— Ты втайне оплачиваешь ипотеку за квартиру своей бывшей, пока мы живем в съемной однушке и экономим на еде?! Ты врал мне, что у тебя урезали зарплату! Ты обеспечиваешь им комфорт за счет нашего будущего?! Я узнала правду! Я подаю на развод, а твоя бывшая, кстати, уже живет там с новым мужчиной за твой счет! — голос Кристины сорвался на визг, но тут же упал до ледяного, страшного шепота, от которого у Валеры похолодело внутри.
Валера замер с вилкой у рта. Дешевая сосиска, которую он собирался отправить в рот, дрогнула и шлепнулась обратно в тарелку с серыми, слипшимися макаронами. Жирный красноватый соус брызнул на клеенку стола, протертую до белесых дыр на углах. Он медленно поднял глаза на жену. Кристина стояла у окна, за которым сгущалась непроглядная осенняя темень спального района, и сжимала в руке его телефон. Её лицо, обычно мягкое и уставшее, сейчас напоминало маску, вылепленную из гипса: белое, неподвижное, с запавшими тенями под глазами.
— Ты чего в телефон полезла? — прохрипел Валера, чувствуя, как липкий страх ползет по позвоночнику, сменяясь глухой, защитной злобой. Он попытался придать голосу возмущенную твердость, но получилось жалко, сдавленно. — Личное пространство, слышала о таком? Пароль подобрала?
— Слышала, — Кристина швырнула телефон на стол. Гаджет проскользил по липкой поверхности, ударился о пластиковую хлебницу и замер экраном вверх. На дисплее всё еще светилось открытое банковское приложение с историей операций. — А еще я слышала, как ты полгода ныл, что на заводе сняли премии. Что у нас кризис. Что надо «затянуть пояса». Я штопала колготки, Валера. Я покупала просроченный творог по акции, чтобы сделать сырники, и молилась, чтобы нас не пронесло. А ты в это время переводил сорок пять тысяч Марине. Каждый месяц. Плюс коммуналка. Плюс «детям на развлечения».
Валера отодвинул тарелку. Аппетит, и без того слабый от вида переваренных макарон, пропал начисто, сменившись тошнотворной тяжестью в желудке. Он выпрямился, расправляя плечи, стараясь казаться больше в этой крошечной шестиметровой кухне, где пахло сыростью и старым жиром.
— Это мои дети, Кристина! — рявкнул он, стараясь перехватить инициативу. — Я ушел из семьи, я виноват перед ними. Я оставил их без отца в доме. Я обязан компенсировать им это! Я мужик или кто? Я не могу позволить, чтобы они жили в нищете или по съемным хатам, как мы, только потому, что у меня, видите ли, новая любовь случилась.
— В нищете? — Кристина горько усмехнулась, обводя рукой их тесную кухню, где обои отходили от стен желтыми пузырями, а с потолка, прямо над холодильником, сыпалась известка. — Валера, открой глаза. Мы живем в конуре. У нас черная плесень в ванной, которую не вывести, потому что хозяин квартиры — жмот, а мы не можем позволить себе ремонт в чужом жилье. Твоя дочь ходит в куртке, которую нам отдала соседка, потому что «на новую нет денег». А ты оплачиваешь трехкомнатную квартиру в центре с дизайнерским ремонтом? Это называется «компенсация»? Или это называется «я покупаю свою совесть»?
— Там Марина с детьми! Ей тяжело одной! — Валера ударил кулаком по столу, заставляя чашки в мойке звякнуть. — Она не работает, она занимается воспитанием! Я обещал, что буду поддерживать их уровень жизни. Это было условие моего ухода. Я хотел уйти достойно, а не как крыса, бросившая выводок.
— Ты не ушел достойно, Валера. Ты просто остался кошельком на ножках, — Кристина шагнула к столу и ткнула пальцем в экран телефона, который предательски не гас. — Смотри сюда. Перевод: «На спа-салон». Пять тысяч. Это было в прошлый вторник. В тот самый день, когда ты сказал мне, глядя в глаза, что у тебя нет денег на нормальные лекарства для нашего ребенка, и я сбивала температуру уксусом и дешевым парацетамолом. Ты купил своей бывшей массаж, пока твой нынешний ребенок горел в лихорадке.
Валера почувствовал, как краска заливает шею и лицо. Он помнил тот перевод. Марина позвонила тогда вся в слезах, говорила, что у неё жуткая мигрень, что дети её измотали, что ей нужно хоть час тишины и расслабления, иначе она сойдет с ума. Ему стало её жалко. Она всегда была такой хрупкой, не приспособленной к бытовым трудностям. Не то что Кристина — эта и коня на скаку остановит, и температуру собьёт, и из топора кашу сварит.
— Это было необходимо, — буркнул он, отводя взгляд в темный провал окна. — Здоровье матери моих детей — это важно. Если она сляжет, кто будет за ними смотреть? Я? Или ты поедешь туда сидеть с чужими детьми?
— А мое здоровье? — тихо, почти шепотом спросила Кристина, и этот шепот был страшнее крика. — Я два года не была у стоматолога. У меня зуб крошится, я жую на одной стороне, Валера. Но мы же «терпим», у нас же «кризис на производстве». А у Марины кризиса нет. У неё спа, у неё фитнес, у неё доставка еды из ресторанов. Я видела выписки. «Якитория», «Золотое яблоко», «Вайлдберриз». Ты оплачиваешь ей жизнь, о которой я даже мечтать не смею, пока варю тебе эти проклятые макароны по тридцать рублей за пачку.
— Не начинай считать чужие копейки! Это низко! — взвился Валера, чувствуя себя загнанным в угол. Аргументы заканчивались, оставалась только агрессия. — Ты знала, за кого выходила! У меня есть прошлое, есть обязательства! Я не могу просто вычеркнуть их из жизни ластиком! Ты эгоистка, Кристина. Ты хочешь, чтобы все ресурсы шли только тебе, чтобы я забыл про старших. А там тоже живые люди! Им тоже надо есть, одеваться!
— Люди? — Кристина посмотрела на него так, словно видела впервые. В её взгляде сквозило не просто разочарование, а какая-то брезгливая жалость, смешанная с прозрением. — Валера, ты идиот. Ты правда думаешь, что ты «благородный рыцарь»? Ты просто ресурс. Ты оплачиваешь банкет, на котором тебя даже не ждут. Ты видел фото в её соцсетях? Или она тебя заблокировала, чтобы ты лишнего не увидел?
— Заткнись! — заорал он, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись спинкой о батарею. — Не смей трогать Марину! Она порядочная женщина! И она благодарна мне за помощь, в отличие от тебя, вечно недовольной и пилящей!
В тесной кухне стало нечем дышать. Запах дешевой еды смешался с тяжелым запахом мужского пота и электрическим напряжением, от которого, казалось, вот-вот лопнет единственная лампочка под потолком. Валера стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, ожидая, что Кристина сейчас заплачет, испугается его крика, начнет оправдываться. Но она стояла прямо, и в её глазах не было ни слезинки. Только холодное, расчетливое понимание того, что её жизнь последние два года была одной большой, грязной ложью.
— Благодарна? — переспросила Кристина, и в её голосе зазвенели нотки искреннего, злого удивления. Она медленно обошла стол, пнула упавший стул, но поднимать его не стала. Тот так и остался лежать, как символ их рухнувшей семейной жизни. — Валера, ты серьезно веришь в эту чушь? «Марина благодарна». Да она смеется над тобой, пока делает маникюр за твои деньги.
Валера дернул плечом, пытаясь стряхнуть с себя липкое чувство вины, которое просачивалось сквозь броню праведного гнева. Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на подоконнике, но рука предательски дрогнула.
— Ты ничего не понимаешь в человеческих отношениях, Кристина. Ты меряешь всё деньгами. У тебя калькулятор вместо сердца, — выплюнул он, закуривая прямо на кухне, хотя раньше Кристина гоняла его за это на лестничную клетку. Сейчас ей было все равно. Дым сизой змейкой пополз к потолку, смешиваясь с запахом остывших макарон. — Да, я помогаю. Да, я перевожу суммы, которые тебе кажутся большими. Но там уровень жизни другой! Дети привыкли к хорошему садику, к кружкам, к качественной одежде. Я не могу прийти и сказать: «Извините, папа нашел новую жену, теперь вы будете донашивать обноски».
— А твоему сыну здесь, значит, можно донашивать? — Кристина скрестила руки на груди. — Вспомни прошлую зиму, Валера. Вспомни, как мы искали Сашке ботинки. Ты сказал: «Крис, на заводе жопа, премию срезали, давай на Авито посмотрим». И мы купили бэушные ботинки, у которых через неделю отклеилась подошва. Сашка приходил с прогулки с ледяными ногами. А ты в это время, судя по выписке, оплатил Марине замену резины на её кроссовере. Премиум-класс, «Мишлен». Чтобы её деточки в безопасности ездили. А твой сын здесь ходил с мокрыми ногами.
Валера затянулся так глубоко, что закашлялся. Упоминание ботинок ударило больно. Он помнил те ботинки. Помнил, как Кристина клеила их «Моментом» по ночам, стараясь не шуметь. Но тогда он убедил себя, что это временно. Что он просто хороший отец, который не бросает первых детей.
— Не передергивай! — рявкнул он, выпуская дым в сторону жены. — Резину надо было менять, это безопасность! Если бы она разбилась, ты бы радовалась?
— Я бы не радовалась. Я бы просто хотела знать, почему безопасность бывшей жены стоит дороже здоровья нашего ребенка, — Кристина подошла к нему вплотную. Дым ел глаза, но она не моргнула. — И главное, Валера. Самое главное. Никакого урезания зарплаты не было. Я же вижу поступления. Двадцать пятого числа — восемьдесят тысяч. Десятого — аванс сорок. Ты приносил домой тридцать и говорил: «Крутись как хочешь, цены выросли». Ты воровал у нас, Валера. Ты крал у меня, у Сашки, у нашего будущего, чтобы играть в богатого папика там.
— Я не воровал! Это мои деньги! Я их заработал! — заорал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Аргумент «мои деньги» был последним бастионом, за который он цеплялся. — Я имею право тратить их так, как считаю нужным! Я мужик, я решаю!
— Твои деньги? — Кристина рассмеялась, сухо и страшно. — Когда мы брали этот кредит на холодильник, потому что старый сдох, ты сказал, что платить будем с моей декретной выплаты, потому что у тебя «все сложно». Я отдавала свои копейки, чтобы продукты не тухли. А ты свои «заработанные» спускал на комфорт чужой тетки. Ты врал мне в лицо каждый день. Каждый вечер, когда жрал мою дешевую стряпню и жаловался на тяжелую жизнь.
— Ты мелочная, завистливая баба! — Валера швырнул окурок в раковину, он зашипел в грязной воде. — Ты просто бесишься, что Марина лучше тебя! Что она умеет жить, а ты только и умеешь, что ныть и экономить! Да, я даю ей деньги, потому что она женщина! Она вдохновляет! А от тебя только и слышно: «Купи памперсы, заплати за свет». Скучно с тобой, Кристина. Душно!
Он выпалил это и тут же пожалел. Но слово не воробей. Он хотел сделать ей больно, чтобы она замолчала, чтобы перестала тыкать его носом в его же дерьмо.
Кристина побледнела еще сильнее, если это было вообще возможно. Её губы сжались в тонкую линию.
— Вдохновляет, говоришь? — тихо произнесла она. — За восемьдесят тысяч в месяц любая будет вдохновлять. Легко быть музой, когда тебе оплачивают клининг, доставку еды и няню. А ты попробуй вдохновиться женщиной, которая два года не спала нормально, которая носит одни джинсы и считает рубли у кассы, чтобы хватило на молоко. Ты сделал из меня эту «скучную бабу», Валера. Ты своими руками загнал меня в эту нищету, чтобы на моем фоне чувствовать себя благодетелем для той, другой.
— Я не загонял! Ты сама не умеешь вести бюджет! — Валера попытался уйти в глухую оборону, но понимал, что проигрывает. — У других жены как-то справляются, и выглядят нормально, и мозг не выносят.
— У других мужья не содержат гаремы, — отрезала Кристина. — Ты думаешь, я не знаю, почему ты так стараешься? Ты вину свою замазываешь. Ты же бросил её, когда она вторым забеременела. Сбежал, испугался ответственности. А теперь пытаешься купить прощение. Только вот знаешь, что самое смешное?
Она сделала паузу, глядя на него с жалостью, от которой Валеру передернуло.
— Что? — буркнул он, чувствуя подвох.
— Ты платишь за квартиру, в которой даже не прописан. Ты платишь ипотеку, которая оформлена на её маму. Ты вкладываешь миллионы в стены, из которых тебя вышвырнут, как только у тебя закончатся деньги. Или ты думаешь, Марина ждет тебя с распростертыми объятиями?
— Она ценит меня! — взвизгнул Валера, и голос его дал петуха. — Мы с ней родные люди! У нас общие дети! Она советуется со мной по любому поводу!
— Советуется, какую плитку выбрать в ванную? — Кристина кивнула на телефон. — Я видела переписку. «Котик, переведи еще десятку, мастер сказал, что нужен импортный клей». Ты для неё не «родной человек», Валера. Ты — «котик с кошельком». И кстати, тот мастер, про которого она писала… Ты уверен, что он плитку кладет, а не что-то другое?
— Что ты несешь? — Валера сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Не смей грязными намеками марать её имя!
— Я не намекаю, — Кристина устало потерла виски. — Я просто умею складывать два и два. В отличие от тебя. Ты живешь в иллюзии, Валера. В красивой сказке, где ты — герой. А на самом деле ты просто лох, которого разводят две хитрые бабы — Марина и её мамаша. И самое страшное, что ради того, чтобы быть лохом там, ты стал подонком здесь.
Она развернулась и вышла из кухни. Валера остался стоять посреди грязи и табачного дыма, чувствуя, как внутри закипает бешеная, разрушительная злость. Не на себя. На неё. За то, что посмела сказать правду в лицо. За то, что разрушила его мирок, где он был молодцом. «Ну погоди, — подумал он, глядя на пустую дверную проем. — Ты у меня сейчас попляшешь. Я тебе устрою „бюджет“. Останешься с голой задницей, посмотрим, как ты без меня запоешь».
Валера ворвался в спальню, готовый продолжать бой, но застыл на пороге. Он ожидал увидеть истерику: разбросанные вещи, рыдания в подушку, мольбы о прощении или хотя бы крики проклятий. Но в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь сухим, деловитым шелестом одежды. Кристина методично укладывала вещи в старую спортивную сумку — ту самую, с которой они когда-то ездили в роддом. Она действовала как робот: сложила, разгладила, убрала. Никаких резких движений, никаких слез. Это пугало Валеру до дрожи, хотя он ни за что бы в этом не признался.
— И что это за цирк? — спросил он, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. Он старался выглядеть хозяином положения, но голос предательски дрогнул. — Пугаешь меня? Думаешь, я сейчас упаду в ноги и начну умолять остаться? Не на того напала, дорогая.
Кристина даже не обернулась. Она достала из комода стопку детских колготок — застиранных, с катышками, некоторые были аккуратно заштопаны на пятках. Валера поморщился. Вид этих убогих вещей кольнул его самолюбие, но он тут же задавил это чувство привычным раздражением.
— Я не пугаю, Валера, — ответила она спокойно, закрывая ящик. — Я освобождаю тебе жилплощадь. Ты же так переживал, что нам тесно. Теперь тебе будет просторно. Сможешь хоть каждый день курить на кухне и переводить деньги кому захочешь, не прячась по туалетам.
— Да кому ты нужна с прицепом? — выплюнул он, стараясь ударить побольнее. — Куда ты пойдешь? К маме в деревню? В глушь, в грязь? Подумай о Сашке! Ты его лишаешь отца и нормальной городской жизни!
Кристина на секунду замерла с детским свитером в руках. Медленно повернулась к мужу. Её глаза были сухими и пустыми, словно выжженная степь.
— Отца у него и так не было, — сказала она ровно. — Был сожитель мамы, который вечно прятал телефон и орал, что у него нет денег на яблоки ребенку. А насчет городской жизни… Знаешь, Валера, лучше в деревне картошку есть, чем здесь смотреть, как ты жрешь себя и нас ради чужого комфорта.
В углу комнаты на кровати сидел четырехлетний Сашка. Он не плакал, не капризничал, просто смотрел на отца исподлобья, прижимая к груди плюшевого зайца с оторванным ухом. Этот взгляд — взрослый, понимающий — окончательно взбесил Валеру.
— Ну и катитесь! — заорал он, отталкиваясь от косяка. — Думаешь, я пропаду? Да я вздохну свободно! Никто не будет пилить, никто не будет считать мои деньги! Я мужик, я заработаю еще! А ты приползешь. Через месяц, когда деньги кончатся, приползешь и будешь проситься обратно. Только я не пущу. Слышишь? Не пущу!
Кристина молча застегнула молнию на сумке. Звук был резким, финальным, как выстрел. Она подошла к сыну, помогла ему слезть с кровати и начала надевать на него куртку.
— Мы не вернемся, — сказала она, завязывая шарф на шее ребенка. — Я подам на алименты. Официально. Через суд. И тогда посмотрим, какая у тебя «урезанная» зарплата. А пока… живи как знаешь. Ключи на тумбочке.
Она взяла сумку в одну руку, сына — за другую, и прошла мимо Валеры, даже не задев его плечом. Он стоял как оплеванный, чувствуя, как его игнорируют в собственном доме. Словно он был пустым местом, мебелью, досадной помехой.
Хлопнула входная дверь. Щелкнул замок.
Валера остался один. В квартире повисла тишина — та самая, от которой обычно звенит в ушах, но сейчас она казалась ему музыкой. Он прошелся по комнате, пнул оставленный Кристиной тапок.
— Истеричка, — сказал он вслух, убеждая самого себя. — Просто дура. Сама свое счастье разрушила. Я же для всех старался, я же тянул две семьи! Неблагодарная тварь.
Он прошел на кухню, налил себе воды прямо из-под крана. Руки дрожали, но внутри начало разгораться злое, мстительное торжество. Она ушла. Всё. Больше не надо врать, не надо прятать чеки, не надо выслушивать нытье про дырявые сапоги. Он свободен.
«А ведь это шанс», — мелькнула мысль.
Валера достал телефон. На заставке стояло стандартное фото природы, потому что ставить фото Марины было опасно, а фото Кристины он ставить не хотел. Он открыл галерею. Там, в скрытой папке, хранились фотографии из той, другой жизни: просторная светлая гостиная, Марина в шелковом халате, дети с новыми планшетами. Всё это оплатил он. Это была его крепость, его настоящий дом, в который он вкладывал душу и деньги.
— Я поеду туда, — решил он внезапно. — Прямо сейчас. Зачем мне гнить в этой съемной дыре? Я плачу за ипотеку, я содержу их. Марина поймет. Она женщина умная, не чета этой курице. Она оценит, что я наконец-то выбрал её окончательно.
Он метнулся в спальню, вытащил из-под кровати свой чемодан. Сборы были хаотичными, но радостными. Он швырял туда свои рубашки, пару джинсов, бритвенные принадлежности. Дорогой одеколон, который он прятал от Кристины, тоже полетел в недра чемодана. Валера чувствовал себя не беженцем, а победителем, который возвращается в свой замок.
«Марина обрадуется, — думал он, лихорадочно застегивая пуговицы на пальто. — Скажу ей, что всё, я свободен. Что теперь все деньги — только в семью. Что я буду рядом, помогу с детьми, мужская рука в доме нужна. Кран починю, полку прибью. Она же вечно жалуется, что мастера криворукие».
Он оглядел опустевшую квартиру. Облезлые обои, старый диван, запах бедности и безысходности. Его передернуло от отвращения. Как он мог здесь жить? Как он мог терпеть это убожество, когда у него была, по сути, вторая, элитная жизнь?
Валера вышел в подъезд, с грохотом захлопнув за собой дверь. Ключи он не оставил — швырнул их в почтовый ящик. Пусть хозяин сам разбирается. Ему было плевать. Он садился в свою машину — не новую, но еще бодрую иномарку — с чувством человека, у которого выросли крылья.
Дорога до дома Марины заняла сорок минут. Всё это время Валера репетировал речь. Он представлял, как Марина откроет дверь, как ахнет, увидев его с чемоданом, как бросится на шею. Дети выбегут, будут виснуть на нем. Вечером они закажут пиццу, он откроет бутылку вина, и они будут сидеть на том самом дорогом диване, который он оплатил полгода назад. Это будет идеально. Это будет справедливо.
Он припарковался у элитного жилого комплекса, с гордостью глядя на светящиеся окна на шестом этаже. «Мои окна, — подумал он с теплотой. — Мой дом».
Валера достал чемодан, поправил шарф и уверенным шагом направился к подъезду. Консьержка, увидев его, нахмурилась, но пропустила — лицо знакомое, часто приезжал «проведать детей». Лифт бесшумно вознес его на нужный этаж. Сердце колотилось от предвкушения. Он подошел к массивной двери цвета венге, нажал на кнопку звонка и, улыбаясь во весь рот, приготовился начать новую, счастливую жизнь, которую он, как ему казалось, заслужил и оплатил сполна.
Мелодичная трель дверного звонка разнеслась по лестничной площадке, но дверь открыли не сразу. За массивным полотном слышался приглушенный смех и шарканье тапочек. Валера нетерпеливо переступил с ноги на ногу, поправляя воротник пальто. Он чувствовал себя хозяином, вернувшимся из длительной и утомительной командировки в мир уюта и достатка. Наконец, замок щелкнул, и дверь распахнулась.
На пороге стояла Марина. Она выглядела ослепительно: в шелковом домашнем костюме цвета шампанского, с небрежно уложенными локонами и бокалом вина в руке. Из глубины квартиры пахло дорогим парфюмом, запеченным мясом и чем-то сладким, праздничным. Увидев бывшего мужа с чемоданом, она не улыбнулась. Её брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло не радостное узнавание, а холодное, брезгливое недоумение.
— Валера? — спросила она, не делая попытки отойти и пропустить его. — Ты чего здесь забыл на ночь глядя? У детей режим, они уже спят. И вообще, мы не договаривались.
— Я не к детям, Мариш, — Валера широко улыбнулся, пытаясь игнорировать её тон. Он шагнул вперед, уверенно ставя чемодан на дорогой итальянский керамогранит прихожей. — Я насовсем. Я ушел от Кристины. Всё, хватит с меня этой нищеты и скандалов. Я вернулся домой, к тебе, к семье. Мы же с тобой — команда, правда? Я плачу за этот дом, я должен в нем жить.
Марина не сдвинулась с места, преграждая ему путь своим хрупким телом. Её лицо исказила гримаса, в которой смешались жалость и откровенная насмешка.
— Домой? — переспросила она, и в этот момент из глубины коридора, лениво почесывая грудь, вышел мужчина.
Он был высок, широкоплеч и одет в пушистый махровой халат — тот самый, темно-синий, который Валера выбирал в интернет-магазине полгода назад в подарок «для папы Марины», как она тогда сказала. Мужчина был моложе Валеры, с наглой, сытой физиономией. Он подошел к Марине, по-хозяйски положил руку ей на талию и с ленивым интересом оглядел гостя.
— Кто это у нас, котенок? — спросил он густым баритоном. — Курьер перепутал адрес?
Валера почувствовал, как внутри всё обрывается и летит в черную бездну. Чемодан выскользнул из вспотевшей ладони и с грохотом ударился об пол.
— Это что за хрен? — прохрипел Валера, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Марина, что он делает в моей квартире? В халате, который я купил?!
Марина сделала глоток вина, глядя на Валеру поверх бокала с ледяным спокойствием.
— Это Олег, — представила она мужчину, словно речь шла о новом предмете интерьера. — И он здесь живет. Уже полгода как. А вот что здесь делаешь ты — большой вопрос.
— Живет? — Валера задохнулся от возмущения. — Я оплачиваю ипотеку! Я плачу коммуналку! Я делаю здесь ремонт! А тут живет какой-то альфонс?! Ты врала мне! Ты говорила, что тебе тяжело одной, что ты страдаешь!
Олег хохотнул, обнажая ровные белые зубы.
— Страдает? Братан, ты серьезно? — он покачал головой, словно разговаривал с умалишенным. — Марина цветет и пахнет. Благодаря тебе, конечно. Твои переводы очень кстати. Мы на них в Доминикану летали, пока ты там своей… как её… Кристине? Пока ты ей сказки про урезанную зарплату рассказывал.
— Заткнись! — заорал Валера, бросаясь вперед, но Олег, даже не меняя позы, выставил вперед руку, уперевшись ладонью Валере в грудь. Толчок был коротким, но мощным — Валера отлетел назад, ударившись спиной о дверной косяк.
— Не шуми, — спокойно сказал Олег. — Детей разбудишь. Им завтра в частную школу, которую ты, кстати, тоже оплатил на год вперед. Спасибо, мужик. Реально выручил.
Валера перевел безумный взгляд на Марину. Он ждал, что она сейчас одернет этого хама, что скажет, что это ошибка, шутка. Но она смотрела на него с откровенным презрением.
— Валера, ты такой наивный, — сказала она, ставя бокал на тумбочку. — Ты думал, что деньгами купишь право вернуться? Ты бросил меня с двумя детьми ради молодухи. Ты предал нас. И ты думал, я буду хранить тебе верность? Я просто взяла с тебя компенсацию. Моральный ущерб. И, надо сказать, ты платил исправно.
— Я же… Я же любил… Я же вину хотел искупить… — лепетал Валера, чувствуя, как его картина мира рассыпается в пыль. — Я Кристину и сына без куска хлеба оставил ради вас! Я сам в драных носках ходил!
— Это твой выбор, — пожала плечами Марина. — Никто тебя не заставлял быть идиотом. Ты хотел чувствовать себя героем, спасителем? Ну вот, ты им побыл. А теперь сеанс окончен. Квартира оформлена на мою маму, ты здесь никто. Ипотеку ты платил добровольно, чеки — это просто бумажки. Ты нам больше не нужен, Валера. Олег неплохо зарабатывает, да и с тебя мы уже выжали всё, что могли.
— Вы… Вы твари! — Валера попытался схватить чемодан, но руки не слушались. — Я в суд подам! Я докажу!
— Подавай, — зевнул Олег. — Только на адвокатов у тебя денег нет. Ты же всё нам перевел. Вали отсюда, «папаша». И ключи на стол положи, а то замки менять лень.
Валера стоял, тяжело дыша. Он смотрел на теплый свет в прихожей, на блеск дорогой плитки, на женщину, которую считал своей собственностью, и на мужчину, который пользовался всем этим по праву сильного и наглого. Он понял, что проиграл. Проиграл всё. Кристину, сына, эту квартиру, деньги, годы жизни. Он остался ни с чем. Пустое место.
Марина подошла к двери и взялась за ручку.
— Прощай, Валера. И спасибо за ремонт в ванной. Олегу очень нравится джакузи.
Дверь захлопнулась с тяжелым, властным звуком. Щелкнули замки — один, второй. Валера остался стоять на лестничной клетке. Вокруг была стерильная чистота элитного подъезда, пахло хлоркой и чужой жизнью. Он посмотрел на свой чемодан. Одинокий, потертый, никому не нужный.
Он медленно осел на пол прямо у двери, прижавшись спиной к холодному металлу. Из квартиры донесся приглушенный смех Марины — звонкий, счастливый, беззаботный. Смех, за который он заплатил предательством своей второй семьи.
Валера достал телефон. Черный экран отразил его перекошенное лицо. Набрать Кристину? Умолять? Он вспомнил её ледяной взгляд и слова: «Мы не вернемся». Вспомнил взгляд сына, прижимающего плюшевого зайца. Нет. Там тоже закрыто. Навсегда.
Он сидел в пустом коридоре, сжимая в руке бесполезный кусок пластика, и слушал, как где-то в шахте гудит лифт, увозя чьих-то счастливых мужей и отцов к их семьям. А он был здесь. Один. Между двумя закрытыми дверями, которые он сам запер на ключ собственной глупости и подлости. Валера закрыл лицо руками, но кричать не стал. В этом идеальном подъезде даже эхо было чужим и равнодушным…
