— Коля, ты оглох? Я спрашиваю в третий раз: где вещи из левой секции? Где мое черное платье в пол и бежевый тренч?
Ольга стояла перед распахнутым шкафом-купе, и её взгляд, обычно цепкий и внимательный, сейчас бессмысленно скользил по пустоте. Там, где еще неделю назад плотным рядом висели чехлы с дорогой одеждой, сейчас сиротливо болтались пустые пластиковые плечики. Они тихонько стукались друг о друга от сквозняка, создавая неприятный, костяной звук. Это было похоже на разграбление. На наглый, торопливый обыск. Чемодан, с которым она только что вошла в квартиру, так и остался стоять в прихожей, перекрывая проход, а она даже не сняла уличные ботинки, замерев на дорогом ламинате спальни.
Ответа не последовало. Из кухни доносился лишь бубнеж телевизора и звон вилки о тарелку. Звуки сытой, размеренной жизни, в которую она ворвалась своим приездом явно не вовремя.
Ольга резко развернулась, чувствуя, как от усталости после восьмичасового перелета и смены часовых поясов начинает пульсировать висок. Она прошла по коридору, не разуваясь. Грязь с подошв оставалась на полу черными, жирными шрамами, но сейчас ей было плевать на чистоту, которую она обычно фанатично поддерживала.
На кухне пахло жареным луком и чем-то кислым, вроде дешевого кетчупа. Николай сидел к ней спиной, ссутулившись над тарелкой. На столе перед ним высилась гора макарон по-флотски, щедро, до безобразия залитых майонезом. Он ел быстро, жадно, отправляя в рот огромные порции и не отрывая взгляда от экрана, где крутили какой-то глупый комедийный сериал.
— Ты меня слышишь или нет? — Ольга подошла к столу и ладонью ударила по столешнице. Вилка в руке мужа дрогнула, шлепок майонеза упал на клеенку.
Николай медленно, с явной неохотой повернул голову. На его губах блестел жир. Взгляд был мутным, расфокусированным, как у человека, которого разбудили посреди сладкого сна. Он прожевал, громко сглотнул и только потом посмотрел на жену. Ни радости от её возвращения, ни интереса. Только легкое раздражение от того, что ему мешают ужинать.
— Чего ты орешь сразу? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Приехала — так раздевайся, мой руки. Я там тебе макарон оставил, если не засохли. А то врываешься, как гестапо.
— Я не про макароны спрашиваю, — Ольга говорила тихо, но в голосе звенела сталь. Она смотрела на это лоснящееся лицо и не узнавала человека, с которым прожила пять лет. — Я открыла шкаф. Там пусто. Где мои вещи, Коля? Где пальто Max Mara? Где шелковое платье, которое я надевала один раз на юбилей фирмы? Где, черт возьми, кашемировый кардиган?
Николай закатил глаза, словно речь шла о пропавшем носке, а не о гардеробе стоимостью в подержанную иномарку. Он снова подцепил вилкой ком слипшихся макарон.
— А, ты про тряпки… — протянул он лениво. — Так это Светка заходила позавчера. Сестра моя, если ты забыла, пока по своим командировкам моталась.
— И? — Ольга почувствовала, как внутри желудка образуется ледяной ком. — Она заходила. Дальше что? Она их украла?
— Почему сразу украла? — Николай скривился, будто съел лимон. — Что за слова такие поганые? Я ей дал. Разрешил взять погонять. У неё там, понимаешь, наклевывается вариант серьезный. Мужик какой-то с работы, при деньгах, на свидание позвал в ресторан. А у Светки что в шкафу? Джинсы да балахоны. Она пришла вся в слезах, говорит, пойти не в чем, стыдно. Ну я и сказал: пойди у Ольки посмотри, у неё там этого барахла завались, половину не носит.
Ольга смотрела на мужа и не верила своим ушам. Мир вокруг на секунду качнулся. Он говорил об этом так просто, так обыденно, словно одолжил соседке щепотку соли или старый табурет.
— Ты отдал ей мои вещи? — переспросила она, разделяя каждое слово. — Ты своим умом вообще, Коля? Это мои личные вещи. Я их покупала на свои заработанные деньги. Это брендовые вещи, каждая из которых стоит больше, чем ты зарабатываешь за два месяца на своем складе. Ты хоть понимаешь, что ты сделал?
— Ой, да не начинай ты эту песню про деньги, — Николай отмахнулся вилкой, разбрызгивая капли соуса. — Вечно ты всё деньгами меряешь. Человек в беде был, помочь надо было. Родная кровь, между прочим. А ты жалеешь? Тебе для золовки жалко куска ткани? Ну поносит она, вернет потом. Постирает и вернет. Не сахарная, не растаешь.
— Постирает? — Ольга почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Шелк? Кашемир? В своей стиральной машинке «Вятка», которая рвет всё в клочья? Ты хоть понимаешь, что эти вещи требуют химчистки? Что их нельзя просто так взять, скомкать и унести в пакете?
Николай шумно выдохнул, демонстрируя, как сильно она его утомляет своей мелочностью. Он отодвинул тарелку, развернулся к ней всем корпусом и упер руки в боки. На его лице появилось выражение снисходительного превосходства, которое появлялось у него каждый раз, когда он чувствовал, что логика не на его стороне, и нужно брать нахрапом.
— Слушай, Оль, вот ты сейчас реально из-за шмоток скандал устроишь? Я думал, ты соскучилась, придешь, обнимешь, расскажешь, как съездила. А ты сразу инвентаризацию проводишь. Мерзко это. Мещанство какое-то. Ну взяла девка платья, ну и что? Ей сейчас нужнее. Ей жизнь устраивать надо, замуж выходить. А тебе куда в этом ходить? На совещания свои? Перед кем там хвостом вертеть?
— Я пошла смотреть, что еще пропало, — Ольга развернулась, чувствуя, что если останется на кухне еще минуту, то просто ударит его этой тарелкой с макаронами по голове.
— Иди-иди, пересчитай свои сокровища, Скрудж Макдак в юбке, — крикнул ей в спину Николай и снова потянулся к пульту телевизора, прибавляя громкость, чтобы заглушить голос совести, если он у него вообще был.
Ольга вернулась в спальню. Теперь она осматривала шкаф не бегло, а тщательно, с холодной, пугающей дотошностью следователя. Не было не только верхней одежды. Исчезли две новые блузки с бирками. Не было кожаной юбки. Пропала коробка с итальянскими туфлями, которые Ольга купила в Милане и надевала только по особым случаям.
Она представляла, как Света, грузная, вечно потная сестра Николая, натягивает на себя её тончайший шелк. Как её широкие ступни втискиваются в изящные лодочки, деформируя кожу. Как она заливает эти вещи дешевыми духами и потом, разгоряченная алкоголем в каком-нибудь кабаке, ставит пятна от вина.
Ольга стояла посреди комнаты, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Усталость исчезла. На её место пришла ярость — чистая, концентрированная, белая ярость, от которой звенит в ушах. Это было не просто воровство. Это было вторжение. Грязные сапоги на чистой простыне.
Она вернулась на кухню. Николай уже доел и теперь пил чай, громко прихлебывая из кружки с отбитой ручкой.
— Ты отдал ей туфли, — сказала Ольга. Это был не вопрос.
— Ну а че, босиком ей идти? — хмыкнул он. — Под платье туфли нужны. У неё размер-то почти такой же, ну, может, на полразмера больше, но она сказала — разносит. Кожа же тянется.
— Разносит… — повторила Ольга, глядя на его довольную физиономию. — Ты понимаешь, что ты сейчас поедешь к ней и заберешь всё? Сию же минуту.
Николай поставил кружку на стол с таким стуком, что чай выплеснулся на клеенку. Улыбка сползла с его лица, сменившись злой гримасой.
— Никуда я не поеду, — отрезал он. — На ночь глядя переться через весь город, чтобы у сестры шмотки отбирать и позориться? Ты совсем больная? Пусть сходит на свидание, потом заберешь. Не развалишься.
Ольга смотрела на него, и в её глазах разгорался недобрый огонь. Она понимала: разговоры закончились. Этот человек не понимал слов. Он понимал только силу.
Тишина на кухне стала вязкой, как тот дешевый майонез в тарелке Николая. Ольга смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит его впервые. Словно спала пелена, которую она годами старательно натягивала себе на глаза, оправдывая его лень усталостью, а его хамоватость — простым, «народным» характером. Сейчас перед ней сидело существо, абсолютно чуждое ей по духу, по ценностям, по самому восприятию реальности.
— Ты не просто отдал мои вещи, Коля, — медленно, с расстановкой произнесла она, чувствуя, как внутри, где-то в солнечном сплетении, начинает дрожать тугая пружина. — Ты отдал коллекционное платье из зеленого бархата. Ты хоть знаешь, сколько я его искала? Ты хоть помнишь, что я купила его с первой крупной премии три года назад? Это не просто тряпка, это… это мой трофей. А ты швырнул его своей сестре, как кость собаке.
Николай скривился, словно у него заболел зуб. Он шумно отодвинул пустую тарелку и, вальяжно откинувшись на спинку стула, заложил руки за голову. Его футболка задралась, обнажив белесый, дряблый живот, поросший редкими рыжими волосками.
— Трофей… — передразнил он её тонким, писклявым голосом, явно пытаясь унизить. — Ой, не смеши мои тапки, Оля. «Трофей». Ты себя в зеркало давно видела, охотница за трофеями? Чего ты завелась из-за барахла? Светке нужнее. Ей тридцать пять, у неё ни мужика, ни детей, ни перспектив. Ей надо пыль в глаза пустить, чтобы хоть кого-то зацепить. А ты? Ты замужем. Тебе уже никого цеплять не надо. Ходи в чем есть, какая разница?
Ольга почувствовала, как кровь отлила от лица. Это было даже не хамство. Это была философия паразита, который искренне считал, что если он «окольцевал» женщину, то она автоматически переходит в разряд инвентаря, который больше не нуждается в обслуживании и уходе.
— То есть, по-твоему, если я замужем за тобой, я должна превратиться в чучело? — тихо спросила она. — Ходить в мешке из-под картошки, пока твоя сестра будет щеголять в моих платьях за пятьдесят тысяч?
Николай резко подался вперед, уперев локти в стол. Его лицо стало злым и серьезным. Маска ленивого увальня слетела.
— Да хватит уже ценниками кидаться! — рявкнул он. — Задолбала ты со своими деньгами! «Пятьдесят тысяч, сто тысяч»… Тьфу! Меркантильная ты баба, Олька. Души в тебе нет. Светка пришла, плачет, говорит — последний шанс у неё. А ты? Тебе жалко? Да я тебе больше скажу. Я ей не просто разрешил взять. Я ей помог выбрать.
Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и на его лице появилась гаденькая, торжествующая ухмылка. Он явно приготовил этот аргумент как козырной туз, который должен был заткнуть жену раз и навсегда.
— И знаешь, что я тебе скажу? — он понизил голос до доверительного шепота, от которого Ольгу передернуло. — Ты бы все равно это платье не надела. И джинсы те узкие тоже. Я же вижу. Ты за последний год раздалась, мать. Поправилась. Жопа вон как отросла на казенных харчах в командировках. Светка мерила — на ней сидит как влитое, она баба сочная, фигуристая. А на тебе бы трещало по швам. Так что скажи спасибо, что вещи в деле, а не пылятся, пока ты жирок нагуливаешь.
В ушах у Ольги зазвенело. Мир сузился до размеров этой сальной, самодовольной рожи напротив. Каждое слово падало в неё, как камень в колодец, поднимая со дна черную муть. Он не просто украл. Он не просто отдал. Он рационализировал свое предательство, ударив по самому больному — по женской самооценке, по её телу, которое она, вообще-то, держала в форме, в отличие от него.
Это был конец. Точка невозврата. В эту секунду умерла не любовь — она, наверное, умерла уже давно. Умерло уважение. Умерла жалость. Осталось только желание уничтожать.
Ольга набрала в грудь воздуха. Её голос, сорвавшийся на крик, был похож на скрежет металла.
— Ах ты ж тварь… — выдохнула она, и тут плотину прорвало.
— Это я-то?!
— Ты разрешил своей сестре перебрать мой гардероб и забрать мои брендовые платья, пока я была в командировке?! Ты сказал ей: «Бери, что хочешь, она все равно поправилась и в них не влезет»?! Ты унизил меня и раздал мои вещи, как будто я умерла?! Ты сейчас поедешь к своей сестре, заберешь каждую тряпку до последнего носка, а потом можешь оставаться у нее навсегда, потому что мне такой недоумок не нужен!
Она орала так, что на шее вздулись вены. Стакан с водой на столе мелко завибрировал. Николай, не ожидавший такой реакции, даже вжался в стул, моргая своими белесыми ресницами.
— Оля, ты че, истеричка? Тихо будь, соседи услышат! — зашипел он, испуганно косясь на вентиляцию.
— Плевать мне на соседей! — Ольга шагнула к нему, и он инстинктивно дернулся назад. — Ты меня слышал? Сейчас же езжай к своей сестре, забирай каждую тряпку до последнего носка, а потом можешь оставаться у нее навсегда, потому что мне такой недоумок не нужен!
— Ты сдурела? — Николай попытался вернуть контроль над ситуацией, вскакивая со стула и нависая над ней своей рыхлой тушей. — Ты меня из дома гонишь из-за шмоток? Я муж твой! Я хозяин здесь! А ты из-за тряпья готова семью развалить? Да кому ты нужна будешь, разведенка с прицепом из своих комплексов? Светка хоть человек душевный, а ты — сухарь!
— Я сказала — пошел вон! — Ольга схватила со стола тяжелую керамическую солонку, сама не понимая зачем. Руки тряслись, но не от страха, а от переизбытка адреналина. — Либо ты сейчас едешь и привозишь всё обратно, либо…
— Либо что? — перебил он её, ухмыляясь. Страх в его глазах исчез, сменившись наглостью. Он был уверен, что она не посмеет. Что покричит и успокоится. Бабы всегда так делают. Поистерят, а потом идут борщ варить. — Ударишь меня? Давай. Только потом не ной. Никуда я не поеду. И вещи Светка не отдаст. Я подарил — значит, подарил. Смирись, толстуха. Иди лучше мне чаю налей, горло пересохло от твоего визга.
Он демонстративно развернулся к ней спиной и снова потянулся к пульту телевизора, показывая, что аудиенция окончена.
Ольга смотрела на его широкую, обтянутую застиранной футболкой спину. На жировые складки, нависающие над ремнем. На его уверенность в полной безнаказанности. Внутри неё что-то щелкнуло. Громко и отчетливо. Словно переключился тумблер — с режима «человек» на режим «ликвидатор».
Она медленно опустила солонку на стол. Взгляд её стал стеклянным, абсолютно спокойным и страшным.
— Хорошо, Коля, — сказала она ровным, лишенным эмоций голосом. — Ты прав. Вещи — это тлен. И тебе они тоже больше не понадобятся.
Она развернулась и пошла в коридор, к кладовке, где лежал ящик с инструментами. Николай даже не обернулся, увлеченный очередной шуткой в сериале, не подозревая, что через минуту его уютный мир рухнет, и осколки полетят ему прямо в лицо.
Ольга вошла в кладовку, и спертый воздух пыльного, замкнутого пространства ударил в нос запахом старой обуви и лыжной смазки. Руки сами нашарили на полке тяжелый, холодный инструмент. Это были старые портновские ножницы, оставшиеся еще от бабушки — огромные, цельнометаллические, с черными кольцами ручек и лезвиями, способными, кажется, перекусить колючую проволоку. Бабушка кроила ими драп для пальто, а Ольга сейчас собиралась перекроить свою жизнь.
Она взвесила их в руке. Тяжесть вороненой стали приятно оттянула запястье, даря странное, пугающее чувство уверенности. Впервые за вечер дрожь в коленях унялась.
Когда она вернулась в спальню, Николай уже лежал на кровати поверх покрывала, закинув ноги в грязных носках на спинку. Он лениво ковырял в зубах зубочисткой, явно довольный тем, что «баба побузила и успокоилась». Услышав шаги, он даже не повернул головы, уверенный в своей полной и безоговорочной победе.
— Ну что, перебесилась? — хмыкнул он в потолок. — Иди, чайник поставь, я ж просил. И бутеров нарежь, с колбасой.
Ольга молча прошла мимо кровати. Звук её шагов был твердым, чеканным. Она подошла к шкафу, но на этот раз не к своей опустошенной половине, а к правой секции — вотчине мужа.
Резким движением она распахнула створку. Перед ней предстали плотные ряды его рубашек, джинсов, брюк и пиджаков. Все висело аккуратно, выглаженное её руками, пахнущее кондиционером, который она выбирала.
— Э, ты че там забыла? — Николай приподнялся на локтях, почувствовав неладное.
Ольга не ответила. Она сняла с вешалки его любимые джинсы — темно-синие, фирменные, купленные за бешеные деньги в прошлом году, которыми он гордился как ребенок новой игрушкой.
— Оля! — в голосе мужа прорезалась тревога.
Хррр-к!
Звук был сочным, влажным и коротким. Лезвия ножниц с хищным чавканьем вонзились в плотную джинсовую ткань чуть ниже пояса. Ольга сжала рукоятки двумя руками и с силой сомкнула их. Ткань поддалась с жалобным треском. Штанина повисла на одной нитке, жалко болтаясь, как перебитая лапа.
— Ты че творишь, дура?! — Николай подскочил на кровати, как ужаленный. Его глаза округлились, рот открылся в немом крике. Зубочистка выпала на покрывало.
Ольга не смотрела на него. Она смотрела на джинсы. Второе движение — и штанина с мягким шлепком упала на пол. Джинсы превратились в уродливые, криво обкромсанные шорты.
— Тебе это тоже не нужно, — проговорила она спокойным, мертвым голосом, бросая остатки штанов прямо на его половину кровати. — Ты все равно в них выглядишь как урод. Ноги кривые, колени торчат. Зачем народ смешить?
Она потянулась за следующей вещью. Это была голубая офисная рубашка. Та самая, в которой он ходил на корпоративы и строил из себя успешного начальника отдела логистики.
— Не трогай рубашку! — взвизгнул Николай, срываясь с места. Он кинулся к ней, пытаясь перехватить руку, но Ольга резко развернулась, выставив перед собой раскрытые ножницы. Острые концы лезвий блеснули в свете люстры в опасной близости от его живота.
Николай затормозил, едва не врезавшись в сталь. Он отшатнулся, побледнев.
— Отойди, — сказала Ольга. Тихо. Без крика. Но в этом слове было столько угрозы, что Николай, здоровый мужик под сто килограммов весом, попятился назад, споткнувшись о край ковра.
— Оля, ты больная… Ты психопатка! Это же денег стоит! — забормотал он, глядя на ножницы как на ядовитую змею. — Прекрати немедленно! Я полицию вызову!
— Вызывай, — кивнула она, не переставая работать инструментом. — Скажешь им, что твоя жена сошла с ума от счастья.
Она полоснула по рубашке. Воротник отлетел в сторону, пуговицы брызнули по ламинату мелким пластиковым дождем. Цок-цок-цок — разлетелись они по комнате. Ольга кромсала ткань с методичностью шредера. Рукава — долой. Спину — пополам.
— Это тебе за мой шелк, — прошипела она, швыряя лоскуты ему в лицо. — А это — за кашемир!
Вслед за рубашкой полетел его выходной пиджак. Серый, в мелкую клетку. Николай замычал, видя, как лезвия вгрызаются в лацканы. Он дергался, хотел броситься, спасти свое имущество, но страх перед сверкающим металлом и безумным взглядом жены пригвоздил его к месту. Он мог только беспомощно наблюдать, как его гардероб превращается в кучу мусора.
— Ты же добрый, Коля! — приговаривала Ольга, и её голос набирал силу, становясь звонким, торжествующим. — Ты же щедрый! Тебе для родни ничего не жалко! Так давай, делись! Вот, смотри, какая прекрасная жилетка получилась из твоего свитера! Немного кривовата, но Светке на дачу пойдет, грядки копать!
Она резала всё подряд. Свитера, футболки, даже галстуки. Галстуки она шинковала мелко, как зеленый лук в салат, и эти пестрые ленты падали на пол, создавая сюрреалистичный ковер. В комнате стоял только звук тяжелого дыхания Ольги и бесконечное, ритмичное чик-чик-чик.
Николай стоял, прижавшись спиной к комоду, и в его глазах стояли слезы. Настоящие слезы обиды. Ему было не жалко жену, не стыдно за свой поступок. Ему было жалко свои вещи.
— Ты за все заплатишь… — сипел он, хватаясь за сердце. — Каждую копейку вернешь, сука бешеная…
— Я уже заплатила, — Ольга вытащила из шкафа его зимнюю куртку — пуховик, который он купил месяц назад. Толстый, дутый, на гусином пуху.
Она вонзила ножницы в самый центр спины и с силой потянула вниз. Ткань лопнула, и из прорехи вырвалось белое облако пуха. Пушинки закружились в воздухе, словно в комнате пошел снег. Ольга рвала куртку руками, помогая себе ножницами, и пух летел во все стороны, оседая на мебели, на волосах, на потном лице Николая.
— Нравится? — крикнула она сквозь белую метель. — Зима пришла, Коля! Одевайся теплее! Ах да, не во что!
Она бросила изодранный пуховик ему под ноги. Теперь на полу валялась гора из обрезков, лоскутов, пуговиц и пуха. Это было кладбище его самолюбия. Всё, что делало его «солидным мужчиной», превратилось в труху за пять минут.
Ольга опустила руку с ножницами. Грудь её тяжело вздымалась. Волосы растрепались, на щеке горел красный пятно. Она посмотрела на Николая — жалкого, в майке-алкоголичке и трениках с оттянутыми коленями, стоящего посреди этого хаоса.
— А теперь, — сказала она, указывая кончиком ножниц на дверь, — снимай свои штаны.
— Что? — Николай опешил.
— Снимай штаны, я сказала. Это я их покупала. И трусы эти, кстати, тоже я тебе дарила на двадцать третье февраля. Но трусы можешь оставить, я не живодерка. А штаны снимай. Прямо сейчас.
— Ты не посмеешь… — прошептал он.
Ольга сделала шаг вперед и щелкнула ножницами перед его носом.
— Считаю до трех. Один…
Николай, дрожащими руками, начал расстегивать ремень. Его лицо пошло красными пятнами унижения, но спорить с женщиной, которая только что устроила резню в шкафу, он больше не решался.
— Ты же не серьезно, Оль… Ты же не выгонишь меня в таком виде? На улице ноябрь!
Николай стоял посреди разгромленной спальни, переминаясь с ноги на ногу. Его серые, застиранные боксеры с нелепым геометрическим узором смотрелись на массивном теле жалко и комично. Он прижимал к груди руки, словно пытаясь прикрыться, и в этом жесте не осталось ничего от того вальяжного хозяина жизни, который еще час назад учил жену щедрости. Теперь это был напуганный, рыхлый ребенок, которого поймали за кражей конфет и собираются выпороть.
— Серьезнее не бывает, Коля, — Ольга перешагнула через кучу лоскутов, бывших когда-то его гардеробом. Она дышала ровно, но в глазах стоял ледяной блеск. — Ты же сам сказал: зачем вещам пылиться? Надо пользоваться. Вот и пользуйся. Свежим воздухом, свободой.
Она наклонилась и сгребла в охапку огромный ком изрезанной ткани. Рукава рубашек, половинки штанин, распотрошенный пуховик, из которого все еще летели перья — всё это она сжала в комок, как ненужный мусор.
— Это твое приданое, — сказала она, всучив ему в руки эту кучу тряпья. — Держи крепче. Не урони. Это всё, что ты заработал за пять лет брака. Ах да, еще твоя наглость. Но она места не занимает.
— Оля, дай хоть телефон взять! И ключи от машины! — взвыл он, понимая, что она не шутит. Он попытался метнуться к тумбочке, где лежал смартфон, но Ольга перегородила ему путь. В её руке все еще были ножницы. Она не угрожала ими, просто держала опущенными вниз, но одного вида стали хватило, чтобы Николай замер.
— Телефон? — переспросила она с насмешкой. — А зачем тебе телефон? Кому звонить будешь? Светке? Так ты сейчас к ней лично пойдешь. Сюрприз сделаешь. Она же любит сюрпризы, любит чужие вещи брать без спроса. Вот и ты к ней придешь без спроса. Гармония.
Она схватила его за голое, липкое от холодного пота плечо и с неожиданной силой толкнула к выходу из спальни. Николай, путаясь ногами в свисающих из его рук лоскутах джинсов, покорно побрел по коридору. Он был сломлен. Его привычная картина мира, где жена — это удобная функция, которая пошумит и успокоится, рухнула, погребя его под обломками.
В прихожей он попытался упереться ногами, затормозить.
— Оля, послушай! Ну давай поговорим! Ну перегнул я, ну дурак, признаю! — затараторил он, глядя на входную дверь как на эшафот. — Я куплю тебе новые платья! С зарплаты отложу! Кредит возьму! Ну не позорь ты меня перед людьми!
Ольга молча открыла замки. Щелчок, второй. Металлический лязг прозвучал как приговор. Она распахнула тяжелую входную дверь. Из подъезда пахнуло холодом, табачным дымом и сыростью. Лампочка на площадке мигала, создавая нервную, дерганую атмосферу.
— Купишь? — она резко развернула его лицом к лестнице. — Ты себе трусы новые купить не можешь без моего напоминания, бизнесмен комнатный. Ты унизил меня не тем, что вещи отдал. Ты унизил меня тем, что посчитал меня пустым местом. А пустое место, Коля, не умеет разговаривать и договариваться. Оно умеет только исчезать или вычищать грязь. Сегодня я вычищаю грязь.
С этими словами она со всей силы толкнула его в спину. Николай, не удержав равновесия, вылетел на лестничную площадку. Он едва не упал, чудом ухватившись свободной рукой за грязные перила. Из его охапки посыпались обрезки галстуков и пух, устилая бетонный пол подъезда, как после безумного карнавала.
— Оля! — крикнул он, оборачиваясь. Его лицо перекосило от ужаса и стыда.
На шум открылась дверь соседей снизу. В проеме появилась голова бабы Вали, местной сплетницы. Она уставилась на полуголого Николая, прижимающего к груди кучу рванья, и её глаза полезли на лоб.
— Коленька? — проскрипела она. — А чегой-то вы… закаляетесь?
Ольга, стоя на пороге своей квартиры, красивое и страшное изваяние возмездия, посмотрела на мужа сверху вниз. В этот момент она чувствовала не боль, не сожаление, а невероятную, звенящую легкость. Будто сбросила с плеч рюкзак с камнями, который тащила годами.
— Одежду можешь попросить у сестры, раз он такой щедрый! — громко, чтобы слышала и баба Валя, и соседи сверху, крикнула Ольга. — Скажи ей, что я разрешила! Пусть выдаст тебе свое платье, в которое я якобы не влезаю! Оно тебе как раз будет, вы же теперь одной масти — оба воры и халявщики!
— Ты пожалеешь! — визгнул Николай, пытаясь прикрыться остатками пиджака от любопытных глаз соседки. — Ты приползешь еще!
— Никогда, — отрезала Ольга.
Она швырнула ему под ноги последний «подарок» — его ботинки. Не пару, а только один. Правый. Левый остался в квартире.
— А второй получишь, когда на развод подашь, — сказала она с ледяной улыбкой. — Прыгай, Коля. Прыгай к своей новой жизни.
Она потянула дверь на себя. Николай дернулся было обратно, но перед его носом с грохотом захлопнулось тяжелое полотно. Следом сухо и безапелляционно лязгнул засов.
Ольга прижалась лбом к холодной двери. С той стороны слышались какие-то невнятные выкрики, шарканье босых ног и голос бабы Вали, которая уже начала задавать неудобные вопросы. Но всё это было уже там, в другом мире. В мире, который больше не имел к ней отношения.
Она медленно сползла по двери на пол, прямо на грязный коврик. Посмотрела на свои руки, все еще сжимающие ножницы. Пальцы побелели от напряжения. Она разжала хватку, и инструмент с звоном упал на плитку.
В квартире было тихо. Не работало телевизор, не чавкал муж, не пахло дешевым майонезом. Это была тишина руин, но именно на руинах можно было построить что-то новое. Ольга глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух наполняет легкие. Впервые за долгое время этот воздух был чистым. Она была одна, с пустым шкафом и разбитой жизнью, но, черт возьми, она была свободна. А платья… Платья она себе купит новые. Такие, до которых ни одна «Светка» в жизни не дотянется…
