Серая «Тойота» свернула с асфальта на грунтовую дорогу, ведущую к дому Людмилы Петровны. Антон притормозил, объезжая лужу — после вчерашнего дождя въезд во двор превратился в болото. Рядом, на пассажирском сиденье, Настя нервно теребила ремень безопасности.
— Может, развернёмся? — тихо спросила она. — Скажем, что заболели.
— Поздно, — буркнул Антон, кивая на окно дома, где уже сдвинулась занавеска. — Нас уже засекли.
Настя вздохнула. Визиты к свекрови всегда давались ей с трудом, но сегодня она чувствовала особенное напряжение. Последний их разговор по телефону две недели назад закончился не лучшим образом. Людмила Петровна жаловалась на здоровье, намекала на дорогие анализы в частной клинике, а когда Антон осторожно сказал, что сейчас у них туго с деньгами, долго обиженно молчала, а потом сухо попрощалась.
Машина остановилась у крыльца. Антон первым вышел, потянулся после дороги. Настя медленно открыла дверь, успев заметить, как занавеска на окне снова дёрнулась.
— Приехали, — сказал Антон скорее себе, чем жене, и направился к дому.
Дверь распахнулась прежде, чем он успел постучать. На пороге стояла Людмила Петровна — невысокая, полная женщина с тщательно уложенными волосами цвета воронова крыла. Антон подозревал, что мать красится, но никогда не решался это обсуждать.
— Наконец-то соизволили навестить мать, — произнесла она вместо приветствия, но всё же отступила, пропуская их в дом.
— Здравствуй, мам, — Антон чмокнул её в щёку. — Мы же звонили, предупреждали.
— Звонили, — эхом откликнулась Людмила Петровна, окидывая взглядом Настю. — Здравствуй.
— Здравствуйте, Людмила Петровна, — Настя протянула пакет с пирожными. — Вот, купили ваши любимые.
Свекровь приняла пакет без энтузиазма, поставила на комод в прихожей и направилась на кухню. Антон и Настя переглянулись. Обычно мать сразу же начинала расспросы, жаловалась на соседей, на здоровье, на погоду. Молчание было тревожным знаком.
На кухне уже стоял накрытый стол — признак того, что их ждали. Людмила Петровна хлопотала у плиты, доставая из духовки противень с запечённой курицей.
— Садитесь, — бросила она через плечо.
Они сели. Антон потянулся к графину с компотом, но мать остановила его резким:
— Подожди. Сначала поговорим.
Настя почувствовала, как напряглась спина. Вот оно.
— Мам, что случилось? — осторожно спросил Антон.
Людмила Петровна поставила противень на стол, сняла прихватки и уперла руки в бока. Глаза её сверкнули.
— Что случилось? — переспросила она. — Вот что случилось!
Она резко повернулась к окну, откуда был виден двор, и ткнула пальцем в сторону машины.
— Это что такое?
Антон растерянно посмотрел на «Тойоту».
— Машина, — неуверенно ответил он.
— Вижу, что машина! — голос Людмилы Петровны зазвенел от возмущения. — Новая машина! Я ещё когда вы подъезжали, подумала: что-то не та машина. У вас же была синяя «Нива»!
— Была, — подтвердил Антон. — Мы её продали.
— Продали, — медленно повторила мать. — Продали и купили другую. Наверное, дорогую.
— Мам, это не новая машина, — начал объяснять Антон. — Просто более свежая. С пробегом тоже, но…
— Вы же говорили, что денег у вас нет! — изумилась свекровь, и голос её сорвался на высокую ноту. — Две недели назад! Я вас просила помочь с анализами, а вы сказали, что денег нет! А теперь вот — новая машина!
Настя почувствовала, как внутри всё похолодело. Именно этого разговора она и боялась. Она знала свекровь достаточно хорошо, чтобы понимать — просто так это не закончится.
— Людмила Петровна, — вмешалась она, стараясь говорить спокойно. — Это совсем другое. «Нива» нас уже замучила. Каждый месяц что-то ломалось, мы только и делали, что возили её в ремонт.
— Да что вы мне рассказываете! — отмахнулась Людмила Петровна. — Машина как машина. Ездила же!
— Мам, ты не понимаешь, — вступил Антон. — В последний месяц мы потратили на ремонт почти тридцать тысяч. Коробка передач полетела, потом генератор, потом ещё что-то. Механик сказал, что лучше продать, пока она вообще не превратилась в груду металлолома.
— Тридцать тысяч на ремонт нашлись, а матери на здоровье — нет! — Людмила Петровна прошлась по кухне, всплеснув руками. — Вот как это понимать?
— Мы продали «Ниву» за сто пятьдесят тысяч и доплатили ещё двести за «Тойоту». — терпеливо объяснял Антон. — Это был обмен, понимаешь? Причём выгодный. Эта машина гораздо надёжнее, она не будет постоянно требовать ремонта.
— Двести тысяч доплатили, — повторила мать, и в её голосе прозвучала обида. — Двести тысяч на железку нашлись. А я, мать, прошу десять тысяч на анализы — и ничего.
Настя сжала кулаки под столом. Она знала, что должна промолчать, но не смогла.
— Людмила Петровна, но вы же понимаете, что без машины мы вообще не можем. Антон на работу ездит, я на работу. Мы не можем позволить себе оставаться без транспорта.
— Не можете! — передразнила свекровь. — На автобусе? Люди же как-то ездят!
— Мам, у нас дом за городом, — устало сказал Антон. — Автобус ходит не регулярно. Утром и вечером. Как нам на работу ездить каждый день?
Людмила Петровна опустилась на стул напротив них. Лицо её окаменело, губы сжались в тонкую линию.
— Понятно, — произнесла она тихо, и это тихое спокойствие было страшнее крика. — Всё понятно. Для вас какая-то железка важнее здоровья матери. Я тебя родила, вырастила одна, отец-то сбежал, когда тебе три года было. Я тебе всё отдавала, последнее. А теперь вот — железка важнее.
— Мам, ты же знаешь, что это не так, — Антон потянулся к её руке, но она отдёрнула ладонь. — Мы тебе поможем. Просто сейчас надо немного подождать. Через месяц мне премию обещали, вот тогда…
— Не надо, — отрезала Людмила Петровна. — Ничего не надо. Я сама справлюсь. Как всегда справлялась.
— Людмила Петровна, — снова попыталась Настя. — Мы действительно хотим помочь. Но вы должны понять нашу ситуацию. Старая машина съедала все деньги. Каждый месяц что-то новое ломалось. Это же безумие!
— Считать вы умеете, — кивнула свекровь. — Умеете. Только не то считаете. Считали бы лучше, сколько я на вас потратила. Но нет, это неважно. Это же мать, с неё какой спрос.
Антон откинулся на спинку стула. Настя видела, как напряглись желваки на его скулах — верный признак того, что он сдерживается изо всех сил.
— Мам, давай не будем ссориться, — произнес он ровным голосом. — Мы приехали тебя навестить, привезли гостинцы. Давай просто нормально посидим, поговорим.
— Нормально, — усмехнулась Людмила Петровна. — Нормально он хочет. А так ненормально получается, да? Ладно. Сидите. Ешьте. Раз уж приехали.
Она встала и начала раскладывать по тарелкам курицу, нарезать хлеб. Движения её были резкими, нервными. Тарелки звякали громче обычного.
Обед прошёл в тягостном молчании. Людмила Петровна демонстративно не ела, только передвигала еду по тарелке и время от времени тяжело вздыхала. Антон пытался поддерживать разговор — спрашивал про соседей, про огород, про новости в посёлке, но мать отвечала односложно, а иногда и вовсе не отвечала.
Настя жевала курицу, которая казалась ей резиновой, и мечтала только об одном — поскорее уехать отсюда. Она чувствовала на себе тяжёлый взгляд свекрови и понимала, что в глазах Людмилы Петровны именно она была главным виновником произошедшего. Именно Настя, наверняка, уговорила сына купить машину вместо того, чтобы помочь матери.
Наконец обед закончился. Антон помог убрать со стола, хотя мать говорила, что не нужно. Потом они сидели в гостиной, пили чай, и молчание становилось всё невыносимее.
— Мам, — наконец не выдержал Антон. — Ну скажи что-нибудь. Не молчи так.
Людмила Петровна поставила чашку на блюдце. Посмотрела на сына долгим, тяжёлым взглядом.
— Что сказать? — спросила она. — Что ты вырос и забыл мать? Что у тебя теперь своя семья, своя жизнь, и мать в ней — лишняя? Так я это и так вижу.
— Мам, перестань, — Антон провёл рукой по лицу. — Ты не лишняя. Мы просто в сложной ситуации сейчас.
— В сложной, — кивнула она. — Настолько сложной, что на новую машину деньги есть, а на мать — нет.
— Мы же объяснили! — не выдержала Настя. — Это была вынужденная покупка! Старая машина…
— Знаю я, — оборвала её Людмила Петровна. — Всё вы объяснили. Я не дура, всё понимаю. Понимаю, что место мне нет уже. Ладно. Живите своей жизнью. А я — своей.
— Что это значит? — напрягся Антон.
— А то и значит, — свекровь поднялась с кресла. — Не буду я вам мешать. Не буду звонить, не буду просить. Справлюсь сама. Как-нибудь.
— Мам, ты чего? — Антон тоже встал. — Какое «не буду звонить»?
— А зачем? — Людмила Петровна пожала плечами. — Чтобы слышать, что денег нет? Чтобы быть обузой? Не хочу. Хватит с меня. Живите, как хотите. Без меня.
— Ты не обуза, — устало сказал Антон. — Ты моя мать.
— Мать, которой место показали, — отрезала она. — Всё, Антон. Не хочу об этом говорить. Спасибо, что навестили. Теперь можете ехать. Я устала.
Настя посмотрела на мужа. Тот стоял, опустив плечи, и она видела, как борются в нём желание уехать и чувство вины.
— Мам, давай успокоимся и поговорим нормально, — попробовал он ещё раз.
— Нечего говорить, — Людмила Петровна уже направлялась к двери. — Я всё поняла. Езжайте.
В прихожей они молча одевались. Людмила Петровна стояла, скрестив руки на груди, и смотрела в сторону. Когда Антон попытался её обнять, она отстранилась.
— Поезжайте уже, — повторила она.
Они вышли на крыльцо. Антон обернулся, но мать уже закрывала дверь. Щёлкнул замок.
Сели в машину. Антон завёл мотор, но не тронулся с места.
— Она серьёзно, — сказал он тихо. — Это я знаю. Когда она так говорит — это всерьёз.
Настя промолчала. Внутри неё, стыдно признаться, поднималась волна облегчения. Она устала от постоянных звонков свекрови, от намёков на деньги, от жалоб на здоровье. Если Людмила Петровна и правда решила дуться и не звонить — это же прекрасно! Это же значит, что наконец-то можно будет вздохнуть спокойно, не ждать очередной просьбы помочь то с ремонтом, то с анализами, то с оплатой каких-то лекарств.
— Знаешь что, — сказала она, глядя в окно. — Может, оно и к лучшему.
Антон резко повернул голову.
— Что?
— Ну… — Настя замялась, понимая, что сказала лишнее. — Я не то хотела сказать. Просто… может, ей правда надо успокоиться. Подумать. И нам тоже. А потом всё наладится.
— Ты рада, да? — в голосе Антона прозвучала горечь. — Рада, что она больше не будет звонить и просить денег.
— Антон, я не…
— Не ври, — он завёл машину и резко выехал со двора. — Я вижу. Тебе только этого и надо было.
Настя сжала губы. Молчала всю дорогу до трассы. Потом не выдержала.
— А что, не так? Она же постоянно что-то просит! То на анализы, то на ремонт, то ещё на что-то. Мы и так еле сводим концы с концами, а она…
— Она мать, — перебил Антон. — Моя мать. Которая меня вырастила.
— Я знаю, — сказала Настя. — Знаю. Но мы же тоже люди. У нас своя жизнь, свои проблемы.
Антон молчал, глядя на дорогу.
— Не пройдёт и месяца, — произнёс он наконец. — Максимум месяц она продержится, а потом позвонит. Обиженная, больная, несчастная. И будет ещё хуже, чем сейчас.
— Может, не позвонит, — неуверенно сказала Настя.
Антон усмехнулся.
— Позвонит. Ты её не знаешь. Она всегда так делает. Обижается, дуется, а потом звонит и всё начинается заново. Только теперь у неё будет козырь — мы её бросили, предпочли машину матери.
Настя посмотрела в окно на мелькающие деревья. Где-то в глубине души она понимала, что муж прав. Людмила Петровна не из тех, кто умеет молчать долго. Она позвонит. Наверняка позвонит. И действительно будет ещё хуже.
— Что же делать? — спросила она.
Антон пожал плечами.
— Не знаю. Ждать, наверное. Ждать, когда она позвонит. И тогда… — он замолчал, не закончив фразу.
Они ехали в молчании. За окном сгущались сумерки. Настя думала о том, что впереди у них действительно будет месяц тишины. Месяц без звонков, без просьб, без жалоб. И почему-то эта мысль не приносила облегчения, как она ожидала. Вместо этого появилось странное чувство тревоги, предчувствие того, что тишина эта обманчива, что она — лишь затишье перед бурей.
— Антон, — сказала она тихо. — Может, позвоним ей завтра? Попробуем ещё раз поговорить?
Он покачал головой.
— Бесполезно. Сейчас она нас слушать не будет. Надо подождать. Дать ей остыть.
— И сколько ждать?
— Месяц, — повторил он. — Максимум месяц. Потом она сама позвонит. Я же говорю — я её знаю.
Настя откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Месяц. Всего месяц тишины. А потом всё начнётся заново. Почему-то от этой мысли стало невыносимо грустно.
Машина мчалась по ночной трассе, разрезая фарами темноту. В салоне было тепло, но Насте казалось, что она мёрзнет. Мёрзнет от того холода, который поселился между ними и свекровью. От того холода, который, она чувствовала, начинал пробираться и в их с Антоном отношения.
— Мы правда не могли помочь? — спросила она. — Совсем?
Антон долго молчал.
— Могли, наверное, — признался он наконец. — Если бы очень постарались. Урезали бы на чём-то, отложили какие-то платежи. Но тогда нам самим стало бы совсем туго. И ты же знаешь — если один раз помочь, она будет просить ещё и ещё. Это никогда не закончится.
— Значит, мы правильно сделали?
— Не знаю, — Антон вздохнул. — Честно не знаю. Может, правильно. Может, нет. Но что сделано, то сделано. Теперь живём с этим.
Настя кивнула, хотя в темноте он этого не видел. Да, выбор сделан. Они выбрали машину. Выбрали свою жизнь, своё спокойствие, свои деньги. И теперь им придётся жить с этим выбором. И с тем холодом, который он принёс.
Ещё через час они были дома. Поднялись в квартиру молча. Разделись, умылись, легли спать. Антон быстро заснул, а Настя лежала и смотрела в темноту. Думала о свекрови, о машине, о деньгах. О том, что правильно, а что нет. И не могла найти ответа.
Месяц. Всего месяц. А потом телефон зазвонит, и на том конце будет обиженный голос Людмилы Петровны. И всё начнётся снова. И снова придётся выбирать — помочь или отказать. И снова чувствовать себя виноватой, что бы ни выбрала.
Настя повернулась на бок, прижалась к тёплой спине мужа. За окном шумел ночной город. Где-то там, в своём доме, не спала, наверное, и Людмила Петровна. Сидела на кухне, пила чай и обижалась на неблагодарного сына и его жену.
Месяц. Максимум месяц.
Настя закрыла глаза и попыталась заснуть. Но сон не шёл. А в голове крутилась одна и та же мысль: а может, они действительно неправы? Может, надо было найти эти десять тысяч? Может, машина могла и подождать?
Но утром, проснувшись, она посмотрела в окно, где во дворе стояла их новая «Тойота», и подумала: нет. Они всё сделали правильно. Они должны были думать о себе. О своей жизни. О своём будущем.
Месяц пройдёт. Людмила Петровна позвонит. И тогда… тогда они что-нибудь придумают.
Всегда можно что-нибудь придумать.
Но почему-то мысль эта совсем не успокаивала.
