Мука была повсюду: на столешнице, на шершавом фартуке, даже на кончике носа.
Надежда Ивановна любила это ощущение прохладной, податливой массы под пальцами, которая послушно меняла форму от каждого нажатия. Лепка пельменей давно перестала быть просто готовкой, превратившись в спасительный ритуал для успокоения нервов.
Когда руки заняты делом, голова перестает гудеть от тяжелых, вязких мыслей о прошлом.
Суббота тянулась медленно, как патока. За окном серым войлоком висело низкое небо, обещая то ли дождь, то ли мокрый снег. В квартире стоял привычный полумрак, разбавленный лишь бормотанием телевизора из комнаты.
Надежда раскатала очередной кружок теста, добиваясь идеальной тонкости, почти прозрачности. Пашка, сын, всегда любил именно такие пельмени — чтобы мяса было много, а тесто лишь едва сдерживало горячий бульон внутри.
Пашки не было пятнадцать лет.
Он вышел за хлебом в ларек у подъезда в промозглом ноябре, надев легкую куртку поверх домашней футболки. И просто исчез, словно его стерли ластиком с листа бумаги.
Полиция разводила руками, составляла протоколы, которые пылились в папках без движения. Гадалки жгли восковые свечи, капали воском в воду и бормотали невнятное про «казенный дом» и «далекую дорогу». Надежда сначала выла в подушку по ночам, потом пила горстями успокоительное, а затем внутри что-то перегорело и окаменело.
Его комната так и стояла закрытой, превратившись со временем из музея памяти в банальный склад ненужных вещей. Там громоздились банки с маринованными огурцами, стопки старых журналов «Здоровье» и коробки с елочными игрушками. Воздух в той комнате был спертым, пах сушеной мятой и старой бумагой.
Резкий звук дверного звонка прорезал пространство квартиры, заставив Надежду вздрогнуть всем телом. Тяжелая деревянная скалка гулко стукнула о столешницу, покатившись к краю.
Кто это мог быть в такой час? Соседка снизу опять пришла жаловаться на громкий телевизор? Почтальон перепутал ящики и принес чужую квитанцию?
Она вытерла ладони о передник, оставляя белые мучные следы на выцветших ситцевых цветах. Шаркая стоптанными тапками по линолеуму, она побрела в прихожую, чувствуя необъяснимую тревогу. Глазок на двери был заклеен малярным скотчем еще с прошлого ремонта, поэтому открывать пришлось вслепую, на свой страх и риск.
На пороге стоял ребенок.
Мальчик лет семи или восьми, в нелепой вязаной шапке с огромным синим помпоном, которая съехала набок, закрывая одно ухо. Он громко шмыгнул носом и уставился на нее ясными, пугающе знакомыми глазами цвета весеннего неба. Рядом с ним стоял пластиковый чемодан на колесиках — потертый, с трещиной на боку и замотанной скотчем ручкой.
— Тетя, — звонко произнес мальчик, словно декламировал стишок на школьном утреннике. — Папа сказал, вы моя бабушка. И что у вас самые вкусные пельмени в мире.
Надежда Ивановна замерла, вцепившись пальцами в дверной косяк. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая сделать вдох.
— Какой папа? — шепнула она пересохшими губами. Голос сел, став чужим и скрипучим, как несмазанная петля.
Мальчик сделал шаг в сторону, театрально освобождая место на лестничной площадке.
За его спиной, вжавшись в обшарпанную стену подъезда, стоял мужчина. Бородатый, в засаленной болоньевой куртке, из-под которой торчал растянутый ворот свитера. Он прятал глаза, изучая грязный бетонный пол.
Это был Пашка.
Постаревший, обрюзгший, с глубокими морщинами у глаз, которых она не помнила, но это точно был он. Тот самый мальчик, что ушел за хлебом пятнадцать лет назад и не вернулся.
— Привет, мам, — просипел он, не решаясь поднять взгляд. — А ты… ты не сильно злишься?
Мир качнулся перед глазами Надежды, стены подъезда поплыли куда-то в сторону. Шершавая побелка косяка царапнула ладонь, возвращая в реальность.
— Злюсь? — переспросила она, не веря своим ушам. — Ты… ты живой.
— Живой, мам. Живой, куда я денусь.
Он попытался улыбнуться, но вышла жалкая, виноватая гримаса. От него пахло немытым телом, дешевым табаком и какой-то кислой затхлостью плацкартного вагона. Этот чужой, неприятный запах ударил ей в нос, перебивая уютный аромат домашнего теста.
— Мы войдем? — деловито спросил мальчик, дергая отца за рукав куртки. — Я в туалет хочу, терпеть уже нет сил.
Пашка наконец поднял на нее глаза. В них плескался тот же детский, липкий страх, что и двадцать лет назад, когда он приносил из школы дневник с двойкой по математике.
— Мам, пустишь? Нам правда идти некуда.
Надежда Ивановна медленно, словно во сне, отступила назад, освобождая проход. Ноги стали ватными, непослушными. Она тяжело опустилась на пуфик для обуви, чувствуя, как нервно дергается веко.
— Заходите, — выдохнула она в пустоту.
На кухне было невыносимо душно, воздух казался густым и тяжелым. Электрический чайник закипал, надрывно шумя, действуя на и без того натянутые нервы. Надежда выключила кнопку.
Дрожащими руками она накапала себе валерьянки в большую кружку с надписью «Любимой бабушке» — подарок коллеги, который раньше казался ей злой иронией судьбы. Мальчик — его звали Тимофей — уже успел забраться на высокий табурет и теперь болтал ногами, задевая ножку стола.
Он схватил с тарелки пряник и громко, с хрустом, его грыз, внимательно осматривая кухню. Крошки сыпались на идеально чистый пол, но Надежда даже не обратила на это внимания.
Пашка сидел напротив, примостившись на самом краю стула. Он поджал ноги под себя, словно готовый в любой момент сорваться и убежать. Куртку он так и не снял, только расстегнул молнию.
— Где. Ты. Был.
Надежда не спрашивала, она чеканила слова, вбивая их в столешницу, как ржавые гвозди.
Пашка вздрогнул от ее тона. Он потянулся к чашке с чаем, но его пальцы предательски дрожали, расплескивая кипяток.
— Мам, ну прости… Понимаешь, так глупо вышло… Стечение обстоятельств.
— Что вышло?! — голос Надежды звенел от напряжения, готовый сорваться на крик. — Я тебя похоронила! Ты понимаешь это своей головой? Я памятник заказала! Из черного гранита, дорогой! С твоей фотографией с выпускного вечера! Я туда цветы ношу пятнадцать лет, снег зимой расчищаю!
Пашка съежился, втягивая голову в плечи, как черепаха.
— Ну зачем сразу памятник… Я же не умер. Живой вот сижу.
— Ты ушел за хлебом!
— Помнишь… — он замялся, нервно теребя «собачку» на молнии куртки. — Помнишь, я тогда ушел? Перед этим, днем.
Надежда нахмурилась, пытаясь продраться сквозь пелену лет. Память услужливо подкинула картинку: звон разбитого стекла, осколки на паркете, солнечные зайчики на стене.
— Люстра?
— Ага, — Пашка кивнул, не поднимая глаз. — Твоя любимая. Чешский хрусталь, с висюльками. Ты ее три года в очереди ждала, по записи. А я мячом футбольным… Случайно вышло. Дома никого не было, я тренировался. Я испугался.
Надежда смотрела на него, не моргая. Ей казалось, что она ослышалась или сошла с ума прямо сейчас.
— Ты… Ты из-за разбитой люстры сбежал из дома?
— Мам, ну ты же строгая была! — заныл тридцатипятилетний мужчина голосом обиженного подростка. — Я думал, ты меня убьешь! Я реально испугался твоего гнева! Решил: пойду на вокзал, пересижу пару дней, пока ты остынешь и успокоишься.
— Пятнадцать лет?! Ты пересиживал пятнадцать лет?!
— Ну… Я на вокзал пришел. А там цыгане, табор целый. Познакомился с одними, разговорились. Они говорят: поехали с нами, у нас вольная жизнь, степь, лошади. Я и сел в поезд. Думал, романтика, приключения.
Он шумно хлебнул чаю, обжегся, поморщился, но продолжил:
— А потом… Короче, занесло меня судьбой. Я уехал в эко-поселение. В глухую тайгу. К староверам-отшельникам. Далеко, мам. В самую Сибирь. Там связи нет вообще, вышки не ловят. Электричества нет. Жили натуральным хозяйством, землю пахали. Я просветления искал!
— Просветления? — Надежда скептически окинула взглядом его фигуру.
— Да! Мы там корни ели, молились кедрам. От гнилой цивилизации отреклись полностью. Я думал о тебе, честно, каждый день! Но боялся, что ты все еще злишься из-за той люстры. А потом привык. Время там по-другому течет, медленнее.
— К староверам, значит, — медленно повторила Надежда, пробуя слово на вкус.
Она перевела взгляд на его руки, лежащие на столе. Бледные, рыхлые ладони. Мягкие подушечки пальцев, совершенно чистые, без единой мозоли или царапины. Ногти неаккуратно обгрызены.
— А ребенок откуда взялся? — кивнула она на жующего Тимофея. — У староверов из кедровой шишки вылупился?
— Это… Это от Настасьи. Местной женщины. Она тоже там жила, в скиту.
Пашка тяжело вздохнул, изображая на лице всю скорбь еврейского народа.
— И где она теперь, эта твоя Настасья?
— Там осталась, в лесу. Выгнала она меня, мам. Сказала, что я карму ей порчу своим присутствием. И что духом слаб оказался. И дрова колоть не умею. Вот, собрал вещи в чемодан, Тимоху в охапку — и к тебе. Больше некуда податься.
Он поднял на нее глаза, полные наигранных слез.
— Мам, я так устал. Тайга эта… медведи ходят… холод собачий. Я так мечтал о твоих горячих пельменях все эти годы.
Надежда почувствовала, как острая жалость кольнула сердце. Сын. Родной, какой бы ни был. Настрадался, дурачок. В лесу жил, голодал, мерз. Из-за какой-то стекляшки жизнь себе поломал.
Она потянулась через стол и накрыла его ладонь своей морщинистой рукой. Его рука была теплой и влажной, неприятно мягкой. Не такой, как у отца, который всю жизнь на заводе у станка отработал. Странная, пухлая рука.
— Ладно, — сказала она чуть мягче, сдаваясь. — Живой — и слава богу. Люстру новую купим, китайскую. Ешь давай. Сейчас пельмени сварю, вода уже вскипела.
Тимофей перестал жевать пряник и внимательно, исподлобья посмотрел на отца. В его взгляде мелькнуло что-то пугающе взрослое, оценивающее и холодное.
Пельмени бурлили в кастрюле, распространяя по кухне пряный аромат лаврового листа и черного перца. Тот самый запах, который должен был означать уют и счастливое возвращение блудного сына. Но что-то было не так. Какая-то фальшивая, дребезжащая нота висела в воздухе.
Пашка ел жадно, давился, макал горячие пельмени прямо в банку со сметаной. В перерывах между жеванием он рассказывал про медведей, которые выходили к их хижине просить мед, и про то, как он учился медитировать, сидя на большом муравейнике.
Истории были яркие, красочные. Слишком красочные, как дешевый сериал по телевизору.
— …и вот выхожу я, значит, утром к реке умыться, а там щука! Во-о-от такая огромная! — Пашка широко развел руками, чуть не опрокинув солонку локтем. — Я её гарпуном! Самодельным, из вилки!
Тимофей доел пряник, аккуратно смахнул крошки в ладонь и высыпал их в блюдце. Потом поднял голову и посмотрел прямо в глаза бабушке.
— Ба, — сказал он громко и четко. — Папа врет.
В кухне повисло тяжелое безмолвие. Слышно было только, как натужно гудит старый холодильник «Саратов», словно осуждая происходящее вранье.
Пашка замер с пельменем у рта, не донеся его до губ. Сметана капнула на клеенку.
— Тимка, ты чего несешь… — начал он растерянно, бегая глазами.
— Как врет? — Надежда Ивановна прищурилась, чувствуя, как внутри нарастает холод. Она перевела взгляд с внука на сына.
— Мы ни в какой тайге не жили, — спокойно продолжал мальчик. Он говорил деловито, без детской злости, просто констатировал факт как взрослый. — Мы жили в Воронеже. На улице Лизюкова. В двухкомнатной квартире.
— Чего?! — Надежда медленно, опираясь на стол, поднялась со стула.
— Тимка, замолчи сейчас же! — шикнул Пашка, краснея пунцовыми пятнами. — Мал еще! Не понимаешь! Это метафора была! Духовная тайга! Аллегория!
— Никакая не метафора, — Тимофей поправил сползшую шапку с помпоном. — Папа просто игроман. Он с мамой в «Танках» познакомился. В клане каком-то боевом. Они там жили вместе.
— В «Танках»? — переспросила Надежда, чувствуя головокружение. — Это игра такая компьютерная?
— Ну да. Папа нигде не работал эти годы. Он только в компьютер играл сутками. «Дота», «Варкрафт», стратегии всякие. Он говорил маме, что он киберспортсмен великий и скоро выиграет миллион долларов на турнире.
Надежда посмотрела на мягкие, белые руки сына. На характерную мозоль на запястье правой руки — от постоянного ерзанья компьютерной мышкой. Пазл сложился с сухим, окончательным щелчком в голове.
— Пятнадцать лет… — прошептала она, и в голосе её зазвенела сталь.
— А потом он проиграл мамину машину в карты онлайн, — безжалостно добил отца внук. — Красную «Мазду». И мама его выгнала из дома. Сказала: «Вали к своей матери, дармоед, сил моих больше нет». И меня с ним отправила, чтобы я ему мозги вправлял. Сказала, на лето, на исправительные работы. Если исправится и работу найдет — заберет обратно.
Пашка вжался в стул, пытаясь стать невидимым. Теперь он выглядел не как героический мученик тайги, а как побитый, жалкий лжец, пойманный с поличным.
— Предатель! — прошипел он сыну со злобой. — Павлик Морозов! Я тебе шоколадку на вокзале купил!
Надежда Ивановна молча подошла к кухонному шкафу. Резко открыла ящик с приборами. Достала скалку. Ту самую, тяжелую, березовую, которой раскатывала тесто.
Она не собиралась его бить. Скалка была символом. Скипетром власти и правосудия в этом доме.
— Ах, в Воронеже… — тихо, почти ласково произнесла она. — Ах, в «Танках»…
Она сделала шаг к сыну, нависая над ним как скала.
— То есть ты, паразит, пятнадцать лет сидел в Воронеже, в тепле, с интернетом, играл в игрушки? Пока мать тут седела от горя?! Пока я по моргам ходила на опознания?! Пока я памятник тебе выбирала и деньги на него откладывала?!
— Мам, ну стыдно было! — взвизгнул Пашка, закрываясь руками от воображаемого удара. — Я думал: вот разбогатею! Выиграю чемпионат! Приеду на белом «Мерседесе», привезу тебе шубу норковую! А годы шли… Турниры проигрывались… «Мерседеса» всё не было…
— Ты просто боялся признаться, что ты балбес? — уточнила Надежда ледяным тоном.
— Да! Я думал, ты скажешь: «Я же говорила!». Я не хотел быть неудачником в твоих глазах! Я хотел быть героем!
— И поэтому решил быть мертвецом для матери?!
Надежда замахнулась скалкой. Пашка пискнул и, потеряв равновесие, сполз под стол.
— Не бей! Я же сын твой! Кровинушка!
— Вылезай, «старовер» хренов!
Злость кипела в ней, горячая, бурлящая, как лава. Ей хотелось огреть его этой скалкой, выгнать вон из квартиры, закричать на весь дом.
Но тут она посмотрела на Тимофея.
Мальчик сидел абсолютно спокойно, даже с легким интересом. Он наблюдал за этой сценой, словно смотрел кино. В его глазах не было страха, истерики или слез. В них был интеллект и легкая ирония.
Он был похож на нее. На Надежду. Не на этого слюнтяя, дрожащего под столом.
Надежда медленно опустила скалку. Глубоко вдохнула спертый кухонный воздух. Выдохнула.
Внутри что-то переключилось. Щелкнуло, как электрический выключатель. Жалость испарилась мгновенно. Вместе с ней ушла и боль утраты, которая мучила ее полтора десятилетия. Осталась только брезгливость и… холодная практичность.
Все-таки живой. Идиот, лжец, трус. Но живой. И с внуком пришел, слава богу.
— Вылезай, — сказала она устало, убирая скалку на стол. — Есть серьезный разговор.
Пашка выбирался из-под стола долго, кряхтя и охая, демонстративно держась за поясницу («радикулит в тайге заработал на лесоповале», — начал было он привычную ложь, но поперхнулся под тяжелым взглядом матери).
Надежда села во главе стола, расправив плечи. Теперь это был не стол для уютного семейного ужина. Это был стол переговоров. И условия диктовала она, единолично.
— Значит так, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Пельмени доедай молча. Твоя порция последняя. Больше деликатесов не жди.
— Мам, ну ты чего… Я же покаялся… Осознал…
— Молчать. Рот открываешь только для еды.
Она повернулась к внуку, и лицо её смягчилось.
— Тимофей, тебе понравился пряник?
— Да, — кивнул мальчик, вытирая рот ладонью. — Вкусный. С корицей, как я люблю.
— Отлично. Тимофей, ты остаешься жить в большой комнате. Там сейчас склад моих банок и журналов, завтра с утра разберем. Будет твоя личная детская. Компьютер там ставить не будем, чтобы соблазна не было. Книги есть, библиотека хорошая, школа в соседнем дворе.
— Хорошо, — легко согласился Тимофей. — А компьютер мне и не нужен особо, я больше конструкторы люблю собирать.
— Золотой ребенок, — хмыкнула Надежда, одобрительно кивнув. — Весь в бабку. А ты, Павел…
— А я? — с надеждой в голосе спросил сын, поспешно вытирая сметану с бороды рукавом. — В своей старой комнате?
Надежда усмехнулась уголком рта.
— Твоя старая комната — теперь суверенная территория внука. А еще там гардеробная и склад зимней резины соседа, он мне платит за хранение.
— А мне где спать тогда? На диване в зале?
— Нет. В зале сплю я. И я очень чутко сплю. Храпеть тебе под ухом я не позволю.
Она выдержала театральную паузу, наслаждаясь моментом.
— Ты будешь жить на лоджии.
— На лоджии?! — Пашка вытаращил глаза, едва не поперхнувшись чаем. — Мам! Там же холодно! Там лыжи старые стоят!
— Она утепленная, — отрезала Надежда. — Стеклопакеты двойные стоят. Раскладушка там есть армейская. Плед дам шерстяной. Старый, колючий, но теплый. Как ты любишь, ты же у нас опытный «таежник». Привык к суровым условиям выживания, корни ел.
— Но мам, там же места мало…
— И это еще милосердно с моей стороны. Учитывая, что ты «разбил люстру». И сердце матери разбил на мелкие осколки.
Пашка открыл рот, чтобы возразить, привести аргументы, но посмотрел на скалку, все еще лежащую на столе как напоминание, и с шумом захлопнул его.
— И насчет работы, — продолжила Надежда, вставая и убирая пустые тарелки. — «Танки» закончились навсегда. Беспроводной интернет в квартире запаролен.
Тимофей тут же оживился, глаза его блеснули.
— Ба, а у тебя интернет правда есть? А то папа пароль просить стесняется. Ему же почту проверить надо срочно… резюме отправить работодателям.
Надежда улыбнулась внуку. Это была первая искренняя, теплая улыбка за весь этот сумасшедший вечер.
— Есть, Тимоша. Только я пароль поменяла пять минут назад, пока чай наливала. Интуиция подсказала.
Она достала из кармана передника листок бумаги в клеточку, написала на нем что-то крупными печатными буквами и приклеила магнитом в виде ромашки к дверце холодильника.
— Новый пароль: «МамаВсегдаПрава123». Пусть вводит. С большой буквы, без пробелов.
Эпилог
Пашка понуро поплелся в коридор за своим чемоданом. Сломанное колесико скрипело на всю квартиру, как несмазанная телега.
Вечером Надежда зашла на лоджию проверить обстановку. Там было прохладно, пахло уличной пылью, старой краской и немного бензином от лыж. Пашка пытался устроиться на узкой брезентовой раскладушке, поджав ноги к груди. Он выглядел нелепо и жалко в своей растянутой футболке с выцветшим принтом.
Он увидел мать и резко сел, пружины жалобно скрипнули.
— Мам, — тихо сказал он, глядя в пол. — Прости меня. Я правда дурак набитый.
Надежда посмотрела на него сверху вниз. В ней больше не было злости или обиды. Только спокойное, взвешенное понимание, что жизнь продолжается. Просто теперь она будет другой. Без иллюзий, без ожиданий.
— Дурак, — легко согласилась она. — Редкостный дурак.
— Зачем ты меня пустила? Могла бы выгнать пинками. Я бы заслужил.
— Внука жалко. Смышленый пацан растет. Пропадет он с таким отцом на улице.
Она поправила колючий плед на его ногах. Жест был автоматическим, материнским, но в нем уже не было прежней жертвенности и слепого обожания.
— Но ты очень вовремя вернулся, Паша. Как по расписанию.
— Почему? — он с надеждой поднял голову, и в глазах мелькнула искра. — Соскучилась все-таки?
— Нет, — Надежда покачала головой, разрушая его надежды. — Потому что завтра первое мая. Сезон посадки картошки начинается.
Пашка замер, открыв рот.
— Картошки?
— Да. Шесть соток земли. Дача за городом, автобус в семь утра. Я как раз голову ломала, кого нанять огород копать под лопату. Спина-то у меня уже не та, возраст. А тут ты явился. Молодой, здоровый мужик. Пятнадцать лет в «тайге» силы копил, на свежем воздухе. Мышцы, наверное, стальные у тебя, жилы двужильные.
Она с нескрываемым удовлетворением окинула взглядом его рыхлую фигуру.
— Вот и отработаешь. И «Мазду» проигранную, и люстру хрустальную, и нервы мои потраченные. Лопату я тебе уже в прихожей поставила, наточила.
Пашка застонал и накрылся пледом с головой, прячась от реальности. Из-под колючей шерсти донеслось глухое, тоскливое бурчание.
Надежда Ивановна решительно выключила свет на лоджии.
— Спокойной ночи, сынок. Подъем в шесть ноль-ноль.
Она пошла на кухню, где Тимофей уже увлеченно строил из банок с огурцами неприступную крепость. Налила себе свежего чаю с бергамотом. Сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.
Впервые за пятнадцать лет чай был по-настоящему вкусным и ароматным. Потому что иногда потерянные вещи возвращаются не для того, чтобы их любили, а именно тогда, когда нужно вскопать шесть соток. И это, пожалуй, самая высшая справедливость на свете.
