— Ты список вообще смотрел? Там внизу приписано: саморезы по дереву, семьдесят пятые, две пачки. И не вздумай купить дешевые, которые шляпки теряют при первом же усилии, отец потом весь мозг чайной ложечкой выест.
Наталья стояла спиной к мужу, орудуя скотчем и старыми газетами с ловкостью упаковщика на конвейере. Кухня, которая еще утром была местом для приема пищи, к вечеру превратилась в перевалочный пункт ботанической экспедиции. Каждый свободный сантиметр подоконника, столешницы и даже пола был оккупирован ящиками с рассадой. В воздухе висел густой, влажный запах земли и специфический аромат помидорной ботвы, от которого у Олега уже начинало першить в горле.
Олег сидел за столом, гипнотизируя взглядом кружку с остывшим чаем. Он вернулся с работы час назад, но даже не успел переодеться. Галстук был ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, а плечи ныли привычной тупой болью, накопившейся за год офисных баталий и бесконечных совещаний. Он смотрел на зеленые стебли, торчащие из пластиковых стаканчиков, и чувствовал, как внутри поднимается глухое, тяжелое раздражение.
— Наташ, я только вошел, — тихо произнес он. — Какой рынок? Какие саморезы? У меня ноги гудят.
— Вот именно, что только вошел, а времени уже восемь, — жена резко развернулась, держа в руках очередной замотанный в газету «Вестник садовода» куст. На ее лице читалась та самая деловитая озабоченность, которая появлялась каждый май и исчезала только с первым снегом. — Нам выезжать в пять утра, чтобы пробки проскочить. Ты багажник освободил? Я говорила, что нужно выкинуть твой ящик с инструментами, иначе мешки с удобрениями не влезут.
Олег медленно поднял глаза. Слова о том, что его инструменты — это лишний хлам, царапнули по нервам сильнее, чем приказ проснуться в пять утра.
— Я не буду ничего выкидывать, — сказал он ровно, стараясь сохранять остатки спокойствия. — И никуда мы в пять утра не поедем. У меня отпуск начинается с понедельника, официально. А завтра суббота. Я хочу выспаться. Просто лежать и смотреть в потолок до полудня.
Наталья фыркнула, аккуратно укладывая растение в картонную коробку из-под бананов. Для неё слова мужа звучали как бессмысленный каприз трехлетнего ребенка.
— Выспишься на свежем воздухе. Там сон крепче. Отец уже распланировал фронт работ. Старый сарай надо разобрать до основания, бревна сгнили. Он хочет на его месте ставить летнюю кухню, фундамент нужно залить до жары. Ты же знаешь, у него спина, ему тяжелое нельзя. Так что основная нагрузка на тебе: ломать, таскать, мешать бетон. Я буду на грядках, мама на кухне, а вы с папой — на стройке. Как раз за две недели управимся, если темп держать.
Она говорила об этом так обыденно, словно предлагала прогуляться по парку. «Темп держать». Эта фраза окончательно сорвала предохранитель в голове Олега. Перед глазами всплыли картинки прошлых лет: он, потный, грязный, с волдырями на руках, таскает тачки с песком, пока тесть стоит рядом в чистой панамке и указывает тростью, куда сыпать. А вечером — ужин из вареной картошки и поучения о том, как правильно жить, под стопку теплой водки, которую Олег ненавидел.
Он резко отодвинул кружку. Чай плеснул через край, оставив на столешнице темную лужу.
— Я не поеду, — сказал Олег.
Наталья замерла. Скотч в её руках противно визгнул, когда она дернула ленту.
— Что значит «не поеду»? — она посмотрела на него так, будто он заговорил на китайском. — Ты перегрелся? У нас договоренность. Родители ждут. Мама пироги поставила. Отец доски заказал под твой приезд.
— Это не договоренность, Наташа. Это приказ, который ты мне спускаешь сверху, даже не поинтересовавшись, чего хочу я, — Олег встал. Стул с противным скрипом отъехал назад. В тесной кухне сразу стало нечем дышать. — Я пахал весь год. Я закрыл три проекта. Я заработал нам на эту квартиру, на машину, на твой новый телефон. И я имею право распоряжаться своим временем.
— Отдых — это смена деятельности! — отчеканила Наталья лозунг, который, видимо, впитала с молоком матери. — Физический труд облагораживает. А лежать на диване и пузо растить — это деградация. Ты мужик или кто? Помочь старикам для тебя — это подвиг?
Олег посмотрел на жену. В её глазах не было ни капли сочувствия, только холодный расчет прораба, у которого бунтует дешевая рабочая сила. Она искренне не понимала, в чем проблема. Для неё он был функцией. Руками, ногами, спиной. Придатком к лопате.
— Я не собираюсь всё лето горбатиться на огороде твоих родителей! У меня законный отпуск, и я хочу отдохнуть, а не стоять скрючившись на грядках, выслушивая команды твоего отца! Хочешь быть рабыней — будь, но без меня!
Слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как кирпичи. Наталья медленно положила моток скотча на стол. Её лицо пошло красными пятнами, но не от стыда, а от возмущения неслыханной наглостью.
— Рабыней? — переспросила она тихо, и в её тоне зазвучали металлические нотки. — То есть помощь семье ты называешь рабством? Мои родители для нас стараются. Картошка, соленья, варенье — ты же это всё жрешь зимой за обе щеки! А как спину нагнуть, так сразу «рабство»?
— Я могу купить эту картошку, Наташа! — рявкнул Олег, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. — Я могу купить тонну твоей картошки и засыпать ею всю эту кухню! Мне не нужны эти подачки ценой моего здоровья. Мне не нужны огурцы, которые стоят дороже черной икры, если посчитать бензин, лекарства от радикулита и мои нервы.
— Дело не в картошке! — Наталья уперла руки в боки, преграждая ему путь к выходу из кухни, словно часовой. — Дело в уважении! Ты плюешь на традиции. Отец рассчитывает на тебя. Он всем соседям сказал, что зять приедет строить. Как он теперь будет выглядеть? Как трепло?
— А мне плевать, как он будет выглядеть перед соседями, — Олег шагнул к ней, но остановился, не желая физического контакта. — Мне тридцать пять лет. Я не нанимался батраком к твоему отцу, чтобы поддерживать его авторитет в садовом товариществе. Я хочу на рыбалку. Я хочу спать. Я хочу, в конце концов, просто сидеть в тишине. И я это сделаю.
— Ты эгоист, — выплюнула Наталья. — Махровый, самовлюбленный эгоист. Я думала, ты часть семьи, а ты… Ты просто квартирант. Если ты сейчас не начнешь собираться, мы серьезно поссоримся.
— Мы уже ссоримся, Наташа, — Олег горько усмехнулся. — Просто ты этого еще не поняла. Ты уже мысленно замешиваешь бетон моими руками. Но в этот раз бетона не будет.
— Давай посчитаем, Наташа. Просто возьмем и посчитаем, без эмоций, — Олег вытащил из кармана смартфон и открыл калькулятор. Его пальцы, привыкшие стучать по клавиатуре, сейчас били по экрану с какой-то злой, отрывистой резкостью. — Бак бензина туда и обратно — это четыре тысячи, с учетом пробок и того, что машина груженая под завязку твоим барахлом. Плюс амортизация. Плюс еда, которую мы везем с собой, потому что в местном сельпо цены как в аэропорту. И самое главное — моя спина.
Он поднял на жену тяжелый взгляд. Наталья стояла, скрестив руки на груди, всем своим видом выражая презрение к его математике. Для неё эти цифры были пустым звуком, богохульством в храме семейных ценностей.
— Ты еще туалетную бумагу посчитай, мелочный ты наш, — процедила она. — Как вообще можно переводить отношения с родителями в деньги? Это же святое! Это земля! Она кормит!
— Она не кормит, Наташа, она жрет! — Олег шарахнул смартфоном по столу. Экран погас. — После прошлого твоего «отдыха», когда я неделю корчевал пни под дождем, я оставил у невролога и остеопата тридцать тысяч. Тридцать! Плюс уколы. Если разделить эти деньги на количество банок с огурцами, которые мы привезли, то один огурец выходит по цене золотого слитка. Я могу заказывать фермерские продукты с доставкой на дом весь год, и это выйдет дешевле, чем твоя «бесплатная» дача!
— Ты меряешь жизнь кошельком, потому что у тебя нет души, — Наталья подошла к нему вплотную. От неё пахло землей и агрессией. — Мой отец в твои годы дом построил своими руками! Без всяких остеопатов! Он балки на себе таскал, фундамент лил, и никто не ныл. А ты? Сидишь в своем офисе, тяжелее мышки ничего не поднимаешь, и уже развалился? Тебе стыдно должно быть. Ты не мужик, Олег, ты — офисный планктон.
Олег почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Сравнение с тестем всегда было козырным тузом в рукаве Натальи, которым она била любую его карту. Николай Петрович, её отец, был человеком старой закалки — жилистым, вечно недовольным и убежденным, что любой труд должен быть страданием. Если ты не устал до полусмерти, значит, ты не работал.
— Твой отец не герой, Наташа. Он тиран, который не умеет жить сам и не дает жить другим, — голос Олега стал тихим и злым. — Он построил этот дом? Да. Но какой ценой? Он положил на этот сарай всё здоровье матери, всё твое детство. Ты сама рассказывала, как ненавидела эти грядки, когда тебе было двенадцать. А теперь ты тащишь меня в тот же ад.
— Не смей говорить про отца! — взвизгнула она. — Он хочет передать тебе опыт! Хочет, чтобы ты умел что-то делать руками!
— Опыт? — Олег горько рассмеялся. — Это когда я в прошлом году три дня перекладывал плитку на дорожке, потому что ему показалось, что она лежит «не по фэн-шую»? Или когда он стоял надо мной с секундомером? А помнишь шашлык, Наташа? Тот самый, в честь окончания работ?
Наталья отвела взгляд. Она помнила.
— Давай, вспомни! — настаивал Олег. — Я пахал как проклятый с шести утра до заката. А когда сели за стол, твой папаша положил себе и тебе лучшие куски мяса. А мне, «работнику», достались обгорелые жилки и куриные крылья, потому что, цитирую: «Кто плохо работает, тот плохо ест». Хотя я сделал больше, чем он за последние пять лет. Я тогда промолчал, дурак был. Думал, уважение проявлю. А меня просто использовали как бесплатную тягловую силу, которую даже кормить нормально не обязательно.
— Он пошутил тогда! — неуверенно бросила Наталья, но её защита трещала по швам.
— Отличные шутки. Обхохочешься, — Олег встал и подошел к окну. За стеклом горели огни вечернего города, люди гуляли, сидели в кафе, жили нормальной жизнью. А здесь, в этой душной кухне, царил феодальный строй. — Я больше не хочу быть объектом для его самоутверждения. Я не поеду туда, чтобы выслушивать, что у меня руки из задницы растут, только потому, что я держу молоток не так, как привык он в семьдесят лохматом году.
— Значит, ты бросаешь нас? — голос Натальи снова налился сталью. Она поняла, что аргументы про «святую землю» и «мужественность» не работают, и перешла к тяжелой артиллерии — чувству вины. — Мама уже меню составила. Она ждет. У неё давление поднимется, если она узнает, что зять, на которого она молилась, оказался предателем. Ты хочешь ее смерти?
— Я хочу своей жизни! — заорал Олег, впервые за вечер повысив голос так, что задребезжали стекла в серванте. — Я хочу проснуться в понедельник и не думать о том, что надо тащить цемент! Я хочу поехать на озеро, сесть с удочкой и смотреть на поплавок. Один! В тишине! Без твоих «копай здесь», «неси туда», «отец сказал».
— Рыбалка… — с невыразимым презрением произнесла Наталья. — Ты променяешь помощь семье на то, чтобы пялиться на воду и пить пиво? Деградант. Просто деградант. Я думала, я за мужчину выходила, а вышла за эгоистичного подростка.
Она резко схватила со стола коробку с рассадой перцев, словно собиралась швырнуть её в мужа, но в последний момент сдержалась и с грохотом поставила обратно. Земля из стаканчиков просыпалась на чистую скатерть черными, жирными комьями.
— Если ты не поедешь, — прошипела она, глядя ему прямо в глаза, — то можешь забыть о нормальной жизни в этом доме. Я тебе устрою такой ад, что грядки покажутся раем. Ты будешь сам стирать свои носки, сам готовить себе жратву и спать будешь на коврике в прихожей. Потому что в мою постель предатели не ложатся.
Олег посмотрел на рассыпанную землю. Это было последней каплей. Грязь на столе. Грязь в отношениях. Грязь в душе.
— А это не угроза, Наташа, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие человека, которому больше нечего терять. — Это именно то, о чем я мечтал. Чтобы ты наконец-то оставила меня в покое. Но ты не поняла одного. Я не просто не поеду работать. Я вообще не поеду. Ни водителем, ни грузчиком, никем.
— Ты повезешь меня! — взвизгнула она, топнув ногой. — Рассада погибнет! Ты обязан! Машина общая!
— Машина оформлена на меня. И кредит за неё платил я, пока ты свою зарплату тратила на «шторы и уют», — жестко отрезал Олег. — Так что ищи попутку, вызывай грузовое такси или тащи всё это на электричке, как делали твои любимые предки. Почувствуй, так сказать, связь с корнями.
— Ты не посмеешь, — голос Натальи дрогнул, но тут же окреп, наливаясь привычной командной уверенностью. Она шагнула к нему, наступая тапком в рассыпанную землю и размазывая черную грязь по светлому ламинату. — Ты блефуешь. Ты просто хочешь меня напугать. Ты знаешь, что я не сяду за руль на трассе с груженым прицепом. У меня права пылятся в тумбочке пять лет! Ты обязан меня отвезти!
Олег смотрел на грязный след на полу. Этот черный шрам на ламинате казался ему сейчас важнее всех её криков. Он вдруг отчетливо понял: вся их жизнь — это вот такое топтание грязными ногами по тому, что он пытался сохранить чистым. По его времени, по его желаниям, по его достоинству.
— Обязан? — переспросил он тихо, засовывая руку в карман джинсов. Пальцы нащупали прохладный пластик брелока сигнализации. — Я обязан платить ипотеку. Я обязан платить налоги. А возить навоз в машине, которую я вылизываю каждые выходные, я не обязан. Ты хоть раз, Наташа, хоть раз за эти три года спросила, не устал ли я за рулем? Нет. Ты спала на пассажирском сиденье, пока я пять часов тащился в пробке, слушая храп твоего отца с заднего дивана.
— Потому что ты мужчина! — выкрикнула она, и лицо её исказилось презрительной гримасой. — Водить машину — это твоя функция! Единственная, с которой ты справляешься нормально, раз уж гвоздь забить не можешь без нытья. Ты просто водитель, Олег. Так будь добр, выполняй свою работу, если уж в постели от тебя толку мало, а денег ты приносишь ровно столько, чтобы мы не сдохли с голоду, но не жили как люди!
Эти слова ударили сильнее пощечины. Наталья била по самым больным местам, не стесняясь в выражениях, сжигая мосты с легкостью пироманьяка. Она хотела сделать больно, растоптать, уничтожить его самооценку, чтобы на руинах его гордости построить удобный фундамент для своих планов. Она была уверена, что сейчас он сломается, проглотит обиду, как делал это сотни раз до этого, и пойдет грузить ящики.
Но вместо покорности в глазах Олега вспыхнул холодный, злой огонь. Он медленно достал связку ключей. Металл звякнул в тишине кухни, прозвучав как затвор автомата.
— Ах, вот как… — протянул он, чувствуя, как внутри разливается странная, пугающая легкость. — Значит, я функция. Водитель. Кошелек на ножках. А ты, значит, у нас королева, которая снизошла до брака с прислугой?
— Не передергивай! — Наталья попыталась выхватить ключи у него из рук, но он резко отдернул ладонь. — Дай сюда! Я сама поведу! Разобьюсь — будет на твоей совести! Пусть все знают, что ты жену на смерть отправил из-за своей лени!
Олег отступил на шаг. Он смотрел на женщину, с которой прожил семь лет, и не узнавал её. Перед ним стояла чужая, злобная тетка, для которой банка маринованных помидоров была дороже жизни и здоровья мужа.
— Ты не разобьешься, Наташа, — сказал он жестко. — Потому что ты никуда не поедешь. По крайней мере, не на этой машине.
Он размахнулся и с силой швырнул связку ключей на кухонный стол. Они проскользили по скатерти, сбивая по пути пустые пластиковые стаканчики, и врезались в горшок с рассадой баклажанов. Горшок опрокинулся, добавив новую порцию грязи в натюрморт семейного краха.
— Забирай, — бросил Олег. — Хочешь — едь. Хочешь — продай её и купи вагон навоза. Мне плевать. Но я за этот руль больше не сяду. Я не буду возить твои бесконечные доски, твои мешки с картошкой и твоих вечно недовольных родственников. Я устал быть бесплатным приложением к автомобилю.
Наталья замерла, глядя на ключи, лежащие в земле. Она не ожидала такого. Она привыкла, что Олег ворчит, но делает. Что он «тряпка», которой удобно вытирать проблемы. Но сейчас тряпка вдруг превратилась в наждачную бумагу.
— Ты… ты что творишь? — прошептала она, и в её голосе впервые проскользнул настоящий страх. Не за машину, а за то, что привычная схема управления дала сбой. — Ты же понимаешь, что это конец? Если ты сейчас не возьмешь эти ключи и не пойдешь грузить вещи, я подам на развод. Я тебя уничтожу. Я отсужу у тебя всё, до последней вилки!
— А ты попробуй, — Олег усмехнулся, и эта улыбка была страшной. — Только помни, Наташа: если для тебя любовь измеряется количеством выкопанной картошки и кубометрами бетона, то нам действительно не по пути. Я искал жену, а не прораба. Я искал семью, а не трудовой лагерь.
— Ты пожалеешь! — взвизгнула она, хватаясь за край стола так, что побелели костяшки. — Ты никому не нужен! Старый, лысеющий неудачник! Кому ты нужен, кроме меня? Я тебя из грязи вытащила!
— Может и не нужен, — спокойно ответил Олег, чувствуя, как с плеч падает бетонная плита, которую он тащил годами. — Зато я буду свободным неудачником. А ты останешься с мамой, папой и грядками. У вас будет полная идиллия. Три сапога пара.
Он развернулся и пошел в спальню. В спину ему летели проклятия. Наталья орала что-то про его мужскую несостоятельность, про то, что её отец был прав насчет него с самого начала, но Олег уже не слушал. Слова отскакивали от него, как горох от стены. В его голове была лишь одна мысль: «Сумка. Документы. Уйти».
В коридоре он услышал, как Наталья, всхлипывая от ярости, судорожно тычет пальцами в экран телефона.
— Мама! — закричала она в трубку так громко, что Олегу даже не нужно было прислушиваться. — Мама, ты представляешь, что этот урод вытворил?! Он бросил ключи! Он сказал, что не поедет! Мама, он меня бросил одну с рассадой! Что мне делать?! Он нас предал, мама!
Олег остановился на пороге спальни. Этот звонок был финальным аккордом. Она даже не попыталась поговорить с ним, не попыталась остановить. Первым делом она позвонила «в штаб», чтобы получить новые инструкции и пожаловаться на непокорного раба. Это было предательство похлеще его отказа копать грядки. Это было доказательство того, что их семьи никогда не существовало. Был клан её родителей и он — прислуга, которая посмела подать голос.
Олег зашел в спальню и плотно прикрыл за собой дверь, но истеричный голос жены просачивался даже сквозь дерево и слой шпона. Она визжала в трубку, захлебываясь собственным негодованием, живописуя матери картину апокалипсиса, где он, Олег, выступал в роли всадника на бледном коне, разрушившего их идиллию.
Он достал с антресоли старую спортивную сумку, с которой когда-то ходил в тренажерный зал. Молния заела на повороте, словно тоже сопротивлялась переменам, но Олег с силой дернул собачку, вырывая ткань из зажима. Звук разрывающейся материи показался ему самым честным звуком в этом доме за последние годы.
Он не стал перебирать вещи, не стал аккуратно складывать рубашки стопочкой. Он действовал как солдат при экстренной эвакуации: две футболки, джинсы, смена белья, носки — всё летело в темное нутро сумки бесформенным комом. Зарядка для телефона, паспорт, бумажник. Всё. Никаких памятных сувениров, никаких фотографий в рамке, где они с Натальей улыбаются на фоне турецкого заката. Та жизнь, что была на фото, оказалась фальшивкой, красивой оберткой, под которой скрывалась гнилая сердцевина из бесконечных обязательств и претензий.
— Мама, он вещи собирает! — донеслось из коридора. Голос Натальи взлетел до ультразвука. — Я слышу, как он шкафами хлопает! Он реально сваливает! Мама, скажи отцу, пусть он приедет и вправит ему мозги!
Олег горько усмехнулся. Даже сейчас, в момент краха семьи, она пыталась решить проблему чужими руками. Призвать «тяжелую артиллерию» в лице тестя, чтобы тот силой вернул взбунтовавшегося раба в стойло. Это было настолько жалко и предсказуемо, что злость внутри Олега сменилась брезгливой жалостью.
Он закинул сумку на плечо и вышел в коридор. Наталья стояла в дверях кухни, прижимая телефон к уху. Её лицо было перекошено от ярости и страха, тушь потекла, превращая её в персонажа дешевого фильма ужасов. Увидев мужа с вещами, она на секунду опешила, опустила руку с телефоном, но тут же перешла в наступление.
— Ну и куда ты намылился на ночь глядя? — выплюнула она, преграждая ему путь своим телом, словно амбразуру закрывала. — К мамочке побежишь жаловаться? Или у тебя шлюха есть? Признавайся, ты к бабе уходишь? Поэтому тебе дача поперек горла встала?
Олег остановился в метре от неё. Он смотрел на женщину, с которой делил постель, и видел абсолютно чужого человека. Чужого, враждебного, наполненного ядом.
— У меня никого нет, Наташа, — сказал он тихо, и его спокойный тон испугал её больше, чем крик. — Я ухожу в никуда. В пустоту. На скамейку в парке. В дешевый хостел. Куда угодно, лишь бы подальше от тебя, от твоей мамы, от твоего папы и от вашего проклятого огорода.
— Ты вернешься! — заорала она, брызгая слюной. — Через два дня приползешь, когда жрать захочешь! Ты же бытовой инвалид! Ты без меня пропадешь! Кому ты нужен, старый дурак?
— Может и пропаду, — кивнул Олег, делая шаг вперед. Наталья инстинктивно отшатнулась, освобождая проход. — Но лучше сдохнуть под забором свободным человеком, чем жить в твоем «раю», где любовь выдают по талонам за выработку трудодней.
Он прошел мимо неё, стараясь не задеть даже плечом. В прихожей он быстро обулся, не завязывая шнурки, просто засунув их внутрь кроссовок. Наталья стояла у него за спиной, тяжело дыша, как загнанный зверь. Она понимала, что теряет контроль, что привычные рычаги давления сломаны, и от бессилия перешла к последнему аргументу — к проклятиям.
— Чтоб ты сдох, тварь неблагодарная! — зашипела она ему в затылок. — Вали! Катись! Оставь ключи от квартиры! Это мой дом! Мои родители помогли ремонт сделать!
Олег выпрямился. Он достал из кармана вторую связку ключей — от квартиры. Металл холодил ладонь. Он посмотрел на этот кусочек латуни, который давал право заходить в этот склеп, и разжал пальцы. Ключи упали на коврик с глухим стуком.
— Подавись своим ремонтом, — сказал он, не оборачиваясь. — Живи здесь. Привози маму. Сделайте тут склад для навоза. Мне всё равно. За этот бетон я больше воевать не буду.
— Ты пожалеешь! — крикнула она ему вслед, когда он уже открыл входную дверь. — Ты будешь умолять меня простить тебя! Я тебя уничтожу! Я всем расскажу, какой ты импотент и неудачник!
Олег вышел на лестничную площадку. Дверь за его спиной не захлопнулась сразу — Наталья, видимо, стояла на пороге, продолжая изрыгать проклятия, но он уже не слушал. Он сбежал по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, игнорируя лифт. Ему нужно было движение, нужно было чувствовать, как работают мышцы, не для того, чтобы таскать кирпичи, а для того, чтобы уносить ноги.
Тяжелая железная дверь подъезда пискнула домофоном и выпустила его в прохладу майской ночи. Улица встретила его тишиной и запахом сирени, который здесь, на воле, не перебивался вонью удобрений. Олег остановился, глубоко вдохнул воздух полной грудью, чувствуя, как кислород выжигает из легких остатки затхлой атмосферы семейной жизни.
Он был один. Без машины, без квартиры, с полупустой сумкой и неопределенным будущим. Позади, в освещенном окне четвертого этажа, металась фигура бывшей жены, продолжающей войну с призраком. Но Олег впервые за много лет улыбнулся. Он достал пачку сигарет, закурил и шагнул в темноту улицы. Рабство кончилось. Завтра будет понедельник, но на работу он не пойдет. Завтра он впервые за всю жизнь действительно будет в отпуске…
