— Ты, Лена, опять путаешь фундаментальные понятия с бытовыми мелочами, — голос Николая звучал ровно, с той самой мерзкой, тягучей интонацией уставшего профессора, вынужденного в сотый раз объяснять таблицу умножения умственно отсталому студенту. — Я тебе битый час толкую про геополитические сдвиги и макроэкономику, а ты мне что в ответ? Про подорожание яиц в «Пятерочке»? Это, мягко говоря, масштаб мышления инфузории. Твой горизонт — это плинтус на кухне.
Николай аккуратно, хирургически точно отрезал кусок стейка, наколол его на вилку и отправил в рот, медленно пережевывая. Он ел так же, как и жил: размеренно, без эмоций, словно выполняя важную государственную функцию. Елена смотрела на то, как двигаются его желваки, как тонкие, бескровные губы сжимаются, перемалывая мясо, которое она выбирала на рынке полчаса, стараясь угодить. И впервые за семь лет брака она почувствовала не желание угодить, а глухую, поднимающуюся из желудка тошноту.
— Я просто сказала, что инфляция бьет по нашему бюджету, Коля, — тихо произнесла Елена, сжимая вилку так, что побелели пальцы. — И что твои теории не помогут нам заплатить за квартплату, если ты продолжишь отказываться от подработок, считая их «ниже своего достоинства».
Николай замер. Нож в его руке звякнул о край фарфоровой тарелки — звук получился резким, неприятным, словно треснуло стекло. Он медленно поднял глаза на жену. В его взгляде не было ярости, только ледяное, уничтожающее презрение, которым он обычно награждал официантов или курьеров, посмевших опоздать на минуту.
— Ты сейчас пытаешься анализировать мои карьерные решения? — он усмехнулся, и эта усмешка скривила его лицо, превратив в маску высокомерия. — Лена, давай договоримся: ты не лезешь в дебри, в которых ничего не смыслишь. У женщин вообще с логикой туго, это научный факт. У вас преобладают гормоны и эмоции. Твоя задача — обеспечивать быт, чтобы у меня, мужчины, был надежный тыл для интеллектуальной работы. Твой мозг физиологически не заточен под стратегическое планирование. Займись лучше гарниром, он у тебя опять пересолен.
Елена опустила взгляд в свою тарелку. Раньше эти слова заставили бы ее вскочить, начать извиняться, предлагать переделать ужин, суетиться, заглядывать ему в глаза, ища одобрения. Она годами жила в режиме «подай-принеси-помолчи», искренне веря, что Николай — непризнанный гений, а она — просто серая мышь, чье предназначение — стирать его носки и слушать его монологи. Но сегодня все было иначе. Сегодня в ее голове звучал другой голос. Голос, который спрашивал: «Лена, а что ты думаешь об этом фильме?», «Лена, мне важно твое мнение», «Лена, ты удивительно проницательная».
— А Антон считает, что у меня отличный аналитический ум, — произнесла она отчетливо, глядя прямо в переносицу мужу.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как за окном шумит вечерний город. Николай медленно проглотил кусок, даже не прожевав его до конца. Его брови поползли вверх, создавая на лбу гармошку из морщин.
— Кто? — переспросил он, склонив голову набок, словно услышал незнакомое слово на иностранном языке. — Антон? Это еще кто? Тот криворукий мастер, что стиралку чинил? Ты теперь с обслуживающим персоналом свои бабские сплетни обсуждаешь? Ну, это как раз твой уровень, дорогая. Обсуждать сериалы с сантехником.
Он снова потянулся к стейку, всем своим видом показывая, что тема закрыта и не стоит его драгоценного внимания. Он был уверен в своей непогрешимости. Он был царь горы, а она — грязь у подножия.
— Антон — не сантехник, — голос Елены окреп, в нем появились металлические нотки, которых Николай никогда раньше не слышал. — Он архитектор. И мы с ним обсуждаем не сериалы, Коля. Мы обсуждаем книги, проекты, жизнь. Он слушает меня. Он не перебивает. Он не называет мои мысли бредом инфузории. С ним я чувствую, что у меня есть голова на плечах, а не только руки для чистки картошки.
Николай отложил приборы. На этот раз окончательно. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел на жену, как энтомолог смотрит на жука, который вдруг начал вести себя нетипично для своего вида.
— Так, — протянул он. — Значит, у нас появился друг по переписке? Или ты уже бегаешь к нему на свидания, пока я на работе? Решила поиграть в эмансипацию?
— Я не играю, — Елена отодвинула от себя тарелку с нетронутой едой. Аппетит пропал окончательно. — Я просто поняла, что можно жить иначе. Что ужин — это не лекция, где один вещает, а второй конспектирует. Что мужчина может быть партнером, а не надзирателем. Антон уважает меня.
— Уважает? — Николай расхохотался. Это был короткий, лающий смех, лишенный веселья. — Дура ты, Лена. Клиническая дура. Мужик тебе в уши льет, чтобы в койку затащить, а ты и уши развесила. «Архитектор»… Да ему плевать на твой богатый внутренний мир. Ему нужно только одно, а ты, как стареющая кошка, повелась на ласку. Ты себя в зеркало видела? Кому ты нужна со своим «мнением», кроме меня? Я тебя из жалости держу, терплю твою ограниченность, кормлю, одеваю…
— Хватит, — Елена встала из-за стола. Ее трясло, но она больше не могла сидеть напротив этого человека. — Я не буду это слушать.
— Сядь, — тихо, но властно сказал Николай. Его лицо окаменело. — Я не давал команды вставать. Мы не закончили разговор. И убери со стола, живо. Тарелку мою забери, я наелся твоим пересоленным хрючевом.
Елена замерла у подоконника. Привычка подчиняться дернула ее было к столу, но образ Антона, его улыбка, его теплые руки — все это встало стеной между ней и приказом мужа.
— Нет, — сказала она. — Я не буду убирать. Сам убери. У тебя есть руки. И ноги. Я не прислуга.
— Что ты сказала? — Николай медленно поднялся. Он был высоким, грузным, и в тесной кухне сразу стало нечем дышать. — Ты, кажется, забыла, кто в этом доме платит за еду? Ты забыла, кто здесь хозяин?
— Я не забыла, кто ты, — Елена смотрела на него, и пелена спадала с глаз. Перед ней стоял не интеллектуал, не глава семьи, а обычный, закомплексованный тиран, раздувшийся от собственной важности. — Ты просто мудак, Коля. Обыкновенный домашний мудак.
Слово «мудак» повисло в воздухе, словно тяжелый камень, брошенный в стоячую воду, от которого пошли невидимые, но разрушительные круги. Николай не моргнул. Он медленно обошел стол, его движения были пугающе плавными, хищными, как у зверя, который почуял запах крови, но не спешит нападать, наслаждаясь моментом загнанности жертвы. В его глазах исчезло то высокомерное спокойствие, сменившись чем-то темным и колючим, похожим на битое стекло.
— Ты сейчас совершаешь ошибку, Лена, — проговорил он тихо, подходя к ней почти вплотную. Она почувствовала запах его одеколона — резкий, древесный, который раньше казался ей запахом надежности, а теперь вызывал удушье. — Ты путаешь свободу с распущенностью. Ты, видимо, начиталась дешевых статей в интернете про абьюз и решила примерить на себя роль жертвы? Это примитивная защитная реакция. Ты пытаешься переложить вину за свою несостоятельность на меня.
Елена сделала шаг назад, упираясь поясницей в холодный подоконник. Пути к отступлению на кухне не было.
— Я не жертва, Коля, — ее голос дрожал, но она заставила себя смотреть ему в лицо. — Я просто живой человек. А ты превратил наш дом в казарму. В исправительную колонию, где шаг влево, шаг вправо — расстрел моралью. Ты душишь меня. Ты каждый день методично объясняешь мне, что я ничтожество. А Антон…
— Опять этот Антон, — перебил ее Николай, и лицо его перекосило от брезгливости, словно он наступил в грязь. — Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь? Взрослая баба, жена, бежит к первому встречному, который погладил ее по головке и сказал пару комплиментов. Это не любовь, Лена. Это похоть. Это животный инстинкт. Ты просто захотела свежего мяса, потому что со мной тебе «скучно». Со мной надо думать, соответствовать, расти. А там — просто, да? Раздвинула ноги — и ты уже королева?
— Не смей так говорить! — выкрикнула Елена, чувствуя, как внутри закипает горячая, обжигающая злость. — С Антоном я чувствую, что существую! Что я не мебель! Мы гуляли вчера три часа по набережной, и мы просто разговаривали. Ты помнишь, когда мы с тобой последний раз разговаривали, Коля? Не когда ты читал мне лекции о курсе доллара, а когда ты спрашивал, как прошел мой день? Никогда! Ты даже не знаешь, какую музыку я люблю. Ты не знаешь, о чем я мечтаю. Для тебя я — мультиварка с функцией секса!
Николай резко выбросил руку вперед и схватил ее за предплечье. Пальцы сжались жестко, больно, словно клещи.
— Мне не нужно знать твои мечты, если они сводятся к измене, — прошипел он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты моя жена. Ты носишь мою фамилию. Ты живешь в моей квартире. Ты ешь мой хлеб. И ты смеешь мне в лицо говорить, что нашла кого-то «лучше»? Ты предательница, Лена. Гнилая, дешевая предательница. Я тебя вытащил из твоего болота, сделал человеком, а ты…
— Отпусти! — она дернулась, пытаясь вырвать руку, но хватка была железной. — Мне больно!
— Больно? — он усмехнулся, приблизив свое лицо к ее лицу так близко, что она видела расширенные поры на его носу. — А мне не больно? Ты растоптала мою честь. Ты опозорила меня. Ты думаешь, я позволю тебе просто так уйти к этому твоему архитектору и смеяться надо мной? Думаешь, я отпущу свое?
Елена вдруг поняла: он действительно считает ее своей собственностью. Не партнером, не любимой женщиной, а вещью, которая вдруг решила, что у нее есть воля. Страх кольнул сердце, но желание свободы оказалось сильнее. Она с силой оттолкнула его свободной рукой в грудь. Николай, не ожидавший отпора, пошатнулся и на секунду ослабил хватку.
Этого хватило. Елена метнулась к выходу из кухни, задев плечом косяк. Ей нужно было в коридор, к шкафу, схватить сумку, ключи, куртку — что угодно, лишь бы выбежать из этой проклятой квартиры, где воздух был пропитан презрением.
— Стоять! — рявкнул Николай за спиной. Послышался грохот опрокинутого стула.
Елена влетела в прихожую, дрожащими руками хватаясь за ручку входной двери. Заперто. Конечно, заперто. Она начала судорожно крутить задвижку, но пальцы не слушались, соскальзывали.
Тяжелые шаги настигли ее мгновенно. Николай схватил ее за волосы на затылке и резко дернул назад. Елена вскрикнула, запрокидывая голову, боль пронзила шею, в глазах потемнело. Он развернул ее к себе и с силой впечатал спиной в вешалку с одеждой. Пальто и куртки глухо зашуршали, смягчая удар, но от этого было не легче.
— Куда собралась? — он навис над ней, огромный, страшный в своей холодной ярости. Его лицо покраснело, вены на шее вздулись. — К нему побежала? Прямо сейчас? Не доев ужин, не помыв посуду?
Елена задыхалась. Ее грудь ходила ходуном, сердце билось где-то в горле, мешая говорить. Но молчать она больше не могла. Десять лет молчания прорвались наружу вулканом.
— Пусти меня! — она вцепилась в его руки, пытаясь разжать пальцы, держащие ее за плечи. — Я не останусь здесь ни минуты! Я ненавижу тебя! Я ненавижу этот дом!
Николай встряхнул ее, как тряпичную куклу, так что зубы клацнули.
— Ты никуда не пойдешь, пока я не разрешу! — прорычал он. — Ты забыла свое место?
И тут Елена, собрав последние силы, глядя прямо в его безумные глаза, выкрикнула то, что зрело в ней годами, то, что стало приговором их браку:
— Ты сказал, что мое место на кухне, и я должна молчать, когда говорят мужчины! Я не твоя рабыня, Коля! Антон советуется со мной и уважает мое мнение! Я ухожу к нему, чтобы чувствовать себя человеком! — кричала жена, пытаясь вырваться из захвата мужа, извиваясь всем телом, царапая его руки ногтями.
Эти слова стали детонатором. Упоминание того, что другой мужчина дает ей то, чего не смог дать Николай — уважение, — ударило по его больному самолюбию сильнее любой пощечины. Он замер на секунду. В его взгляде что-то окончательно сломалось. Маска цивилизованного человека слетела, обнажив звериный оскал.
— Человеком? — переспросил он шепотом, который был страшнее крика. — Ты хочешь быть человеком? А ведешь себя как дрянная сука.
Его кулак сжался. Елена увидела это движение, инстинктивно сжалась, закрывая голову руками, но понимала — бежать некуда. Дверь заперта, а перед ней стоял не муж, а враг, который решил уничтожить то, что не смог подчинить.
— Я научу тебя уважению, — произнес Николай, и в его голосе зазвучал металл. — Если ты не понимаешь слов, будем использовать другие методы коммуникации. Доступные твоему уровню развития.
Он замахнулся.
Удар был коротким и сухим, безкиношного размаха. Тяжелый кулак Николая врезался Елене в скулу, и мир вокруг мгновенно накренился. Она не удержалась на ногах, колени подогнулись, словно стали ватными, и она рухнула на пол, больно ударившись бедром о металлическую ножку обувной полки. В ушах зазвенело, будто кто-то включил ультразвук на полную мощность, а во рту сразу же появился соленый, железистый привкус крови — видимо, она прикусила щеку изнутри.
Елена попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то в гортани. Шок парализовал тело. Она смотрела на знакомый узор линолеума, на пылинки, скопившиеся в углу плинтуса, и не могла поверить в реальность происходящего. Это был её муж. Человек, с которым она делила постель, обсуждала ипотеку, выбирала обои. Человек, который считал себя выше любого насилия, называя драки «уделом маргиналов».
— Вставай, — голос Николая звучал пугающе спокойно, даже буднично. В нем не было истерики, только холодная, рассудительная жестокость учителя, наказывающего нерадивого ученика. — Урок только начался. Ты ведь хотела равноправия? Хотела, чтобы с тобой считались как со взрослым оппонентом? Вот, получай аргументы. Взрослая жизнь, Лена, это боль и ответственность за свои слова.
Он шагнул к ней, его начищенные домашние туфли оказались прямо перед её лицом. Елена инстинктивно дернулась, попыталась отползти назад, перебирая руками по полу, как краб, но коридор был слишком узким. Она уперлась спиной в тумбочку с зеркалом. Сверху на неё посыпались какие-то мелочи: ключи, расческа, флакон духов, который с глухим стуком упал на коврик, но чудом не разбился.
— Коля, не надо… — прохрипела она, прикрывая голову руками. Это был жалкий, животный жест защиты, который только раззадорил его.
— Что «не надо»? — он наклонился, схватил её за воротник блузки и рывком вздернул вверх, заставляя сесть на пятки. Ткань затрещала. — Не надо воспитывать тебя? А как иначе? Ты же слов не понимаешь. Ты понимаешь только силу. Твой Антон, этот слизняк, он тебе такого не покажет, правда? Он будет слюни распускать, потакать твоим капризам. А я, как глава семьи, обязан вернуть тебя в реальность.
Второй удар пришелся в корпус. Николай ударил ногой, целясь под ребра. Не в полную силу, он не хотел убивать, он хотел сломать. Боль вспыхнула ослепительной белой вспышкой, выбив из легких остатки воздуха. Елена согнулась пополам, хватая ртом пустоту, из глаз брызнули слезы, но она не закричала — спазм перехватил горло. Она только тихо, сипло заскулила, сворачиваясь в комок на грязном коврике у двери.
— Ты говоришь, я унижаю твой интеллект? — Николай расхаживал над ней, поправляя манжеты рубашки, словно только что испачкался чем-то липким. — А где он, твой интеллект, Лена? Умная женщина знает, когда нужно закрыть рот. Умная женщина хранит очаг, а не бегает по чужим койкам в поисках «уважения». Ты не личность, ты — функция, которая дала сбой. И этот сбой я сейчас устраню.
Елена попыталась подняться, опираясь на локоть. Боль в боку была пульсирующей, горячей, каждый вдох отдавался резким уколом. Она подняла глаза на мужа. В полумраке коридора он казался огромным, его тень падала на неё, накрывая с головой. Она видела, как он наслаждается этим моментом. Ему нравилось не бить, ему нравилось видеть её сломленной, ползающей у его ног. Это возвращало ему чувство контроля, которое пошатнулось от её слов об уходе.
— Я всё равно уйду… — прошептала она, сплевывая вязкую, розовую слюну на пол. — Ты не сможешь меня держать вечно. Ты чудовище.
Николай остановился. Его лицо окаменело. Он медленно присел на корточки перед ней, глядя прямо в глаза. В его взгляде не было ярости, там была пустота, черная дыра, в которой исчезало всё человеческое.
— Ты никуда не уйдешь, — тихо произнес он, и от этого шепота у Елены мороз прошел по коже. — Кому ты нужна такая? Побитая, использованная? Ты думаешь, твой архитектор ждет проблем? Как только он увидит, что ты приносишь сложности, он исчезнет. А я останусь. Я всегда буду рядом. Потому что я твой хозяин.
Он резко схватил её за волосы, наматывая светлые пряди на кулак, и с силой ударил её затылком о дверцу шкафа-купе. Зеркало на дверце пошло трещинами, но не рассыпалось, искажая их отражения в сюрреалистической, ломаной гримасе. Елена вскрикнула, в голове взорвался фейерверк боли.
— Повтори, — прошипел он ей в ухо, его дыхание было горячим и влажным. — Повтори, кто здесь главный. Повтори, что ты ничтожество без меня.
Елена молчала, тяжело дыша, чувствуя, как по шее стекает что-то теплое. Кровь.
— Молчишь? — Николай разжал пальцы, и её голова безвольно опустилась на грудь. — Гордая стала? Ничего. У нас вся ночь впереди. Я выбью из тебя эту дурь, эту «личность», которую ты себе придумала. Ты будешь умолять меня позволить тебе остаться. Ты будешь ползать здесь и вылизывать этот пол, пока я не решу, что ты достаточно очистилась.
Он встал, брезгливо вытер руку о штанину. Елена лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь спровоцировать новый приступ его «воспитания». Она слышала, как он прошел на кухню, слышала звон стекла — он наливал себе воды. Спокойно, размеренно. Будто только что не избивал жену, а просто вынес мусор.
Елена поняла страшную вещь: он не был в состоянии аффекта. Он не потерял контроль. Он всё делал осознанно. Он искренне верил, что имеет на это право. И это было страшнее любых криков и истерик. Это была холодная, расчетливая тирания, от которой не было спасения за закрытой дверью их квартиры.
Елена слышала, как Николай вернулся в прихожую. Его шаги были тяжелыми, уверенными, хозяйскими. Он не крался, не спешил — он шел по своей территории, которую только что зачистил от «вражеских элементов». Она лежала на боку, прижав колени к животу, пытаясь унять дрожь, которая била все тело, словно ее подключили к оголенному проводу. Боль в ребрах стала тупой, ноющей, разливающейся горячим свинцом по всему боку, но страшнее физической боли было то ледяное спокойствие, с которым муж теперь смотрел на неё сверху вниз.
— Вставай, — бросил он, легонько, но унизительно толкнув её носком туфли в плечо. — Хватит валяться. Иди в ванную, приведи себя в порядок. Умойся, приложи лед. Завтра скажешь на работе, что упала с лестницы. Ты ведь у меня неуклюжая, все знают.
Он перешагнул через неё, как через мешок с мусором, и направился в кухню. Елена услышала, как он открыл холодильник, как звякнула бутылка. Он собирался ужинать. Для него жизнь продолжалась в обычном ритме, просто с небольшой коррективой на «воспитательный процесс».
В этот момент в голове Елены что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, отвечавший за страх, за надежду, за попытки оправдать его или сохранить семью. Остался только голый, звенящий инстинкт самосохранения. Она поняла, что если останется здесь хотя бы на час, если позволит этой ночи пройти по его сценарию, то Елена, которую она знала, умрет. Останется только оболочка, послушная кукла с мертвыми глазами.
Она прислушалась. Шум воды на кухне — он мыл руки. Это был ее шанс. Один на миллион.
Превозмогая тошноту и головокружение, она медленно, стискивая зубы, чтобы не застонать, поднялась на четвереньки. Мир качнулся, но устоял. Взгляд заметался по прихожей. Ключи. Где ключи? Обычно он бросал их на тумбочку. Пусто. Взгляд скользнул ниже. Они выпали из его кармана, когда он наносил тот удар ногой, и теперь связка поблескивала под вешалкой с пальто.
Елена протянула дрожащую руку, пальцы не слушались, были словно деревянные. Она схватила холодный металл, сжала его так, что грани ключей впились в ладонь. Теперь самое сложное — встать.
— Лена! — голос из кухни прозвучал требовательно. — Ты слышала меня? Я не буду повторять дважды.
Она рывком поднялась на ноги. В глазах потемнело, к горлу подступил ком, но она заставила себя сделать шаг к двери. Потом второй. Руки тряслись так сильно, что она с трудом попала ключом в замочную скважину. Замок лязгнул — звук показался ей громким, как выстрел в ночной тишине.
Шаги на кухне стихли.
— Ты что там делаешь? — тон Николая изменился. В нем появилась угроза, но теперь примешалось и удивление. Он не ожидал сопротивления. Он был уверен, что сломал её.
Елена повернула ключ. Один оборот. Второй. Дверь подалась.
— Стоять! — рявкнул он, и она услышала тяжелый топот за спиной. Он бежал к ней.
Елена распахнула дверь и вывалилась на лестничную площадку. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, отрезвляя. Она не стала вызывать лифт — это ловушка. Она рванула к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя боли, не чувствуя своего тела. Только животный ужас гнал её вперед, вниз, прочь от этой квартиры, ставшей склепом.
Сверху донесся грохот распахнутой двери и яростный крик: — Вернись, сука! Я тебя убью!
Она не оглядывалась. Пролет за пролетом, этаж за этажом. Третий, второй, первый. Дыхание срывалось на хрип, сердце колотилось где-то в горле, готовое разорваться. Она вылетела из подъезда в ночную темноту двора. Осенний дождь моросил, превращая асфальт в черное зеркало, но для неё это была самая прекрасная погода на свете.
Она бежала по мокрому тротуару, в одной порванной блузке, без куртки, сжимая в руке телефон, который чудом оказался в кармане брюк. Она бежала до тех пор, пока огни их многоэтажки не скрылись за поворотом, пока легкие не начали гореть огнем.
Только у круглосуточного магазина, где был яркий свет и люди, она остановилась. Елена прислонилась к холодной витрине, сползая вниз. Люди проходили мимо, кто-то брезгливо косился на женщину с разбитым лицом и в грязи, кто-то останавливался с вопросом «Вам помочь?», но она их не слышала.
Она смотрела на свои руки. Грязные, в ссадинах, дрожащие. Но это были её руки. И жизнь теперь снова принадлежала ей.
Телефон в руке завибрировал. На экране высветилось: «Любимый муж». Елена смотрела на эти слова, и они казались ей абсурдной шуткой из прошлой жизни. Она медленно, с наслаждением нажала кнопку «Блокировать». Затем зашла в контакты и нашла номер Антона. Она не знала, ответит ли он, не знала, что будет завтра, где она будет ночевать и как жить дальше. Но она точно знала одно: она больше никогда не вернется в ту квартиру.
— Алло? — сонный голос Антона в трубке прозвучал как музыка. — Лена? Два часа ночи, что случилось?
— Антон… — она впервые за этот вечер заплакала, но это были слезы не боли, а облегчения. — Антон, забери меня. Пожалуйста. Я ушла. Я насовсем ушла.
В трубке повисла пауза, а потом он ответил, твердо и без лишних вопросов, так, как отвечают мужчины, готовые взять на себя ответственность: — Говори адрес. Я еду.
Елена опустила руку с телефоном и подняла лицо к небу. Дождь смывал с неё кровь и слезы, смывал липкий страх последних лет. Она была разбита, ей было больно, ей было страшно перед неизвестностью. Но впервые за долгое время она чувствовала себя живой. И это чувство стоило любой цены…
