— Вот так! — довольно сказал Виктор себе под нос.
Звук поворота ключа в замке прозвучал ровно в 19:15. Не громко, не резко, а с той идеальной механической точностью, с которой работало всё в жизни Виктора. Щелчок, мягкий проворот, еще щелчок. Для Юлии этот звук давно перестал быть сигналом о возвращении мужа — он стал стартовым пистолетом, возвещающим начало ежедневной проверки на профпригодность. Она сидела в гостиной, поджав ноги под себя, и почувствовала, как привычный холодок страха пробежал по позвоночнику, заставляя мышцы невольно напрячься. Но сегодня она не вскочила. Она осталась сидеть, глядя в экран выключенного телевизора, в черном глянце которого отражалась безупречная, стерильная комната.
Виктор вошел в квартиру и замер. Он не стал разуваться сразу. Сначала его взгляд, острый и холодный, как скальпель хирурга, прошелся по полу прихожей. Керамогранит сиял, но Виктора это не обмануло. Он чуть наклонил голову, ловя отблеск потолочных светильников на плитке, выискивая разводы или — не дай бог — песчинку, принесенную с улицы и пропущенную во время утренней уборки. Не найдя явного криминала, он аккуратно снял ботинки и поставил их на полку. Строго параллельно друг другу. Носки обуви смотрели вперед под углом девяносто градусов к стене.
Только после этого ритуала он прошел в гостиную. В воздухе повис запах его дорогого, тяжелого одеколона, который мгновенно вытеснил запах дома, заменяя его запахом офиса и контроля.
— Убери ноги с дивана, — произнес он вместо приветствия. Голос был ровным, лишенным эмоций, но от этого еще более давящим. — Ты мнешь обивку. Ворс должен лежать в одну сторону, а ты создаешь хаотичный рисунок и растягиваешь кожу на стыках.
Юлия медленно повернула голову. Виктор стоял посреди комнаты, даже не сняв пиджак. Он выглядел как манекен в витрине дорогого бутика — безупречный, отглаженный и совершенно неживой. Он смотрел не на неё, не в её глаза, а на её пятки, которые касались светло-бежевой кожи итальянского дивана.
— Я просто отдыхаю, Витя, — тихо сказала она, не меняя позы. Это было маленькое, почти незаметное восстание. Обычно она вскакивала при звуке его шагов, изображая бурную деятельность или готовность подать ужин. — У меня был тяжелый день в офисе. Отчетный период, я устала и хочу сидеть так, как мне удобно.
Виктор поморщился, словно она сказала глупость или испортила воздух. Он прошел к креслу, повесил пиджак на спинку, предварительно расправив плечики, и снова повернулся к жене.
— «Удобно» ты будешь сидеть в трамвае, если купишь билет и тебе повезет занять место, — отчеканил он, подходя ближе. — А здесь мебель класса люкс. Кожа натуральная, выделка тонкая. Она вытягивается от точечного давления. Когда ты сидишь, поджав ноги, твоя пятка давит на наполнитель с усилием, превышающим допустимую норму эксплуатации. Ты создаешь деформацию. Встань.
— Ты сейчас серьезно? — Юлия почувствовала, как внутри начинает закипать темная, густая злость. — Ты пришел домой и с порога читаешь мне лекцию о сопромате? Мы не в мебельном салоне, Виктор. Это дом. Здесь люди живут.
— Это мой дом, — поправил он её, выделив местоимение ледяным тоном. — А ты здесь находишься на условиях соблюдения правил проживания. Я вложил в этот ремонт и обстановку стоимость двух твоих годовых зарплат, если не трех. И я не намерен молча наблюдать, как ты превращаешь дизайнерский интерьер в лежбище для уставших менеджеров среднего звена.
Юлия наконец спустила ноги на пол. Диван, освободившись от веса, тихо вздохнул, расправляя кожу. Виктор тут же подошел и провел ладонью по сиденью, разглаживая невидимые складки, словно стирая следы её присутствия.
— Ты ведешь себя так, будто я какой-то паразит, разрушающий твой идеальный мир, — сказала она, глядя на его манипуляции. — Я твоя жена, Витя. Я тоже здесь живу.
— Ты здесь находишься, — Виктор выпрямился и брезгливо отряхнул руки. — Живешь ты здесь до тех пор, пока соблюдаешь порядок. Посмотри на журнальный столик.
Юлия перевела взгляд. На стеклянной поверхности столика стояла кружка с недопитым чаем. Рядом лежал телефон.
— И что? — спросила она.
— Ты опять не подложила костер, — констатировал Виктор с усталостью человека, вынужденного объяснять таблицу умножения умственно отсталому. — Я вижу конденсат на стенке кружки. Капля стечет вниз, попадет на шпон под стеклом, если там есть микротрещина. Дерево вздуется. Реставрация столешницы стоит пятнадцать тысяч. Ты готова оплатить этот счет из своих карманных денег?
— Каких карманных денег? — усмехнулась Юлия. — Я зарабатываю, Виктор. Я покупаю продукты. Я плачу за интернет.
— Ты покупаешь еду, которую сама же и съедаешь, — парировал он, доставая из кармана брюк белоснежный носовой платок. Он подошел к столику, поднял кружку, вытер под ней несуществующую влагу и с брезгливостью поставил чашку обратно, но уже на специальную пробковую подставку, которую достал из ящика. — Амортизация квартиры, коммунальные платежи, налоги, ремонт техники — всё это на мне. Ты живешь в условиях пятизвездочного отеля, но ведешь себя как постоялец дешевого хостела. У тебя есть ровно одна минута, чтобы убрать этот визуальный шум. Чашку — в посудомойку. Телефон — на зарядную станцию. И протри стол сухой микрофиброй. Она во втором ящике. Не перепутай с тряпкой для пыли, я не хочу видеть разводы.
Юлия смотрела на него снизу вверх. Ей хотелось швырнуть эту чашку в стену. Ей хотелось увидеть, как темное пятно чая растекается по идеальным, дорогущим итальянским обоям. Ей хотелось увидеть эмоцию на его лице — гнев, страх, ярость, хоть что-то живое, кроме этого бесконечного, мертвящего аудита.
— А если я не уберу? — тихо спросила она. — Что ты сделаешь? Вызовешь клининг? Или полицию нравов?
Виктор медленно повернул голову. Его лицо оставалось спокойным, но глаза сузились.
— Если ты не уберешь, — произнес он мягко, почти вкрадчиво, — то мы будем вынуждены пересмотреть целесообразность твоего нахождения на этой территории. Я не нанимался жить в свинарнике и тратить нервы на борьбу с хаосом. Либо ты встраиваешься в систему, либо система отторгает тебя как инородный элемент. Выбор за тобой. Время пошло.
Он демонстративно посмотрел на запястье, где тикали швейцарские часы стоимостью в подержанный автомобиль, и направился в спальню, чтобы переодеться в домашнюю одежду, которая, Юлия знала наверняка, тоже будет висеть на нем идеально, без единой лишней складки. В комнате стало тихо. Только тиканье настенных часов отбивало секунды, оставшиеся до того момента, когда её терпение лопнет окончательно. Но пока она встала, взяла чашку и пошла на кухню, чувствуя себя не хозяйкой дома, а горничной, которая боится потерять место.
Кухня встретила Юлию холодным блеском хрома и стерильной белизной фасадов. Здесь, как и во всей квартире, царил диктат геометрии: ни одной лишней баночки на столешнице, ни одного полотенца, висящего не по уставу. Висеть здесь вообще ничего не могло — всё было спрятано в недрах шкафов с доводчиками, которые закрывались бесшумно, словно боялись потревожить хозяина. Юлия достала из духовки форму с запеченной рыбой, чувствуя, как дрожат руки. Это была не кулинарная дрожь предвкушения, а тремор студента перед экзаменом у преподавателя, который валит всех из принципа.
Виктор вошел на кухню ровно через десять минут после того, как скрылся в спальне. Теперь он был в домашнем костюме — темно-синем, из дорогого трикотажа, на котором, казалось, пыль не смела оседать даже под страхом смерти. Он сел во главе стола, отодвинув стул ровно настолько, чтобы поместиться, но не нарушить общую композицию обеденной группы.
— Приборы, — произнес он, не глядя на жену. Его взгляд был прикован к сервировочной салфетке. — Вилка лежит под углом. Я же просил выравнивать её параллельно краю стола. Это элементарная эстетика, Юля. Хаос на столе порождает хаос в пищеварении.
— Это просто рыба, Витя. Она не станет менее вкусной, если вилка будет лежать криво, — Юлия поставила перед ним тарелку. Она старалась говорить спокойно, но голос предательски звенел от напряжения.
Виктор не ответил. Он взял нож и вилку, аккуратно, хирургически точно отрезал кусочек рыбы, поднес его к глазам и осмотрел, словно ювелир, оценивающий чистоту бриллианта. Затем отправил в рот. Жевал он медленно, вдумчиво, глядя в одну точку на стене. Юлия замерла, ожидая вердикта. Она сама не притронулась к еде, аппетит пропал еще в коридоре.
— Пересушила, — наконец произнес он, откладывая приборы. — Волокна жесткие. Ты передержала её в духовке минимум на семь минут. Влажность потеряна. Продукт испорчен.
— Я готовила так, как написано в рецепте, — процедила Юлия, сжимая край столешницы. — И потом, пока ты читал лекцию про диван, она стояла в выключенной духовке и доходила.
— Не ищи оправданий своей некомпетентности, — Виктор отодвинул тарелку на два сантиметра от себя, показывая, что трапеза окончена. — Давай посчитаем. Стейк лосося — тысяча двести рублей. Электроэнергия, которую ты сожгла, перегревая духовку — еще рублей пятьдесят. Амортизация духового шкафа Miele — бесценна, учитывая, что ты используешь его варварски. И что я получаю на выходе? Сухую белковую массу, которую трудно жевать. Ты понимаешь, что твоя эффективность как хозяйки стремится к отрицательным значениям?
Юлия почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было уже не просто занудство. Это было планомерное уничтожение.
— Я не нанималась к тебе шеф-поваром, Виктор! — она резко встала, и стул с противным скрежетом проехал по плитке. — Я тоже работаю! Я прихожу домой уставшая, встаю к плите, стараюсь, а ты сидишь и высчитываешь КПД моего ужина? Ты нормальный вообще?
Виктор медленно поднял на неё глаза. В них не было гнева, только холодное, рафинированное презрение.
— Не скрипи стулом. Это итальянский керамогранит, — спокойно заметил он. — А насчет «работаю»… Давай будем честными, Юля. Твоя зарплата покрывает твои колготки, обеды в офисе и бензин для твоей машины. Весь основной бюджет — это мои деньги. Квартира, коммуналка, отпуска, продукты премиум-класса — это я. Я предоставляю тебе уровень жизни, который ты сама себе обеспечить не можешь. И взамен я прошу — заметь, прошу, а не требую — качественного бытового обслуживания.
— Обслуживания? — переспросила она, задыхаясь от возмущения. — Ты сейчас назвал наш брак «обслуживанием»? То есть я для тебя — просто мультиварка с функцией секса?
— Не утрируй и не переходи на вульгарность, — поморщился Виктор, словно она выругалась матом в церкви. — Брак — это партнерство. В любом партнерстве есть разделение обязанностей. Я — инвестор и генеральный директор этого предприятия. Ты — исполнительный менеджер по хозяйственной части. Если менеджер систематически портит сырье и не соблюдает регламент, инвестор вправе задать вопрос: а зачем мне такой сотрудник? Профессиональная домработница и повар обошлись бы мне дешевле. И, заметь, они бы не спорили, не хлопали дверьми и не пересушивали рыбу. Они бы молча делали свою работу, получали деньги и уходили, оставляя мне идеальную тишину. Ты же обходишься мне слишком дорого. Твои истерики, твое неумение обращаться с техникой, твое постоянное нарушение личного пространства… Ты становишься нерентабельной, Юля.
Юлия смотрела на него, и ей казалось, что она видит перед собой инопланетянина. Существо, лишенное души, состоящее из калькуляторов и инструкций по эксплуатации.
— Ты не инвестор, Витя, — тихо сказала она, опираясь руками о стол и наклоняясь к нему. — Ты просто душный, мелочный педант. Ты больной ублюдок, который любит вещи больше, чем людей. Тебе не нужна жена. Тебе нужен экспонат, который будет стоять в углу и пыль не собирать. Ты задыхаешься в собственной стерильности, и меня пытаешься задушить.
Виктор взял бокал с водой, сделал маленький глоток и аккуратно поставил его обратно. След от воды на столешнице не остался — под бокалом, разумеется, лежал костер.
— Оскорбления — это оружие слабых, — произнес он бесстрастно. — Ты переходишь границы, дорогая. Я терплю тебя здесь исключительно по доброй воле. Но мое терпение — ресурс исчерпаемый. Если ты не готова соблюдать техническое задание на совместное проживание, если ты не способна обеспечить элементарный комфорт человеку, который тебя содержит, то, возможно, тебе стоит поискать другое место жительства. Там, где можно есть сухую рыбу с газетки и вытирать руки о занавески.
— Ты мне угрожаешь? — Юлия прищурилась.
— Я тебя информирую, — Виктор взял нож и снова принялся пилить несчастный кусок лосося. — Рынок недвижимости жесток. Аренда однокомнатной квартиры на окраине сейчас стоит больше половины твоей зарплаты. Подумай об этом, пока будешь мыть посуду. И постарайся не царапать тефлон. Сковорода новая.
Он отправил кусок рыбы в рот и начал жевать с таким видом, будто делал одолжение всему мирозданию. Юлия стояла над ним, чувствуя, как внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Механизм терпения, который скрипел и искрил последние три года, окончательно заклинило. Она поняла, что больше не сможет проглотить ни одного куска в этом доме. И дело было вовсе не в пересушенной рыбе.
Тишина на кухне стала вязкой, как застывающий бетон. Слышно было только, как нож Виктора скрежещет по фарфору, отделяя очередной кусочек «некондиционной» рыбы. Юлия стояла, вцепившись пальцами в край столешницы так, что костяшки побелели. Она смотрела на макушку мужа, на этот идеальный пробор, волосок к волоску, и чувствовала, как внутри неё разрастается холодная, темная пустота. Там, где раньше была привязанность, благодарность или хотя бы привычка, теперь зияла дыра.
Виктор прожевал, аккуратно промокнул уголки губ салфеткой и, не оборачиваясь, указал вилкой на пол у её ног.
— Ты поцарапала затирку, когда отодвигала стул, — произнес он буднично, словно сообщал прогноз погоды. — Я слышал звук. Абразивное трение. Там остался след.
— И что? — глухо спросила Юлия.
— И то, — Виктор наконец отложил приборы и развернулся к ней. Его лицо выражало крайнюю степень утомления от общения с бестолковым персоналом. — Возьми полироль для камня. Он в нижнем ящике, в синей бутылке. И мягкую ветошь. Нужно зашлифовать царапину прямо сейчас, пока грязь не въелась в микропоры.
Юлия моргнула. Ей показалось, что она ослышалась.
— Ты хочешь, чтобы я сейчас, во время ужина, ползала у твоих ног и полировала пол?
— Я хочу, чтобы ты устранила последствия своей небрежности, — поправил он. — Ужин ты уже испортила, так что терять нечего. Давай, Юля. Это займет две минуты, если руки растут из нужного места.
— Нет, — сказала она. Слово упало в пространство тяжело и плоско, как камень.
Виктор замер. Его брови едва заметно поползли вверх. В его вселенной, где всё подчинялось строгим алгоритмам, слово «нет» от жены было системной ошибкой.
— Что ты сказала? — переспросил он, понизив голос до шепота.
— Я сказала: нет. Я не буду полировать твой чертов пол. Ни сейчас, ни потом. Я не буду перемывать чистые чашки. Я не буду ходить по струнке. Я не прислуга, Витя. Я человек.
Виктор медленно встал. Он был высок, и теперь, выпрямившись во весь рост, он нависал над ней, перекрывая свет дорогой люстры.
— Человек? — переспросил он с ядовитой усмешкой. — Давай посмотрим правде в глаза. Человек — это тот, кто твердо стоит на ногах. Тот, кто имеет свой фундамент. А ты? Ты — лиана, обвившая дерево. Без меня ты рухнешь в грязь. Посмотри на себя. На тебе платье, которое купил я. Ты ездишь на машине, страховку за которую плачу я. Ты живешь в квартире, где даже воздух кондиционируется за мой счет. Ты — производная от моего успеха. Ноль, умноженный на любую цифру, остается нулем, Юля.
Он сделал шаг к ней, заставляя её вжаться поясницей в столешницу.
— Ты думаешь, ты партнер? — продолжал он, чеканя каждое слово. — Партнеры вкладываются в бизнес поровну. А твой вклад — это истерики и царапины на полу. Ты здесь только потому, что мне удобно иметь женщину под рукой. Регулярный секс, видимость семьи для статуса, выглаженные рубашки. Но если эта функция начинает сбоить, если «партнер» начинает качать права, забыв о своей ничтожности, — контракт расторгается.
Юлия смотрела ему прямо в глаза. Ей стало страшно, но это был не тот страх, что заставляет дрожать. Это был ледяной ужас прозрения. Она вдруг отчетливо увидела, что перед ней не муж, не любимый человек, а психопат, который искренне верит, что купил её душу вместе со штампом в паспорте.
— Значит, я для тебя просто функция? — тихо спросила она. — Бытовой прибор с набором опций?
— Не самый качественный прибор, надо признать, — холодно кивнул Виктор. — Китайская подделка под хорошую жену. Я терпел твои капризы, списывая их на женскую эмоциональность. Но сейчас ты переходишь черту. Возьми тряпку, Юля. Встань на колени и исправь то, что натворила. Это твой последний шанс доказать, что ты еще пригодна к эксплуатации в этом доме. Или ты подчиняешься правилам, или ты выметаешься отсюда в тот мир, которому ты соответствуешь — в мир дешевых съемных квартир, общественного транспорта и вечной нехватки денег.
В кухне повисла звенящая тишина. Слышно было только гудение холодильника — ровное, монотонное, безразличное. Виктор ждал. Он был уверен в своей победе. Он знал, что ей некуда идти. Он знал, сколько денег на её карте. Он знал, что она привыкла к комфорту. Он ломал её волю годами, по кирпичику, и был уверен, что стена вот-вот рухнет.
Юлия оттолкнулась от столешницы. Она не опустила взгляд. Внутри у неё что-то перегорело, как предохранитель, который больше нельзя заменить. Исчезла боль, исчезла обида. Осталась только брезгливость. Такая сильная, что к горлу подкатил ком.
— Ты прав, Виктор, — сказала она ровным голосом, в котором больше не было ни ноты истерики. — Я действительно здесь лишняя. Твоему дворцу не нужны живые люди. Ему нужны манекены.
Она обошла его, не задев плечом — аккуратно, чтобы не нарушить его личное пространство, которое он так оберегал.
— Куда ты пошла? — крикнул он ей в спину. В его голосе прорезалось раздражение. Она не выполнила команду. Сценарий пошел не по плану. — Я не разрешал тебе уходить! Мы не закончили! Тряпка лежит в нижнем ящике!
Юлия не обернулась. Она вышла в коридор и направилась в спальню. Её шаги были твердыми. Она не бежала. Она шла как человек, который вдруг вспомнил, что у него есть дела поважнее, чем полировка пола.
— Ты слышишь меня?! — Виктор вошел следом в коридор, его лицо пошло красными пятнами, разрушая образ ледяного аристократа. — Если ты сейчас не вернешься на кухню, пеняй на себя! Я заблокирую твои дополнительные карты! Я аннулирую доверенность на машину! Ты останешься голой и босой!
Юлия вошла в спальню и достала из шкафа чемодан. Тот самый, с которым они летали в Италию год назад. Тогда Виктор три часа отчитывал её в аэропорту за то, что она наклеила на ручку яркую ленту, чтобы легче узнать багаж. «Это выглядит дешево», — сказал он тогда.
Она открыла чемодан и начала методично, но быстро сбрасывать туда вещи. Не складывая стопочками. Не расправляя складки. Просто бросала: джинсы, белье, свитера. Хаос. Она создавала в его идеальном шкафу хаос, и это было лучшее, что она могла сейчас сделать.
Виктор встал в дверях спальни, уперев руки в боки. Он смотрел на этот бунт вещей с выражением брезгливого недоумения.
— Ты устроила цирк, — констатировал он. — Ты думаешь, это меня напугает? Ты походишь с чемоданом до первого перекрестка, померзнешь, а потом приползешь обратно проситься в тепло. Ты ничтожество, Юля. Ты ничего не умеешь. Ты даже чемодан собрать нормально не можешь — всё помнется.
— Плевать, — бросила она, застегивая молнию.
Она выпрямилась, взяла чемодан за ручку и посмотрела на мужа. В её взгляде было что-то такое, от чего Виктор на секунду замолчал. Это был взгляд человека, который смотрит на пустое место.
— Отойди, — сказала она.
— Ты совершаешь ошибку, — процедил он, не двигаясь с места. — Финансовую, социальную и личную ошибку.
Юлия шагнула вперед, и чемодан на колесиках глухо прогрохотал по паркету.
— Я совершила ошибку три года назад, когда вошла в эту дверь, — сказала она. — А сейчас я её исправляю.
Колесики чемодана грохотали по стыкам паркетной доски с непристойной громкостью. В квартире, где даже дыхание должно было быть бесшумным, этот звук казался артиллерийской канонадой. Виктор стоял в прихожей, перегородив путь к двери. Он не пытался удержать её физически — это было бы ниже его достоинства. Он использовал единственное оружие, которым владел в совершенстве: унижение и мелочный расчет.
— Стой, — скомандовал он, когда Юлия подошла к порогу. — Ты ничего не забыла?
— Я взяла только свои вещи, — Юлия остановилась, сжимая ручку чемодана так, что побелели пальцы. — Одежду, которую покупала сама, белье, старый ноутбук. Твои подарки остались в шкатулке.
— Телефон, — Виктор протянул руку ладонью вверх. Жест был требовательным и сухим. — Айфон последней модели был куплен с моего счета. Корпоративный тариф тоже оплачиваю я. Если ты выходишь из «корпорации», ты сдаешь служебный инвентарь.
Юлия замерла на секунду. Ей хотелось рассмеяться ему в лицо, но смех застрял в горле колючим комом. Она достала телефон из кармана. На заставке все еще стояла их совместная фотография с Мальдив — счастливые, загорелые, фальшивые. Она небрежно бросила гаджет на консоль из редкого мрамора. Телефон проскользил по полированной поверхности и остановился в миллиметре от края. Виктор дернулся, словно от удара током, провожая взглядом траекторию движения, которая могла оставить микроцарапину.
— Пароль сбрось, — процедил он. — Я не собираюсь тратить деньги на перепрошивку.
— Сам сбросишь, ты же у нас гений, — Юлия наклонилась, чтобы обуться. Она достала свои осенние ботинки — грубые, на толстой подошве, которые Виктор всегда ненавидел, называя их «обувью для пролетариата».
— Ты совершаешь глупость, — Виктор скрестил руки на груди, наблюдая, как она зашнуровывает ботинки. — Сейчас ты выйдешь за эту дверь, и карета превратится в тыкву. Ты привыкла к хорошему кофе по утрам, к мягким полотенцам, к машине с подогревом сидений. Через неделю ты взвоешь. Ты приползешь назад, но я не пущу. Я сменю замки сегодня же.
Юлия выпрямилась. Теперь она была в уличной обуви, одетая в пальто, с чемоданом в руке. Она казалась чужеродным объектом в этом стерильном раю, пятном грязи на белоснежной скатерти.
— Ты думаешь, я вернусь ради полотенец? — спросила она, глядя на него с искренним удивлением. — Ты действительно считаешь, что комфорт стоит того, чтобы каждый день чувствовать себя ничтожеством?
— Комфорт — это единственное, что имеет значение, — отрезал Виктор. — Любовь приходит и уходит, а итальянская сантехника и ортопедический матрас остаются. Ты меняешь стабильность на иллюзию свободы. Я давал тебе крышу над головой, я кормил тебя, я одевал тебя. Я требовал лишь одного — соблюдения правил.
— Правил? — перебила она. — Ты требовал полного подчинения. Ты превратил меня в функцию.
Виктор шагнул к ней, его лицо исказилось от злости. Маска спокойствия треснула.
— Я сказал, что если ты не заткнешься и не начнешь ценить то, что имеешь, то можешь выметаться! — рявкнул он, и эхо его голоса отразилось от пустых стен. — И я не шутил!
Юлия посмотрела на него в последний раз. В этом взгляде не было ни капли сожаления, только холодная решимость хирурга, ампутирующего гангренозную конечность.
— Ты сказал, что если я не заткнусь, то могу выметаться? Отлично! Я не нанималась к тебе в уборщицы с проживанием! Я жена, а не квартирантка с задолженностью! Я ухожу, и ноги моей больше не будет в твоем дворце, где нельзя громко дышать!
Она взялась за ручку входной двери, но не открыла её. Вместо этого она развернулась и сделала то, что заставило Виктора побледнеть.
Юлия в своих уличных ботинках, на подошве которых была уличная пыль и грязь с лестничной клетки (она успела наступить на коврик перед дверью), прошла обратно вглубь квартиры. Она шагала по идеальному дубовому паркету, оставляя за собой серые, отчетливые следы.
— Что ты делаешь?! — взвизгнул Виктор, теряя человеческий облик. — Стой! Ты пачкаешь пол! Это масло, оно впитывает грязь!
Юлия прошла в центр гостиной, подошла к тому самому столу, из-за которого начался скандал, и провела пальцем по полировке, оставляя жирный след. Затем она достала из кармана связку ключей от квартиры и машины.
— Лови, инвестор, — сказала она и подбросила ключи в воздух.
Они не упали ему в руки. Они с грохотом рухнули на пол. Тяжелая металлическая связка ударилась о паркет, звякнула, подпрыгнула и прочертила глубокую, уродливую борозду длиной сантиметров в десять. В абсолютной тишине этот звук был подобен выстрелу.
Виктор замер, глядя на царапину. Его лицо посерело. Для него это было хуже пощечины, хуже измены. Это было осквернение святыни.
— Ты… — прошептал он, задыхаясь от ярости. — Ты испортила лак…
— Считай это моим прощальным автографом, — бросила Юлия.
Она вернулась в прихожую, взяла чемодан и открыла входную дверь. Но не вышла сразу. Она распахнула её настежь, до упора, так, чтобы дверь ударилась ручкой о стену, оставив вмятину на обоях.
— Прощай, Витя. Наслаждайся своим мавзолеем.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь за собой она не закрыла.
Виктор остался стоять посреди своего идеального мира, который рушился на глазах. В открытый проем из подъезда тянуло сквозняком, запахом табака и жареной картошки от соседей. Этот грубый, вульгарный запах врывался в его стерильное пространство, насилуя атмосферу дорогого бутика. На полу сияла свежая царапина. Повсюду были грязные следы от ботинок.
Он смотрел на распахнутую дверь, черную зияющую дыру, через которую утекал его контроль. Он не побежал за ней. Он не стал кричать. Он просто стоял и смотрел на грязный след на паркете, понимая, что полировка займет три дня, и цвет может не совпасть. И от этой мысли его трясло больше, чем от того, что он остался один. Скандал закончился. В квартире воцарилась тишина, но это была уже не та благородная тишина роскоши, а мертвая тишина руин…
