, распахнула его и с разочарованием захлопнула — там было пусто, Полина забрала даже продукты. — Мы никуда не поедем. Билеты денег стоят. И вообще, ты нас пригласил. Вот и обеспечивай. Иди займи, кредит возьми, почку продай, но чтобы завтра в доме была еда и телевизор! Я сериал пропустить не могу!
— Какой телевизор, мама?! — Саша вскочил, глаза его налились кровью. — Ты не слышишь меня?! Денег нет! Всё! Кормушка закрылась! Полина ушла, и спонсоров больше нет!
— А ты на что? — Света презрительно скривила губы. — Иди работай. На вторую смену, на третью. Грузчиком иди. Ты мужик или кто? Или только на бабьи деньги жить умеешь? Правильно Полина сделала, что тебя бросила. Ты ничтожество. Даже фен отстоять не смог!
Саша зарычал и бросился на сестру. Он не ударил её, просто толкнул в плечо, но Света, поскользнувшись на гладком ламинате, с визгом упала, задев стол. Бутылка водки, стоявшая на краю, покачнулась, упала и разбилась. Едкий запах спирта мгновенно смешался с запахом жареного лука.
— Ах ты, паскуда! Сестру бьешь?! — Галина Петровна схватила со стола тяжелую чугунную сковородку, в которой еще оставались куски картошки, и с размаху опустила её на спину сыну.
Удар был глухим и тяжелым. Саша взвыл, согнувшись пополам. Картошка разлетелась по всей кухне, жирными ошметками прилипая к стенам и полу.
— Ненавижу вас! — орал он, корчась от боли на полу среди осколков стекла и еды. — Паразиты! Всю жизнь из меня кровь пили! Чтобы вы сдохли со своей картошкой!
— Это мы паразиты?! — визжала Галина Петровна, замахиваясь сковородкой снова. — Я тебя родила! Я тебя вырастила! Ты мне по гроб жизни обязан! А ты водку разбил! Последнюю!
Света ползала по полу, пытаясь собрать осколки бутылки, словно надеялась спасти хоть глоток, и параллельно пинала брата ногой в бок острым носком своих дешевых туфель.
— Урод! — шипела она. — Нищеброд! Из-за тебя я без «Дайсона» осталась! Из-за тебя мне теперь в деревню возвращаться, навоз месить! Чтоб ты провалился!
В пустой, гулкой квартире, освещенной жестким светом уличного фонаря, три родных человека катались по полу в жирной грязи, избивая друг друга и проклиная тот день, когда они стали одной семьей. Полины здесь больше не было. Не было никого, кто мог бы стать буфером, кто мог бы оплатить их счета и сгладить углы. Они остались наедине со своей жадностью, в голых стенах, которые больше не могли назвать домом.
С улицы донесся шум отъезжающего такси, но никто из них этого уже не слышал. За дверью квартиры №42 шел бой не на жизнь, а на смерть — за остатки еды, за осколки власти и за право обвинить другого в собственной никчемности…
