— Ты специально постирала мою блузку в горячей воде, чтобы она села?! Ты завидуешь, что я выгляжу лучше тебя?! Ах ты, змея подколодная! Я тебя выведу на чистую воду! Мой сын узнает, какая ты на самом деле вредительница! — орала свекровь, тряся испорченной вещью перед лицом невестки, хотя сама же и засунула деликатную ткань в машинку с постельным бельем, но признавать свою ошибку не собиралась и решила сделать виноватой ненавистную невестку.
Этот визг, похожий на звук работающей болгарки, врезался в спокойный субботний вечер, разрывая его в клочья. Катя, стоявшая у кухонной столешницы с ножом для чистки овощей, замерла. Она даже не успела обернуться, как в узкий коридорный проем, ведущий из ванной, вылетела Нина Васильевна. Женщина была красной, распаренной влажным воздухом и собственной злобой. В её руке был зажат мокрый, жалкий комок ткани, который еще утром именовался «эксклюзивным итальянским шелком».
Теперь это нечто напоминало одежду для куклы-переростка. Ткань свалялась, скукожилась и потеряла свой благородный жемчужный отлив, став грязно-серой и жесткой, как наждак. Свекровь надвигалась на Катю всей своей массой, блокируя проход к спасительной двери в комнату. От нее пахло дешевым стиральным порошком «Альпийская свежесть», который она покупала принципиально, считая Катины гели для стирки «разводом на деньги для дурочек».
— Нина Васильевна, вы о чем вообще? — Катя положила нож, чувствуя, как внутри начинает закипать глухое, тяжелое раздражение. — Я к ванной даже не подходила. Вы сами полчаса назад загрузили белье. Я слышала, как вы режимы выставляли.
— Я выставляла?! — свекровь подскочила так близко, что брызги с мокрой тряпки полетели Кате на домашнюю футболку. — Ты меня еще и в маразме обвинить хочешь? Я поставила «деликатную»! Я всегда ставлю тридцать градусов! А машинка кипятила! Стекло было горячее, аж руку обожгло! Кто, кроме тебя, мог перекрутить ручку, пока я в туалет ходила? Домовой?
— У нас электронное управление, там нельзя просто ручку перекрутить на ходу, надо программу сбрасывать, — устало попыталась объяснить Катя, понимая, что логика здесь бессильна. Она смотрела на перекошенное лицо матери мужа и видела там не поиск правды, а жажду крови. Свекрови нужно было не объяснение. Ей нужен был враг.
— Умная какая! Электронное у нее! — Нина Васильевна швырнула испорченную блузку прямо на кухонный стол, едва не угодив в тарелку с нарезанным огурцом. Мокрая ткань шлепнулась с тяжелым, чавкающим звуком. — Ты специально подкралась. Я слышала шаги! Ты знала, что я эту блузку на юбилей к сестре берегу. Ты же видела, как она мне идет, как молодит! А ты в свои двадцать пять как моль серая, вот и бесишься!
— Я резала салат, — Катя кивнула на доску. — Руки в масле. Вы видите? Я не выходила из кухни. И вообще, вы закинули блузку вместе с махровыми полотенцами и постельным бельем Вити. Я видела корзину. Вы просто поставили режим «хлопок», чтобы всё разом прокрутить и воду сэкономить.
Это было ошибкой. Указание на реальную причину подействовало на Нину Васильевну как красная тряпка на быка. Признать, что она, опытная хозяйка с сорокалетним стажем, погубила вещь ценой в половину пенсии из-за копеечной экономии воды, было выше её сил. Гораздо проще и приятнее было поверить в диверсию.
— Ах ты дрянь… — прошипела свекровь, сужая глаза. — Ты теперь будешь врать, что я сама свои вещи порчу? Экономия? Да я на всем экономлю, чтобы вам, дармоедам, легче жилось! Я эту блузку холила и лелеяла! А ты… Ты подгадала момент, нажала там свои кнопки, чтобы температуру задрать! Я знаю, сейчас техника такая, всё можно сделать, если руки чешутся напакостить!
Она схватила блузку со стола, словно собиралась ударить ею невестку, но в последний момент сдержалась. Не из жалости, а чтобы не испортить «улику» еще сильнее.
— Ты мне за это заплатишь, — голос Нины Васильевны снизился до угрожающего хрипа. — Не думай, что это сойдет тебе с рук. Витя придет, я ему всё покажу. Пусть посмотрит, с кем живет. Змея. Настоящая змея пригрелась. Испортила вещь и стоит, глазами лупает, невивинность из себя строит!
Катя молча отвернулась к раковине и включила воду, чтобы смыть с рук ощущение липкой грязи, хотя руки были чистыми. Шум воды немного заглушил бормотание свекрови, которая начала расправлять скукоженную ткань на столешнице, причитая над ней, как над покойником.
— Ничего-ничего, — бубнила она себе под нос, но так, чтобы Катя слышала каждое слово. — Сейчас сын вернется. Он разберется. Он знает, что мать врать не станет. Он тебе устроит «электронное управление».
В квартире повисло тяжелое, душное ожидание. Свекровь не ушла к себе в комнату плакать или пить корвалол. Нет, она осталась на кухне, заняв позицию жертвы и прокурора одновременно, готовясь к главному представлению вечера. Она методично разглаживала пальцами жесткие складки на испорченном шелке, время от времени бросая на спину невестки взгляды, полные холодного, расчетливого торжества. Стиральная машинка в ванной пискнула, сообщая об окончании цикла, но никто не двинулся с места. Война была объявлена, и первый выстрел уже прозвучал.
Испорченная блузка лежала на кухонном столе, раскинув свои короткие, деформированные рукава, словно жертва дорожного происшествия, которую забыли накрыть простыней. Нина Васильевна не просто бросила её туда — она соорудила инсталляцию. Мокрый, пахнущий химической отдушкой комок ткани занимал центральное место, бессовестно подвинув хлебницу и солонку. Свекровь сидела напротив этого натюрморта, выпрямив спину, и напоминала музейного смотрителя, охраняющего особо ценный экспонат.
Катя пыталась заниматься ужином, но каждое её движение в замкнутом пространстве кухни натыкалось на тяжелый, оценивающий взгляд. Свекровь не плакала, не пила лекарства дрожащими руками, как это любят показывать в дешевых сериалах. Нет, она была собрана, холодна и сосредоточена. Она методично расправляла пальцем каждую жесткую складку на севшей ткани, будто подсчитывала убытки, чтобы предъявить счет с точностью до копейки.
— Нина Васильевна, уберите, пожалуйста, вещи со стола, — не выдержала Катя, доставая тарелки. — Витя сейчас придет, ужинать будем. Негигиенично же, там порошок, кондиционер…
— Негигиенично? — переспросила свекровь, даже не повернув головы. Она продолжала гипнотизировать блузку. — А портить чужое имущество — это гигиенично? А вредить матери мужа — это гигиенично? Пусть лежит. Пусть Витенька видит. Он голодный придет, а тут вот — «сюрприз» от любимой жены. Чтобы кусок в горло не лез.
— Да никто вам не вредил! — у Кати дрогнула рука, и вилка со звоном ударилась о столешницу. — Я вам сто раз сказала: вы сами перепутали режим. Там на дисплее всё написано было! Зачем вы придумываете?
— Не смей на меня голос повышать, — спокойно, даже как-то буднично оборвала её Нина Васильевна. — И вилками не швыряйся. Нервы лечить надо, Катерина. Или зависть свою усмирять. Конечно, тебе-то носить нечего, одни футболки да джинсы с дырками, тьфу, срамота. А я женщина видная, у меня вещи статусные. Вот тебя жаба и задушила. Думала, испорчу — и свекруха, как чучело ходить будет? Не выйдет.
Она говорила это с такой уверенностью, что Кате на секунду стало страшно. Свекровь действительно верила в свою версию реальности. В этой реальности Катя была не просто невесткой, а коварным диверсантом, который ночами крадется к стиральной машине, чтобы перепрограммировать её на уничтожение шелка. Спорить с этим было всё равно, что пытаться объяснить радиоприемнику, что он играет плохую музыку.
На сковороде шкварчали котлеты, наполняя кухню запахом жареного мяса и лука. Обычно этот запах ассоциировался с уютом, с окончанием рабочего дня, но сегодня он смешивался с резким, навязчивым ароматом мокрой шерсти и дешевого стирального порошка. Эта смесь вызывала тошноту. Катя выключила газ и посмотрела на часы. Витя должен был прийти с минуты на минуту.
— Салфетки положи, — скомандовала Нина Васильевна, заметив, что невестка замерла. — Или ты думаешь, раз нагадила, так и ухаживать за мужем не надо?
— Я положу, — процедила Катя, доставая пачку бумажных салфеток. Она попыталась положить их рядом с местом мужа, но свекровь резко, хищным движением переставила подставку подальше, освобождая больше места для своей испорченной блузки.
— Сюда не клади. Здесь будет лежать улика. Прямо перед его носом. Чтобы он сел и сразу понял, в каком аду его мать живет.
— В каком аду? — Катя обернулась, чувствуя, как от обиды щиплет в носу. — Мы вам комнату выделили, Витя ремонт сделал, я готовлю, убираю… Вы же сами просились пожить, пока у вас в квартире трубы меняют! Месяц уже прошел, трубы давно поменяли, а вы всё сидите и ищете повод…
— Попрекаешь? — Нина Васильевна наконец-то оторвалась от созерцания блузки и посмотрела на Катю. В её глазах не было ни капли благодарности, только холодный расчет. — Куском хлеба попрекаешь? Квартирой попрекаешь? Ну давай, давай. Витя придет, я ему и это расскажу. Как ты меня гонишь. Как ты меня ненавидишь. Он-то думает, ты ангел, а ты…
Договорить она не успела. В прихожей глухо щелкнул замок. Тяжелая металлическая дверь открылась, впуская в душную атмосферу квартиры звуки подъезда и свежий сквозняк.
Нина Васильевна мгновенно преобразилась. Она не вскочила, не побежала встречать. Наоборот, она ссутулилась, уронила плечи, приняв позу глубоко несчастного, раздавленного человека. Рука её демонстративно легла на испорченную вещь, поглаживая её, как раненого зверька. Лицо приняло скорбное выражение, губы поджались в тонкую нитку. Сцена была готова, декорации расставлены, зритель вошел в зал.
— Кать, я дома! — крикнул Витя из коридора. Голос у него был уставший, но спокойный. Слышно было, как он бросил ключи на тумбочку, как сбросил ботинки. — Есть что пожрать? Я голодный, как волк, на работе завал был…
Он зашел на кухню, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. Его взгляд скользнул по Кате, стоявшей у плиты, по накрытому столу и, наконец, уперся в мать, сидевшую над грязно-серым комком. Витя замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением брезгливого недоумения.
— Это что еще такое? — спросил он, кивнув на стол. — Мам, ты чего тут разложила? Мы же едим здесь.
— Едим… — эхом отозвалась Нина Васильевна. Голос её звучал глухо, трагично, без тех визгливых ноток, которыми она поливала Катю пять минут назад. — Ешь, сынок. Кушай. Тебе силы нужны. А у меня вот… горе.
Она медленно, двумя пальцами, подняла блузку за плечики. Ткань жалко обвисла, демонстрируя свои кукольные размеры.
— Моя любимая… Помнишь, отец дарил? — соврала она, не моргнув глазом, хотя блузку купила сама на распродаже год назад. — Всё, Витенька. Нет её больше.
Витя нахмурился, переводя взгляд с матери на жену. Он не хотел разбираться. Он хотел котлет, душ и тишины. Но вид матери, сидящей с лицом великомученицы, и какой-то тряпки посреди стола, ясно давал понять: спокойного вечера не будет. И виноват в этом, по его простой логике, был тот, кто отвечал за быт. То есть — Катя.
— Что это? — Витя брезгливо ткнул пальцем в серый комок, лежащий посреди стола. Его лицо скривилось, словно он увидел раздавленное насекомое, а не деталь гардероба. — Мам, убери это. Аппетит портит.
— Аппетит… — горько усмехнулась Нина Васильевна, поднимая на сына глаза, полные вселенской скорби. — Тебе бы только брюхо набить, сынок. А то, что мать с сердцем слегла из-за твоей женушки, это тебе без разницы. Это, Витя, моя блузка. Была. Пока Катерина не решила проявить свою «заботу».
— Какую заботу? — Витя перевел тяжелый, налитый раздражением взгляд на жену. — Кать, ты что, стирать разучилась?
— Витя, я к ней не прикасалась! — Катя шагнула вперед, сжимая в руках кухонное полотенце так, что побелели костяшки. — Твоя мама сама загрузила стирку. Сама включила режим. Я была на кухне, готовила тебе ужин. Она просто смешала шелк с твоими трусами и носками и поставила на девяносто градусов! Я тут при чем?
— При чем? — взвизгнула Нина Васильевна, мгновенно выходя из образа умирающего лебедя. — А ты где была? Ты же молодая, глазастая! Ты видела, что я, пожилой человек, в очках копошусь! Могла бы подойти, проверить, помочь! Но нет, ты стояла и злорадствовала! Ждала, пока вещь испортится!
Витя шумно выдохнул через нос, как рассерженный бык. Он провел ладонью по лицу, стирая усталость, но злость никуда не делась. Она только сгустилась, и ему нужно было выплеснуть её на того, кто, по его мнению, создавал проблемы. Мать орала — это была проблема. Испорченная вещь — проблема. А источником шума, мешающего ему есть котлеты, была, разумеется, жена.
— Так, стоп! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. Вилка подпрыгнула и со звоном упала на пол. — Хватит базар разводить! Катя, ты что, совсем безрукая? Не можешь нормально кнопку нажать? Мама у нас гостья! Гостья, понимаешь? А ты ей нервы треплешь из-за тряпки!
— Это не тряпка! — обиженно вставила свекровь, прижимая к груди испорченный шелк. — Это память! И стоит она, между прочим, как половина твоей зарплаты, Витенька.
— Витя, ты себя слышишь? — Катя смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, в которых плескалось не столько удивление, сколько ужас от осознания, с кем она живет. — Она сама нажала кнопку. Сама! Почему я должна отвечать за её ошибки? Я не надзиратель, чтобы стоять у неё над душой в туалете!
— Потому что ты хозяйка в этом доме! — заорал Витя, багровея. — Если к нам пришел человек в возрасте, ты обязана следить за техникой! Ты обязана всё проверить! Мама может и не видеть этих мелких цифр на дисплее, у нее зрение садится! А ты здоровая кобыла, тебе трудно было подойти и посмотреть? Трудно было задницу от стула оторвать?
Логика мужа была настолько кривой и уродливой, что у Кати перехватило дыхание. Он даже не пытался разобраться. Ему было плевать на факты. Ему было проще обвинить её в бездействии, чем признать, что его мать совершила глупость.
— Я резала салат… — тихо, почти шепотом произнесла она, понимая, что оправдываться бесполезно.
— Салат она резала! — передразнил Витя, скривив губы. — Великое дело! Героиня труда! Из-за твоего салата мать вещь испортила. Ты специально это сделала, да? Мама права. Ты вечно недовольная ходишь, вечно лицо воротишь, когда она приезжает. Решила так отомстить? Мелко, Катя. Очень мелко и подло.
— Да она завидует! — подлила масла в огонь Нина Васильевна, видя, что сын полностью на её стороне. Она расправила плечи, чувствуя вкус победы. — Я же вижу, как она на мои наряды смотрит. Сама-то в обносках ходит, экономит на всем, вот её и гложет. Думала, испортит красоту — и ей легче станет. Змея, Витенька, настоящая змея у тебя на груди пригрелась.
Катя молчала. Внутри у неё что-то оборвалось. Словно лопнула струна, на которой держалось всё её уважение к этому человеку. Она смотрела на мужа, который стоял посреди кухни в расстегнутой рубашке, потный, злой, несправедливый, и видела перед собой чужого человека. Чужого, жестокого хама, для которого мамин каприз был важнее истины.
— Значит так, — Витя упер руки в боки, нависая над женой. — Мне этот цирк надоел. Я пришел домой отдыхать, а не слушать ваши разборки. Ты, Катя, виновата. Не уследила, не помогла, допустила. Значит, тебе и отвечать.
Он подошел к матери, взял из её рук испорченную блузку, брезгливо осмотрел её и швырнул обратно на стол, прямо в тарелку Кати.
— Вещь испорчена. Восстановлению не подлежит. Мама расстроена. У нее давление скачет. Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Я ничего не творила, — твердо сказала Катя, глядя ему прямо в глаза. Страх ушел, осталась только холодная, ледяная ясность. — Я не буду извиняться за то, чего не делала.
— Ах, ты не будешь? — Витя прищурился, и его лицо стало совсем неприятным, хищным. — Гордая, значит? Принципиальная? А жить в моей квартире тебе принципы не мешают? Жрать продукты, которые я покупаю, тебе гордость позволяет? Раз ты такая умная, то будешь платить. Рублем будешь учиться уважать старших, раз словами не доходит.
Нина Васильевна в углу довольно хмыкнула, скрестив руки на груди. Она уже прикинула в уме стоимость новой блузки и морального ущерба. Вечер переставал быть томным, но становился на удивление прибыльным.
— О чем ты говоришь? — спросила Катя, чувствуя, как холодок пробежал по спине.
— О деньгах, Катя. О деньгах, — жестко отрезал Витя. — Ты испортила вещь — ты возмещаешь ущерб. Это закон. И мне плевать, нажимала ты кнопку или просто стояла рядом и хлопала глазами. Результат один — блузки нет. Так что давай, доставай свою заначку.
— Это мои деньги, — голос Кати дрогнул. — Я откладывала на курсы английского. Ты же знаешь.
— Мне плевать на твои курсы! — заорал Витя так, что задребезжали стекла в кухонном шкафу. — Ты матери вещь испортила! Быстро достала деньги и отдала! Или ты хочешь, чтобы я сам их нашел? Я знаю, где они лежат.
Он сделал шаг к ней, угрожающе сжав кулаки. Это был не замах для удара, но демонстрация силы, моральное давление, которое было страшнее любой пощечины. Он загонял её в угол, ломал её волю, заставляя признать вину, которой не было. И всё это — под одобрительным взглядом матери, которая уже предвкушала, как будет пересчитывать хрустящие купюры.
— Я жду, — глухо произнес Витя, не сводя с жены тяжелого, оловянного взгляда. Он стоял, широко расставив ноги, словно охранник в супермаркете, поймавший воришку. — Или ты думаешь, я шучу?
Катя смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается ледяная пустота. Там, где еще пять минут назад жила обида, теперь была выжженная пустыня. Она вдруг отчетливо поняла: объяснять что-то бесполезно. Витя не был глупым, он всё прекрасно понимал. Он видел мать, видел её дешевый спектакль, видел абсурдность обвинений. Но ему было плевать на истину. Ему нужен был покой, сытый ужин и довольная мама, которая перестанет гундеть над ухом. И ценой этого комфорта была Катя. Её чувства, её правота, её деньги — всё это было разменной монетой, которой муж расплачивался за свою тишину.
— Хорошо, — голос Кати прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Я принесу.
Она развернулась и вышла из кухни, чувствуя спиной два взгляда: один — торжествующий, другой — нетерпеливый. В спальне было темно и тихо. Катя подошла к комоду, открыла нижний ящик и достала из-под стопки постельного белья старый, потертый конверт. Там лежали деньги, отложенные на курсы веб-дизайна. Мечта о новой профессии, о независимости. Она копила их полгода, отказывая себе в обедах и новой одежде.
Катя пересчитала купюры. Пальцы не дрожали. Было странное ощущение, будто она наблюдает за собой со стороны. Она взяла всю сумму. Всю, до копейки. Это был не штраф. Это был откуп. Плата за то, чтобы увидеть истинное лицо людей, которых она называла семьей.
Вернувшись на кухню, она застала идиллическую картину: Нина Васильевна уже сидела за столом, держа вилку наготове, а Витя накладывал себе в тарелку картошку, словно никакого скандала и не было. Увидев жену, он замер, ожидая.
— Вот, — Катя подошла к столу и небрежно бросила пачку купюр прямо перед свекровью. Деньги веером рассыпались по клеенчатой скатерти, одна бумажка упала в тарелку с хлебом. — Здесь пятнадцать тысяч. Блузка стоила десять, я проверяла бирку, когда вы её купили. Пять тысяч — за моральный ущерб и за ваше актерское мастерство. Хватит?
В кухне повисла звенящая тишина. Нина Васильевна, забыв про свой образ несчастной жертвы, хищно подалась вперед. Её глаза, только что полные скорби, загорелись жадным блеском. Она быстро, по-паучьи, сгребла купюры в кучу и начала пересчитывать, слюнявя палец.
— Витя, ты посмотри, как она швыряется! — пробормотала свекровь, не отрываясь от подсчета. — Хамка! Никакого уважения. Раз, два, три… Ну, хоть совесть проснулась. Хотя, какая тут совесть, страх один.
— Садись есть, — буркнул Витя, не глядя на жену. Он уже начал жевать, набивая рот картошкой, стараясь заглушить едой остатки неловкости. — И чтобы я больше про эту блузку не слышал. Тема закрыта. Ты накосячила — ты исправила. Всё честно.
Катя смотрела, как челюсти мужа ритмично двигаются, перемалывая пищу. Смотрела, как свекровь деловито рассовывает деньги по карманам домашнего халата, довольно похлопывая себя по бокам.
— Честно? — тихо переспросила Катя. — Ты считаешь это честным, Витя? Ты заставил меня заплатить за то, что твоя мать сама испортила свою вещь, потому что тебе лень было разобраться? Ты просто ограбил меня, чтобы она заткнулась.
— Закрой рот! — Витя поперхнулся и с грохотом опустил вилку. — Я сказал — тема закрыта! Не начинай опять выносить мозг! Я устал! Я хочу поесть в тишине в своем доме!
— В твоем доме? — Катя горько усмехнулась. — Да, ты прав. Это твой дом. И мама твоя. И правила твои. Только меня здесь больше нет. Ты только что продал свою жену за пятнадцать тысяч рублей и спокойный вечер.
— Ой, да хватит тебе драму разыгрывать! — вмешалась Нина Васильевна, уже полностью довольная жизнью. — «Продал», скажет тоже. Воспитание это называется. Будешь знать, как за вещами следить. А то ишь, королева, обидели её! Скажи спасибо, что муж у тебя терпеливый, другая бы уже с чемоданом на лестнице сидела.
— А вы, Нина Васильевна, — Катя повернулась к свекрови, глядя ей прямо в глаза, — вы же знаете правду. Вы знаете, что сами нажали эту кнопку. Вы знаете, что врали сыну в глаза. И вы взяли деньги, зная, что это воровство. Как вам кусок в горло лезет?
Лицо свекрови пошло красными пятнами. Она вскочила, опрокинув стул.
— Да как ты смеешь?! Витя! Ты слышишь, что она несет?! Она меня воровкой называет! Я, пожилая женщина, мать твою вырастила, а эта… эта шавка подзаборная меня оскорблять будет?! Я эти деньги на лекарства потрачу, которые мне из-за тебя нужны будут!
— Заткнись, Катя! — заорал Витя, вскакивая следом. Его лицо налилось кровью, вены на шее вздулись. — Ты берега попутала?! Мать не трогай! Ты сама виновата, а теперь ядом брызжешь? Пошла вон из кухни! Чтобы духу твоего здесь не было, пока не успокоишься и прощения не попросишь!
— Прощения? — Катя рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. Он был сухим, ломким и абсолютно безнадежным. — Я никогда у вас прощения не попрошу. Потому что прощать тут некого. Вы два сапога пара. Один — трус, которому лень быть мужчиной, а вторая — лживая интриганка, которая готова родного сына с женой рассорить ради копейки. Жрите свои котлеты. Подавитесь ими.
Она резко развернулась и пошла к выходу.
— Ты куда?! — рявкнул ей в спину Витя. — Я не разрешал уходить! Стоять!
— Да пусть катится! — взвизгнула Нина Васильевна, прижимая руку к нагрудному карману, где лежали деньги. — Пусть проветрится! Ишь, какая цаца! Ничего, Витенька, приползет. Куда она денется из твоей квартиры? Кому она нужна такая, нервная да нищая?
Катя не обернулась. Она зашла в комнату, но не стала хлопать дверью. Она просто закрыла её. Плотно. До щелчка. В коридоре продолжал орать Витя, что-то доказывая пустоте, слышалось бормотание свекрови, которая уже начала перечислять новые грехи невестки.
В квартире стоял гул скандала, грязного, липкого, бессмысленного. Семьи больше не было. Был только общий метраж, ипотечный долг и три человека, которые ненавидели друг друга до зубного скрежета. Катя села на край кровати и посмотрела на свои пустые руки. Денег не было. Уважения не было. Любви не было. Была только правда, жесткая и уродливая, как испорченная блузка, лежащая где-то в мусорном ведре. И с этой правдой теперь придется жить в одной клетке…
