Ира стояла у окна и смотрела, как дворник внизу сгребает мокрый ноябрьский снег. Движения у него были усталые, почти механические — туда-сюда, туда-сюда, — и она поймала себя на мысли, что завидует этой усталости. Простой, понятной усталости от физического труда. Её собственная усталость была другого рода: она накапливалась не в мышцах, а где-то глубже, в том месте, где человек хранит свои надежды.
На кухне закипал чайник. Ира не торопилась идти на его свист — просто стояла и смотрела на дворника.
Кольцо она сдала три дня назад. Золотое, с маленьким гранатом в старинной оправе. Бабушка надела его ей на палец за год до смерти и сказала: «Это не просто украшение, Ирочка. Это чтобы ты помнила, что кто-то тебя любил по-настоящему.» Ира тогда засмеялась — бабушка была живая, тёплая, пахла пирогами и мятным чаем, — и кольцо не казалось символом памяти. Казалось просто красивым.
Теперь на безымянном пальце левой руки осталась бледная полоска незагоревшей кожи.
Чайник продолжал свистеть.
Вася пришёл в половине восьмого — позже обычного. Ира слышала, как он долго возится в прихожей, снимает ботинки, вешает куртку. Она уже накрыла на стол: гречка с котлетами, салат из того, что нашлось в холодильнике. Не густо, конечно.
— Задержался? — спросила она, не оборачиваясь от плиты.
— Заезжал к маме.
Она кивнула. Поставила тарелку перед ним. Василий сел, посмотрел на еду, потом на неё. В последние месяцы он всегда так смотрел — с каким-то виноватым прищуром, как будто готовился к разговору, который никак не мог начать.
— Она просила передать тебе привет, — сказал он наконец.
— Спасибо.
Ира налила себе чай, села напротив. Они ели молча. За окном гудели машины, где-то наверху у соседей работал телевизор — неразборчивый гул голосов.
— Я рассказал ей, — произнёс Вася.
Ира подняла глаза.
— Про кольцо.
Пауза была короткой, но в ней уместилось многое. Ира медленно опустила ложку.
— Зачем?
— Она спросила, как мы. Я не мог врать.
— Ты не мог соврать своей маме, — повторила Ира тихо. — Но мог не говорить ей об этом вообще. Это разные вещи.
— Ир, она же переживает за нас.
— Она переживает за тебя, Вась. Меня в этом уравнении нет.
Он отложил вилку. Потёр лоб ладонью — жест, который она знала наизусть: предвестник серьёзного разговора.
— Мама сказала, что надо больше помогать. Что она понимает, как нам тяжело, и что ей неловко брать деньги.
— Неловко, — эхом повторила Ира.
— Да. Но всё равно просит. Потому что у неё нет другого выхода.
Ира встала из-за стола. Отнесла чашку к раковине, постояла там, глядя в тёмное окно над мойкой. В стекле отражалась кухня — жёлтый свет, Вася за столом, тарелки с едой.
— Вась, — сказала она, не оборачиваясь. — Мы давно никуда не ездили. Я так и не купила себе зимние сапоги. Мы едим то, что подешевле. Я считаю каждую копейку. Каждую. Ты понимаешь, что это значит?
— Я понимаю.
— Не думаю, что понимаешь. Потому что если бы понимал, ты бы не рассказывал маме про кольцо.
Он помолчал.
— Ты же кольцо продала! Значит теперь можем помочь матери! — в голосе его была такая искренняя убеждённость, что Ире на секунду захотелось заплакать. Не от злости даже — от этой вот убеждённости. От того, что он по-настоящему так думал.
— Нет, — сказала она. — Мы не можем.
— Но деньги же есть.
— Деньги, которые я получила за бабушкину вещь, пойдут на то, что нам нужно. На продукты. На коммуналку. На то, чтобы в этом доме можно было нормально жить.
— А мама?
Ира наконец повернулась.
— А мама — это твоя мама, Вась. Я её уважаю. Но я не обязана продавать последнее, что у меня есть от бабушки, чтобы она могла жить лучше.
— Ты уже продала.
— Я продала потому, что иначе у нас не хватало. Не на лишнее — на необходмое.
Ночью она не спала. Вася дышал ровно рядом, и Ира лежала, уставившись в потолок, и думала о бабушке.
Бабушка Нина была женщиной без сантиментов — в том смысле, что никогда не говорила лишних красивых слов. Она говорила коротко и точно, как человек, у которого слов было в обрез и тратить их попусту не хотелось. «Люби того, кто тебя замечает» — вот и весь совет, который она дала Ире перед замужеством.
Кольцо с гранатом появилось на её руке задолго до Иры. Откуда оно — бабушка никогда не рассказывала. Может, подарок, может, купила сама. Но когда надевала его Ире на палец, сказала: «Я хочу, чтобы оно у тебя было. Потому что ты помнишь, что люди важнее вещей, но при этом умеешь ценить вещи. Это редкость.»
Ира и правда умела ценить. Она не была человеком вещей, но понимала, что за каждой вещью стоит история. Кольцо — это была не золотая безделушка, это была нить, которая тянулась к бабушкиным рукам, к её теплу, к её голосу.
Теперь нить была перерезана. Не Васей. Обстоятельствами. Но Вася мог бы это понять, если бы захотел.
Она закрыла глаза и попыталась вспомнить, как звучал бабушкин смех. Звонкий, неожиданный для такой сдержанной женщины. Совсем молодой.
Утром Вася ушёл раньше. Оставил записку: «Прости. Поговорим вечером.»
Ира держала листок и не знала, что с ним делать. Он умел просить прощения — в этом ему нельзя было отказать. Всегда просто и без лишних слов. Но вечер всегда приносил новый разговор, и разговор снова упирался в одну точку: мама.
Она взяла куртку и вышла.
Ювелирный магазин, куда она сдала кольцо, находился в двадцати минутах ходьбы. Ира шла туда без особой цели — просто шла, и ноги сами принесли. Постояла перед витриной. Посмотрела на чужие кольца за стеклом. Там было много красивого — блестящего, нового, без историй.
— Вы что-то ищете? — спросила продавщица.
— Нет, — сказала Ира. — Просто смотрю.
Она простояла ещё минуту и ушла.
Свекровь, Галина Петровна, позвонила в обед.
— Ирочка, — сказал её голос, мягкий и чуть жалобный, как всегда. — Как ты?
— Хорошо, Галина Петровна.
— Вася рассказал мне про кольцо. Я так расстроилась. Что же это такое — продавать бабушкины вещи.
Ира помолчала секунду.
— Бывает.
— Ты только скажи мне — вам совсем плохо?
— Справляемся.
— Ну слава богу. — Пауза. — Вася сказал, что теперь немного высвободилось. Я тут думала… у меня зубной в следующем месяце, и ещё хотела шубу подбить, она совсем истрепалась…
Ира смотрела в одну точку на обоях.
— Галина Петровна, — сказала она ровно. — Я вас слышу. Но давайте вы это обсудите с Васей.
— Ну конечно, конечно. Просто хотела предупредить.
— Я поняла.
После звонка Ира долго сидела с телефоном в руке. Потом встала, надела кроссовки и пошла гулять — просто чтобы не сидеть в четырёх стенах.
Парк был почти пустой. Ноябрь выгнал людей по домам, оставил только гуляющих с собаками и одного пенсионера с газетой на скамейке — хотя что он там читал в такую серость, Ира не понимала. Она шла по дорожке, руки в карманах, и думала.
Она думала о том, что вышла замуж за хорошего человека. По-настоящему хорошего — доброго, мягкого, без злобы. Вася не пил, не гулял, не поднимал голос. Он просто любил маму. Сильно. Так, как некоторые люди любят, — не умея при этом разглядеть границу между заботой и несправедливостью по отношению к другим.
Галина Петровна была не злой женщиной. Ира честно пыталась её любить, и что-то похожее на тёплое отношение у неё было. Но Галина Петровна умела так просить, что просьба всегда звучала как само собой разумеющееся. Как будто Ира и Вася существовали для того, чтобы эти просьбы выполнять. Не грубо, нет. С мягкостью. С жалобными интонациями. Но неотступно.
И Вася не видел этого. Или видел, но не хотел видеть.
Собака — большая, лохматая, радостная — подбежала к Ире, ткнулась носом в руку.
— Шарик, не приставай к людям! — крикнул хозяин издалека.
Ира потрепала пса по уху.
— Ничего, — сказала она. — Он хороший.
Пёс смотрел на неё с той простодушной преданностью, которая бывает только у собак и очень маленьких детей. Ира улыбнулась. Первый раз за несколько дней — настоящей, не вежливой улыбкой.
Вечером они сели разговаривать. По-настоящему, не за ужином — просто на диване, рядом, как когда-то.
— Ты злишься, — сказал Вася.
— Я устала, — поправила Ира.
— Это одно и то же?
— Нет. Злость проходит. Усталость копится.
Он повернулся к ней. В полутёмной комнате его лицо казалось моложе — исчезали дневные складки усталости, оставалось что-то прежнее, то, за что она когда-то влюбилась.
— Объясни мне, — попросил он. — Я хочу понять.
— Ты правда хочешь?
— Да.
Ира подтянула ноги, обхватила колени руками.
— Бабушка умерла три года назад. Мне не осталось от неё почти ничего — несколько фотографий, чашка, из которой она пила чай, и это кольцо. Я носила его каждый день. Ты это замечал?
Вася молчал.
— Ты не замечал. Это не упрёк — просто факт. Ты не замечал, что оно на мне. И ты не заметил, когда его не стало. Ты узнал только потому, что я сама тебе сказала, когда объясняла, откуда деньги. И первое, что ты сделал — пошёл к маме и рассказал. И первое, что она сделала — придумала, куда эти деньги потратить.
— Она не это имела…
— Вась. — Ира посмотрела на него прямо. — Я не говорю, что она плохая. Я говорю, что произошло. Просто то, что произошло.
Он опустил голову. Долго молчал.
— Мне очень жаль, что ты продала кольцо, — сказал он наконец тихо.
— Мне тоже.
— Я не знал, что всё настолько… что ты дошла до этого.
— Я пыталась тебе говорить.
— Я не слышал.
— Нет, — сказала Ира мягко. — Ты слышал. Но между тем, чтобы слышать, и тем, чтобы понять — большое расстояние. Ты слышал слова, но думал: ничего, справимся. А у меня уже не было сил справляться.
Вася поднял глаза. В них было что-то такое, отчего у Иры сжалось сердце — не от злости, а от жалости. Он был хорошим человеком, запутавшимся между двумя женщинами, которых любил по-разному, и не умеющим увидеть, что одна из них давно тонет.
— Что нам делать? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила она. — Но начать нужно с того, чтобы ты понял: я твоя семья. Не вторая семья. Не параллельная. Первая. Та, которую ты выбрал. Твоя мама тебя вырастила, и ты ей за это благодарен — это правильно. Но ты не обязан вечно платить этот долг за счёт меня.
— Она одна.
— Она не одна. У неё есть ты. Есть соседки, с которыми она дружит. Есть пенсия. У неё нет нужды — у неё есть привычка, что ты решаешь её проблемы. И пока ты эту привычку не изменишь, она будет продолжаться.
Вася встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна — на том же месте, где утром стояла Ира.
— Я боюсь, что она решит, будто я её бросил.
— Ты не бросишь её. Ты просто перестанешь тонуть вместе с ней.
Он долго смотрел в окно.
— Она позвонила тебе сегодня? — спросил вдруг.
— Да.
— Про зубного и шубу?
Ира чуть усмехнулась.
— Да.
— Господи. — Он потёр лицо. — Господи, Ир. Прости меня.
— Это ты скажи ей. Что в этот раз не получится. Что нам самим нужно.
— Она расстроится.
— Расстроится, — согласилась Ира. — И переживёт. Люди расстраиваются и переживают — это нормально. Ненормально, когда один человек всю жизнь живёт чужими расстройствами, а на свои у него уже нет ни сил, ни слёз.
Вася вернулся на диван. Сел рядом. Взял её руку — ту, с бледной полоской на пальце. Посмотрел на неё долго.
— Я куплю тебе кольцо, — сказал он. — Не такое, я знаю, что будет другое. Но куплю.
— Не надо, — покачала головой Ира. — Не сейчас. Сейчас мне нужно другое.
— Что?
Она не ответила сразу. Смотрела на их сцепленные руки. Думала о бабушке, о гранате в старинной оправе, о бледной полоске, которая не скоро загорит. Думала о дворнике с усталыми движениями, о лохматой радостной собаке, о пенсионере с газетой в ноябрьском парке.
— Мне нужно, чтобы ты был здесь, — сказала она наконец. — Не на половину. Весь.
Вася сжал её руку чуть крепче.
За окном продолжал падать снег — мокрый, тяжёлый, ноябрьский. Не красивый, не праздничный. Просто снег, который идёт, потому что так бывает в это время года. Потому что всему своё время — и снегу, и разговорам, и тому, чтобы наконец услышать друг друга.
Они сидели так долго, не говоря ничего.
И тишина между ними была другой — не той напряжённой тишиной последних месяцев, когда слова копились и давили изнутри. Живой тишиной. Такой, в которой что-то может начаться.
Ира подумала о бабушке ещё раз — последний раз в этот вечер. Подумала, что та, пожалуй, одобрила бы этот разговор. Не потому что он закончился хорошо — он ещё не закончился, впереди было много всего, и разговор с Галиной Петровной, и новые трудности, и необходимость меняться. Но потому что был честным. Потому что слова наконец совпали с тем, что было на самом деле.
«Люби того, кто тебя замечает», — сказала когда-то бабушка.
Ира посмотрела на Васю.
Он замечал. Пусть с опозданием, пусть с трудом — но замечал. И это было ещё не всё, но это было уже что-то.
За окном шёл снег. На кухне тихо капал кран. Где-то наверху у соседей выключили телевизор, и стало совсем тихо.
