— Не поняла…
Пустая бархатная коробочка цвета гнилой вишни смотрела на Елену как выбитый глаз. Внутри, в углублении белого, слегка пожелтевшего от времени атласа, где ещё неделю назад лежали массивные золотые подвески с рубинами — память об отце, — теперь была только пыль и едва заметная вмятина от тяжелого металла. Елена стояла посреди спальни, сжимая эту легкую, ставшую бесполезной упаковку так, что картон хрустнул под пальцами. В ушах шумело, словно она только что вынырнула с большой глубины, а воздуха не хватало.
Она не хотела верить. Она перерыла весь ящик комода, вытряхнула косметичку, проверила карманы всех своих пальто, хотя точно знала: серьги всегда лежали здесь. На самом видном месте, в шкатулке, которую она берегла как зеницу ока. Отец подарил их на двадцатипятилетие, за полгода до того, как сгорел от рака. Это было не просто золото 585-й пробы. Это было его последнее «люблю», отлитое в металле.
Елена медленно выдохнула, чувствуя, как холодное оцепенение сменяется горячей, пульсирующей яростью. Пазл сложился мгновенно. Странные взгляды свекрови, её внезапный интерес к содержимому шкафов, постоянные жалобы на безденежье и тот факт, что вчера Галина Борисовна полдня провела в городе, вернувшись подозрительно довольной и с пакетом дорогой колбасы, на которую у неё вечно «не хватало копеечки».
Елена вышла из спальни. Её шаги по коридору были тяжелыми, решительными. Она не шла — она маршировала на войну.
На кухне пахло пригоревшими тостами и дешевым растворимым кофе. Галина Борисовна сидела за столом, вальяжно закинув ногу на ногу. На ней был шелковый халат Елены — тот самый, который свекровь «одолжила» на денек неделю назад и так и «забыла» снять. Она листала какой-то глянцевый журнал, выуженный из макулатуры, и выглядела абсолютно умиротворенной.
Увидев невестку, она лишь лениво подняла бровь и потянулась к чашке.
— Леночка, ты чего такая взъерошенная? — спросила она с наигранной заботой. — Кофе будешь? Я, правда, последний высыпала, но могу кипяточка плеснуть.
Елена швырнула пустую коробочку на стол. Бархат глухо стукнул о столешницу, опрокинув сахарницу. Белые крупинки рассыпались по клеенчатой скатерти, но никто не обратил на это внимания.
— Вы украли мои золотые серьги? Те, что подарил мне отец? Вы сказали, что взяли их поносить, а сами сдали в ломбард, чтобы покрыть свои кредиты? Вы воровка! Обычная вокзальная воровка! Отдавайте квитанцию или я вызываю наряд! Мне плевать на ваши слезы!
Галина Борисовна даже не поперхнулась. Она медленно отставила чашку, аккуратно стряхнула невидимую пылинку с рукава чужого халата и посмотрела на Елену взглядом, полным снисходительного сожаления. В этом взгляде не было ни страха, ни раскаяния — только скука человека, которого отвлекли от важного дела какой-то ерундой.
— Ну зачем же так орать, Лена? — поморщилась она. — У меня от твоего визга мигрень начинается. И соседи услышат. Что о нас люди подумают? Интеллигентная семья, а крики как на базаре.
— Мне плевать на соседей! — Елена шагнула ближе, нависая над столом. — Где серьги? Я знаю, что вы сделали. Я видела смс от «Залог Успеха» на вашем телефоне, когда он лежал на тумбочке и пищал на всю квартиру. «Срок льготного выкупа истекает завтра». Я ещё подумала — что вы могли заложить? У вас же из ценного только вставная челюсть! А оказывается, вы моими вещами распоряжаетесь!
Галина Борисовна тяжело вздохнула, словно общаясь с неразумным ребенком.
— Ты лазила в моем телефоне? — в её голосе прорезались нотки оскорбленного достоинства. — Какое падение нравов. Я всегда говорила Коле, что воспитание у тебя хромает. В приличных домах личное пространство уважают, а не шпионят за пожилыми родственниками.
— В приличных домах не крысятничают! — рявкнула Елена, ударив ладонью по столу. Чашка подпрыгнула и жалобно звякнула. — Это подарок мертвого человека! Вы понимаете это? Это единственная память об отце! Как у вас рука поднялась?
Свекровь перестала изображать скуку. Её лицо, еще секунду назад расслабленное, вдруг затвердело. Маска добродушной тетушки сползла, обнажив хищный оскал женщины, которая всю жизнь жила за чужой счет и искренне верила в свое право на это.
— Да не ори ты, господи, — с раздражением бросила она. — Ну взяла. Ну заложила. И что? Небо на землю упало? Конец света наступил?
Елена замерла. Она ожидала отпирательств. Она готовилась к тому, что свекровь будет врать про воров-домушников, про то, что серьги закатились за плинтус, про потерю памяти. Но это спокойное, наглое признание выбило почву из-под ног сильнее, чем сама кража.
— Вы… вы признаетесь? — прошептала Елена, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— А смысл отпираться, раз ты такая следопытша? — фыркнула Галина Борисовна, беря со стола печенье. — Да, сдала. Мне деньги нужны были срочно. У меня долг горел по микрозайму, коллекторы звонили, угрожали приехать. Ты же знаешь, у Коли сейчас с работой туго, просить у него я не могла — у мальчика и так стресс. А семья для того и существует, чтобы помогать друг другу в трудную минуту.
— Помогать?! — Елена задохнулась от возмущения. — Вы называете воровство помощью? Вы украли вещь стоимостью в сто тысяч, чтобы закрыть свои копеечные долги, которые вы набрали на всякую ерунду? На свои эти БАДы и «чудо-массажеры»?
— Не сто тысяч, а гораздо меньше, — отмахнулась свекровь, жуя печенье. — И вообще, скажи спасибо, что я тебя избавила от этой безвкусицы. Твой отец, царствие ему небесное, мужик был простой, в ювелирке не разбирался. Эти серьги — цыганщина чистой воды. Тяжелые, грубые, пошлые. Они тебя старили лет на десять. Я тебе, можно сказать, услугу оказала, почистила твою ауру от старого хлама. Тебе нужны современные вещи, легкие, а не эти гири.
Елена смотрела на женщину, сидящую перед ней, и не узнавала её. Куда делась та милая старушка, которая на свадьбе называла её доченькой? Перед ней сидел циничный, расчетливый паразит, который не просто обокрал её, но и теперь пытался унизить, чтобы оправдать свою подлость.
— Где залоговый билет? — тихо спросила Елена. Внутри неё все заледенело. Больше не было истерики, осталась только холодная, звенящая решимость. — Отдавайте билет. Я поеду и выкуплю их. Прямо сейчас. А деньги вычту из того, что мы даем вам на продукты.
— Нет у меня билета, — Галина Борисовна отвела взгляд и потянулась за чашкой. Рука её чуть дрогнула, но она тут же взяла себя в руки. — Выбросила я его.
— Врете, — Елена шагнула к стулу, на спинке которого висела объемная сумка свекрови — её вечный спутник, набитый всем на свете, от лекарств до бесплатных газет. — Вы никогда ничего не выбрасываете. Вы храните чеки на хлеб пятилетней давности. Билет там.
— Не смей! — взвизгнула Галина Борисовна, вскакивая со стула. Она попыталась перехватить руку невестки, но не успела. Елена схватила сумку за ручки. — Это моя собственность! Не прикасайся! Я милицию вызову! Грабеж!
— Вызывайте! — крикнула Елена, с силой дернув сумку на себя. — Давайте, звоните! Пусть они приедут и оформят кражу! Я расскажу им всё! И про серьги, и про деньги, которые пропадали из кошелька мужа!
Начиналась битва не за золото, а за остатки человеческого достоинства, которое стремительно таяло в воздухе этой кухни.
Кожаные ручки сумки натянулись, как струны, готовые лопнуть. Галина Борисовна, несмотря на возраст и жалобы на радикулит, вцепилась в свое добро мертвой хваткой бультерьера. Её лицо пошло багровыми пятнами, а изо рта вылетали нечленораздельные звуки, похожие на шипение рассерженной кошки. Но физика была на стороне молодости и ярости. Елена рванула сумку на себя с такой силой, что свекровь не удержалась, её пальцы разжались, и она тяжело плюхнулась обратно на стул, который жалобно скрипнул под грузным телом.
Елена по инерции отшатнулась к холодильнику. Сумка в её руках была тяжелой, словно набитой кирпичами. Не обращая внимания на вопли свекрови, она перевернула её вверх дном над кухонным столом.
Содержимое с грохотом вывалилось наружу, смешиваясь с рассыпанным ранее сахаром и крошками печенья. Это было похоже на вскрытие брюха какой-то жадной рыбы: блистеры с таблетками, помады без колпачков, старые чеки, конфетные фантики, связка ключей, горсть мелочи и ворох смятых бумажек.
— Ты что творишь, психопатка?! — взвизгнула Галина Борисовна, пытаясь сгрести свои сокровища обратно. — Это частная собственность! Я на тебя в суд подам! Ты мне давление подняла!
Елена грубо оттолкнула её руку. Она рылась в этой куче мусора быстро и брезгливо, отбрасывая в сторону пустые упаковки из-под валидола. И почти сразу её пальцы наткнулись на розовую бумажку с характерным штампом.
— Нашла, — выдохнула она.
Елена разгладила квитанцию на столешнице. Буквы плясали перед глазами, но цифры были напечатаны четко. «Ломбард 585». Наименование изделия: «Серьги золотые, 583 проба, вставки — корунд (рубин)». Оценочная стоимость: двенадцать тысяч рублей.
Елена подняла глаза на свекровь. Внутри у неё что-то оборвалось. Словно вынули стержень, на котором держалось её самообладание, и осталась только черная, липкая пустота.
— Двенадцать тысяч? — спросила она тихо, и этот шепот был страшнее крика. — Вы оценили память о моем отце в двенадцать тысяч рублей? Это цена двух ваших походов в магазин косметики. Вы сдали их как лом.
Галина Борисовна, поняв, что отпираться больше некуда, вдруг перестала суетиться. Она выпрямилась, одернула чужой халат и посмотрела на невестку с ледяным спокойствием опытного игрока, который, даже проиграв, отказывается признавать поражение.
— А сколько ты хотела? — ядовито усмехнулась она. — Это старое советское золото, рыжье. Никакой художественной ценности. Камни там искусственные, мне оценщик сразу сказал. Так что не строй из себя владелицу алмазного фонда. Тебя твой папаша всю жизнь дурил, а ты и уши развесила.
— Заткнитесь, — прошипела Елена. — Не смейте говорить о моем отце.
— А я буду говорить! — голос свекрови набрал силу, стал резким и скрипучим. — Потому что ты, Лена, эгоистка. Ты сидишь на своих сундуках, как Кащей, пока живые люди, родня твоего мужа, копейки считают! У меня кредит горел! Мне коллекторы дверь расписывали! А у тебя эти побрякушки лежали без дела три года! Ты их не носила! Они тебе не шли! Ты в них как деревенская баба на свадьбе выглядела! Я сделала то, что должен был сделать любой нормальный член семьи — использовала скрытые резервы!
— Резервы? — Елена почувствовала, как кровь стучит в висках. — Это была кража! Вы украли у меня, у своего сына, у своих внуков, в конце концов!
— Не смеши меня, — фыркнула Галина Борисовна, выуживая из кучи на столе пачку сигарет. — Коля бы сам мне отдал, если бы был мужиком, а не твоей тряпкой. А внукам твоим это старье и даром не нужно. Я спасла семью от позора, от долговой ямы! А ты вместо благодарности устроила обыск? Мелочная, жадная, злобная баба. Вся в свою мамашу.
Это было последней каплей. Елена шагнула вперед и схватила свекровь за плечи. Ткань халата скользнула под пальцами, но хватка была железной. Она начала трясти Галину Борисовну, не в силах больше сдерживать физическую потребность достучаться до этого существа, вытрясти из неё эту наглую, самодовольную спесь.
— Где деньги?! — заорала Елена ей в лицо. — Где эти двенадцать тысяч? Отдавайте сюда! Я сейчас же пойду выкупать! Живо!
Голова свекрови моталась из стороны в сторону, но в глазах не было страха — только злой расчет.
— Нет денег! — выплюнула она. — Потратила! Долги раздала! Отстань от меня, истеричка!
Елена тряхнула её еще раз, сильнее, так, что стул пошатнулся.
— Вы лжете! Вы всё врете! Вы пропили их или спустили на свои тряпки! Отдавайте билет! Я не позволю вам всё так оставить!
И тут Галина Борисовна применила своё коронное оружие. Она вдруг обмякла в руках невестки. Её глаза закатились, рот приоткрылся, и она начала медленно, словно мешок с мукой, сползать со стула на пол.
— Сердце… — прохрипела она, хватаясь рукой за левую сторону груди. — Ой, мамочки… Жжет… Лена, ты меня убила…
Она осела на линолеум, прямо в рассыпанный сахар и вывалившуюся косметику. Одна рука театрально упала на пол, другая сжимала ворот халата. Дыхание стало прерывистым, со свистом, хотя цвет лица оставался вполне здоровым, даже слишком румяным для сердечного приступа.
Елена отступила на шаг. Она видела эту сцену уже раз пять за последние два года. Каждый раз, когда свекровь ловили на лжи или требовали вернуть долг, у неё случался «приступ». Но сейчас, на фоне развороченной кухни и признания в воровстве, этот спектакль выглядел особенно омерзительно.
— Вставайте, — сказала Елена холодно. — Не притворяйтесь. Я знаю, что у вас сердце здоровее, чем у космонавта. Вы только вчера бегали по магазинам с сумками по пять килограмм.
— Воды… — простонала Галина Борисовна, приоткрыв один глаз, чтобы проверить реакцию зрителя. — Коле… позвони Коле… Скажи, что мать умирает… Изверг… Довела…
Елена стояла над ней, сжимая в руке залоговый билет. Ей хотелось плюнуть в это лживое лицо. Ей хотелось вышвырнуть её из квартиры волоком. Внутри не было ни жалости, ни страха за здоровье свекрови. Только брезгливость, как будто она наступила в грязь.
— Я не дам вам воды, — произнесла Елена. — И скорую вызывать не буду. Потому что вы симулянтка. Вставайте и убирайтесь.
— Мама?!
Голос прозвучал от входной двери как гром среди ясного неба. Елена вздрогнула и обернулась.
В проеме стоял Николай. Он вернулся с работы раньше, чем обычно. Его лицо, усталое и серое после смены, вытянулось от ужаса. Он видел только одно: разгромленную кухню, свою жену с перекошенным от злости лицом и мать, лежащую на полу в позе умирающего лебедя.
Галина Борисовна, услышав голос сына, тут же добавила громкости. Она застонала громче, жалобнее, и по её щеке действительно покатилась слеза — талант актрисы пропадал в ней зря.
— Сынок… — прошептала она. — Спаси… Она меня ударила… Она меня убивает…
Пакет с продуктами выпал из рук Николая. Глухой удар о пол, звон разбитого стекла — видимо, банка с соленьями не пережила падения, — и по коридору мгновенно пополз кислый запах маринада. Но Николай этого не заметил. Он перешагнул через растекающуюся лужу, не снимая ботинок, и в два прыжка оказался рядом с матерью.
Его лицо, секунду назад серое от усталости после двенадцатичасовой смены на складе, налилось темной, дурной кровью. Он рухнул на колени прямо в рассыпанный сахар и косметический мусор, не обращая внимания на хруст под ногами.
— Мама! Мама, что с тобой? Ты меня слышишь? — Его большие, грубые руки метались над телом Галины Борисовны, не зная, за что схватиться. Он то щупал её пульс, то пытался расстегнуть ворот халата, который она и так сжимала в кулаке.
Галина Борисовна приоткрыла один глаз — ровно настолько, чтобы убедиться, что сын полностью под её контролем. Она издала сиплый, клокочущий звук, изображая терминальную стадию агонии.
— Коля… сынок… — прошептала она, закатывая глаза. — Сердце… Она меня… толкнула… Прямо на пол… Сказала, что добьет…
— Что?! — Николай вскинул голову и посмотрел на жену.
В этом взгляде не было ни вопроса, ни попытки разобраться. В нём была чистая, незамутненная ненависть затравленного зверя, который защищает потомство или, в данном случае, предка. Его ноздри раздувались, а на виске билась толстая жилка.
Елена стояла неподвижно, прижимая к груди злополучный розовый квиток. Ей казалось, что она смотрит какой-то дешевый сериал, где актеры переигрывают, а сценарий лишен логики.
— Она врет, Коля, — сказала Елена твердо, хотя внутри у неё всё сжалось от предчувствия беды. — Никто её не бил. Она симулирует. Встань и посмотри на стол. Посмотри, что она сделала.
— Заткнись! — рявкнул Николай так, что в серванте звякнула посуда. — Ты что, ослепла? Мать на полу валяется, за сердце держится, а ты мне про какой-то стол лечишь? Воды дай! Быстро!
— Я не дам ей воды, пока она не вернет деньги, — Елена не сдвинулась с места. Это было опасно, она видела, как белеют костяшки на кулаках мужа, но отступать было некуда. — Она украла мои серьги. Подарок отца. Она сдала их в ломбард за копейки. Вот квитанция!
Она протянула руку с розовым листком вперед, тыча им в сторону мужа.
Николай вскочил на ноги. Он был огромен в этой тесной кухне, заставленной мебелью. Он навис над Еленой, тяжелый, потный, пахнущий въевшейся пылью и дешевым табаком. Он даже не взглянул на бумажку. Он просто ударил по руке жены, выбивая квитанцию. Розовый листок спланировал на пол, прямо в лужу разлитого маринада, который уже добрался до кухни.
— Да мне плевать! — заорал он, брызгая слюной. — Ты слышишь меня? Плевать мне на твои цацки! У матери приступ! Она пожилой человек! Ты что, совсем совесть потеряла из-за своего золота?
— Это воровство, Николай! — крикнула Елена в ответ, пытаясь перекричать его бас. — Твоя мать — воровка! Она вынесла вещь из нашего дома! Она предала нас!
— Предала?! — Николай схватил Елену за плечи. Его пальцы больно впились в ключицы, тряхнув её так, что зубы лязгнули. — Предательство — это когда ты родную мать до инфаркта доводишь из-за куска металла! Ты посмотри на неё! Она же дышит через раз! А ты стоишь тут и считаешь убытки! Меркантильная тварь!
Он толкнул её. Не ударил, но толкнул с такой силой и пренебрежением, словно отодвигал мешающий шкаф. Елена отлетела назад, ударилась спиной о дверной косяк. Боль прострелила позвоночник, но она даже не вскрикнула. Шок был сильнее боли.
— Коля… — Галина Борисовна с пола подала слабый голос, почувствовав, что градус скандала достиг нужной отметки. — Не надо… не трогай её… Я сама виновата… Я просто хотела помочь… Долги… Они звонили… Я боялась…
— Слышишь? — Николай обернулся к жене, указывая дрожащим пальцем на мать. — Она даже сейчас тебя защищает! Она долги закрывала! Для семьи старалась! А ты? «Мои серьги», «мой отец»… Да сдались тебе эти побрякушки! У тебя полный ящик всякого барахла!
— Это была память… — прошептала Елена, чувствуя, как по щекам текут злые, горячие слезы обиды, которые она обещала себе сдержать. — Ты не понимаешь? Это не барахло. Это то, что отец оставил мне…
— Память в сердце должна быть, а не в ушах! — перебил её Николай. Он наклонился к матери, подхватывая её под мышки, чтобы поднять. — Живому человеку помощь нужна была! А ты удавишься за копейку. Я всегда знал, что ты жадная, но чтобы настолько… Довести мать до приступа из-за двенадцати тысяч…
— Ты даже сумму знаешь? — Елена горько усмехнулась. — Значит, она тебе успела нашептать? Или ты знал? Ты знал, что она собирается это сделать?
Николай замер на секунду, удерживая грузное тело матери, которая висела на нем, как мешок с картошкой. Он не посмотрел Елене в глаза.
— Не твое дело, — буркнул он. — Я сам всё решу. Я выкуплю эти чертовы серьги с зарплаты. Потом. Когда деньги будут. А сейчас закрой свой рот, пока я тебе не врезал по-настоящему. Иди в комнату и не отсвечивай.
Он поволок мать в гостиную, бережно поддерживая её, приговаривая какие-то ласковые глупости: «Тише, мамуль, тише, сейчас ляжешь, сейчас водички принесу».
Елена осталась стоять в дверях кухни. Она смотрела, как её муж, человек, с которым она делила постель пять лет, усаживает на диван женщину, которая только что обокрала их и смешала с грязью. Она видела, как Галина Борисовна, устроившись на подушках, бросила на невестку быстрый, торжествующий взгляд из-за спины сына. В этом взгляде не было боли. Там было чистое, незамутненное злорадство победителя.
На полу, в смеси рассыпанного сахара, разбитых теней для век и кислого рассола, мокла розовая квитанция. Чернила на ней начали расплываться, превращая строчку «Серьги золотые с рубином» в грязное фиолетовое пятно.
Елена медленно сползла по косяку на пол. Ноги не держали. В соседней комнате Николай суетился вокруг матери, измеряя ей давление и громко проклиная «бессердечных эгоисток».
— Это всего лишь вещи, Лена! — крикнул он из комнаты, не видя её, но продолжая добивать словами. — Вещи! А мать у меня одна! Если с ней что-то случится, я тебя собственными руками придушу, поняла?!
Елена посмотрела на свои руки. На запястье краснели следы от пальцев мужа. Это были не просто синяки. Это был отпечаток новой реальности, в которой она оказалась. Реальности, где воровство оправдано «заботой», а жертву назначают палачом.
Она подняла с пола мокрую квитанцию. Бумага была липкой и противной на ощупь. Елена сжала её в кулак так сильно, что ногти вонзились в ладонь. Боль отрезвляла. Боль помогала дышать.
— Хорошо, — тихо сказала она в пустоту коридора. — Пусть будет так.
Внутри неё выключился какой-то важный рубильник. Тот самый, который отвечал за эмпатию, за попытки понять, простить и сгладить углы. На его месте зажглась холодная, ровная лампа аварийного освещения. Она больше не собиралась ничего объяснять. Время разговоров закончилось. Началось время действий.
Елена вошла в гостиную, не вытирая мокрую, липкую от маринада ладонь. Запах валерьянки здесь стоял такой густой, что его можно было резать ножом. Галина Борисовна полулежала на диване, подложив под спину две подушки. Телевизор работал без звука, отбрасывая на её лицо синие блики, отчего она казалась зловещей восковой куклой. Николай сидел рядом на пуфике, держа руку матери в своих ладонях, словно измерял пульс святой мученице.
Увидев жену, он дернулся, но не встал. Его взгляд был тяжелым, мутным, полным той тупой мужской обиды, когда человек понимает, что неправ, но признать это — значит потерять остатки авторитета.
— Я сказал тебе сидеть в комнате, — прорычал он. — Маме нужен покой. Ты и так сделала достаточно.
Елена подошла ближе. Она чувствовала себя странно спокойной, будто внутри неё выгорели все предохранители, и теперь ток шел напрямую, без сопротивления. Она разжала кулак. Мокрый, фиолетовый от потекших чернил комок бумаги упал на колени мужа.
— Это цена твоей матери, Коля, — сказала она ровным голосом. — Двенадцать тысяч рублей. Минус проценты ломбарда. Вот во столько она оценила память о моем отце. И во столько она оценила твоё уважение.
Николай смахнул бумажку с колен, как ядовитого паука.
— Ты опять начинаешь? — он медленно поднялся. Его тень накрыла Елену. — Я же сказал: я всё решу. Я выкуплю. Закрой тему.
— Ты выкупишь? — Елена рассмеялась, и этот смех прозвучал страшно в тесной комнате. — На что? У тебя до зарплаты полторы тысячи в кармане. Ты стрельнул у соседа сотку на сигареты сегодня утром. Ты нищий, Коля. И твоя мать это знает. Поэтому она ворует у меня, а не просит у тебя. С тебя нечего взять, кроме анализов.
Галина Борисовна на диване вдруг перестала изображать умирающую. Она резко села, и подушки разъехались в стороны.
— Не смей так говорить с моим сыном! — взвизгнула она, и в её голосе было столько энергии, что хватило бы на освещение небольшого поселка. — Ты, неблагодарная дрянь! Он тебя кормит, поит, а ты его унижаешь? Коля, ты слышишь, что она несет? Она тебя за мужика не считает!
— А он и не мужик, — Елена смотрела прямо в глаза мужу, не мигая. — Мужик бы увидел, что его мать — обычная воровка и манипуляторша. А ты — тряпка, которой она вытирает свои грязные ноги. Она обокрала нас, симулировала приступ, а ты сидишь и дуешь ей в попу. Ты жалок.
Лицо Николая пошло красными пятнами. Желваки на скулах заходили ходуном. Он шагнул к ней вплотную. От него пахло потом и застарелым страхом.
— Заткнись, — прошипел он. — Замолчи, Лена. Я за себя не ручаюсь.
— Что ты сделаешь? — Елена не отступила ни на миллиметр. Она провоцировала его, желая дойти до самого дна, чтобы оттолкнуться. — Ударишь меня? Давай. Это единственное, что ты можешь. Защити мамочку-уголовницу. Покажи, кто в доме хозяин. Бей!
— Коля, она нарывается! — подлила масла в огонь Галина Борисовна. — Она специально! Она хочет нас поссорить! Выгони её!
— Я сказала правду! — крикнула Елена, перекрывая голос свекрови. — Твоя мать спустила деньги не на долги! Она купила себе тональный крем за пять тысяч! Я видела чек в мусоре! Она ворует, чтобы мазать свою старую рожу, а ты будешь жрать пустые макароны и защищать её!
Рука Николая взлетела. Это было не театральное замахивание, а короткий, резкий удар. Тяжелая ладонь врезалась в щеку Елены с сухим хлопком, похожим на выстрел. Голова дернулась, волосы метнулись в сторону, закрывая лицо. Во рту мгновенно стало солоно — зубы прокусили слизистую щеки.
Елена пошатнулась, но устояла. Она медленно повернула голову обратно. На щеке наливался багровый след от пятерни.
В комнате стало тихо. Слышно было только тяжелое дыхание Николая и гудение холодильника на кухне. Галина Борисовна замерла на диване, прикрыв рот рукой, но в её глазах плясали торжествующие огоньки. Враг был повержен. Сын выбрал сторону.
Николай смотрел на свою руку, потом на жену. В его глазах мелькнул испуг, но он тут же задавил его привычной злостью.
— Сама виновата, — буркнул он, отводя взгляд. — Я предупреждал. Нечего было язык распускать. Довела.
Елена провела языком по внутренней стороне щеки. Кровь. Вкус железа. Вкус их брака.
Она не заплакала. Слёз не было. Внутри была выжженная пустыня, где больше ничего не могло расти — ни любовь, ни жалость, ни надежда. Она посмотрела на мужа так, словно видела его впервые — чужого, обрюзгшего, неприятного человека.
— Ты не выкупишь серьги, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты их пропьешь или проешь. Как проели мою жизнь. Но запомни, Коля. С этой минуты у тебя нет жены. Есть соседка. Злая, памятьливая соседка, которая сделает вашу жизнь адом.
Она перевела взгляд на свекровь.
— А вы, Галина Борисовна, спите чутко. Я теперь тоже буду проверять ваши карманы. И поверьте, я найду способ вернуть свои двенадцать тысяч. Даже если мне придется продать ваши вставные зубы.
— Ты угрожаешь матери? — Николай сжал кулаки, пытаясь вернуть себе роль грозного защитника, но момент был упущен.
— Я не угрожаю, — Елена усмехнулась, сплевывая розоватую слюну на ковер — тот самый, который подарила свекровь на годовщину. — Я выставляю счет.
Она развернулась и пошла к двери. Останавливаться она не собиралась. Уходить из квартиры — тоже. Это была её территория, её доля, её метры. И она собиралась остаться здесь, чтобы каждый день своим видом напоминать им о том, кто они такие.
— Куда ты пошла?! — крикнул ей вслед Николай, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ему нужна была истерика, мольбы о прощении, женская слабость, чтобы почувствовать себя правым. Но её спина была прямой, как струна.
Елена вошла в спальню и с грохотом захлопнула дверь. Щелкнул замок. Она подошла к зеркалу. На белой коже горел красный отпечаток. Она коснулась его пальцами, проверяя реальность происходящего.
Боли не было. Было только холодное, ясное понимание: война только началась. И в этой войне пленных брать никто не будет. За стеной бубнил телевизор и слышался шепот — два паразита обсуждали свою победу, не понимая, что только что подписали себе приговор на долгую, мучительную жизнь в одной клетке с хищником, которого сами же и создали…
